Аварийная исповедь

Четвертое число, в которое Кир обещал вернуться, наступило безбожно быстро. Мне стоило только моргнуть — закрыть глаза, открыть — и вуа-ля. На улицах стоял запах душистых прогретых абрикосовых веток, а бездомные коты вылезали греть бело-рыжие, черные, серые бока на пятнах света, оставленных рано взошедшим солнцем. Накануне вечером я готовилась. Сложно однозначно сказать, к чему. «Это я…» — и вдруг ком в горле, как будто что-то с сердцем или с желудком, когда уже сильно тошнит, но до рвоты еще не дошло. «Что ты?» — уточняет Кир. Я знаю, что он знает. Я знаю, что он знает, что я знаю, что он знает. Но смотрит на меня с прицельной уверенностью, что я сама это должна сказать. Своим ртом. Чуть ли не по буквам. Один в один как… Тогда он назвал адрес — тот самый центр. Навигатор показывал час езды. Я крепко задумалась, в какое время поехать, ведь на носу висело выступление Лысого. Роясь в календаре, я наткнулась на адрес Сахары, записанный наспех в опаске, что могу его забыть. Следом пальцы скользнули по экрану, и вот я в мессенджере, пустом и одиноком чате, не содержащим даже толику истории, даже того, чем можно было бы утешиться в холодный вечер. Люди, у которых остается переписка, счастливцы. Может быть, если бы у нас с тех пор осталось хоть что-нибудь, может, за все это время я бы ее переосмыслила. Я набрала «Привет» и стерла. Потом: «Слушай», потом — «Это я». В общем-то, я серьезно намеревалась ей что-то написать. Что-то вразумительное и примирительное. Но как птица-заика телефон крякнул входящим сообщением. Неизвестный номер сообщал, что не успевает подъехать к торговому центру, но «будет рад свидеться на приеме», ведь ему «посчастливилось достать билет». Я впустила в форточку апрельский вечер, закурила, отправила оплату за квартиру. Выключила чайник, залила пакетик с крошкой чайных листьев. Задумалась. Нет ничего нетривиального в том, как быстро Кир нашел мой номер. Меня, скорее, интересовало, почему он не сделал этого раньше. Почему не искал встречи, если так погряз в раздумьях о своей матери. Сахара каждой своей клеткой вопила о том, что Киру просто нравится издеваться именно над ней. Что нравится доставать ее, унижать, насмехаться. Что если и есть в мире чистое, ничем не обусловленное зло — то это оно. В глубине желудка что-то подсказывало: она права. Права, что это не возмездие и не справедливость. Что это не искупление, не воздаяние и даже не преступление с его стороны. Это сухая, острая, лютая тяга к уничтожению. Не всякого — только Сахары. Но истина была в том, что я могла сказать о ней ровно то же самое. Что сколько бы она ни изворачивалась, ни била себя в грудь тем, что я-нас-защищала… Сколько бы она ни отстаивала себя, меня или даже Нину… Сколько бы ни ставила точку в вопросе, а кто там на самом деле виноват… Сахаре было приятно даже не то что даже видеть Кира — уже только сладостно было осознавать, что она сделала ему больно, что налила щелочи в открытую рану, что она его ужалила полусмертельным ядом. В свое время им обоим стоило дать крепкую затрещину, посадить в одном классе и мирить до победного. Может быть, может быть тогда… В тот же момент на меня напала саблезубая тоска. Запахло старой-доброй русской хтонью. Я скрипнула зубами. «Это я убила сестру Марию», — так ему и скажу и будь, что будет. *** В то утро, в день выступления Лысого и предположительного визита Кира, я убирала квартиру. Я вычистила стыки в плинтусах, вымыла окна, залила все краны средством от засоров, протерла шкафы сверху и сделала еще кучу всего, что люди часто не делают даже во время генеральной уборки собственных квартир, не то что арендованных. Сошедшие с меня сто потов подсказывали — я нервничала. Хотя день не был необычным. Я столько раз прокручивала драматичную развязку, что, может быть, прямо во время признания разревусь, испытаю катарсис и буду, наконец, готова ко всякому… Но интуиция продолжала твердить что-то невнятное, что-то… Такой конец — слишком хорошо для твоей истории. Подожди, подожди. Будет от чего еще слезами залиться. Не думай о нем — думай о… Потом она замолкала. Я затыкала ее тряпками, стойким химическим запахом, жутким зудом рук, от которого не спасли ни мыло, ни крем. К трем часам я была полностью готова. Тишина звенела, отражаясь от зеркала, в которое я смотрела, как мне казалось, в последний раз. По крайней мере такой, какой выходила из дома. Старой мной. До момента «икс». Но преодолевая квартал за кварталом старых внушительных зданий, я совсем не ожидала увидеть стоящих у входа людей. Вернее, ее. Я вынырнула из-за угла, ожидая встретить очередное рядовое здание с черной массивной дверью, съедающей людей крутящейся пастью. Но две фигуры около входа пригвоздили меня к месту. Лысый болтал с Сахарой, изощряясь в пантомиме. Она хохотала, махала рукой у носа, если он выдыхал дым недалеко от ее лица, и переминалась с ноги на ноги, кутаясь в куртку. Даже издалека я поняла, что она в платье. Туфли делали ее выше. В ушах золотились изящные сережки, подчеркивающие шею. Значит, она пришла сюда производить впечатление. Значит, она знала, что Кир будет здесь. Я хотела поговорить с ним наедине. Я хотела избавиться от требовательного сахариного «Ну!» над своей головой, которое принуждает врать под присягой. За те пару десятков метров, что я шла к ним, я закипела. — Привет! — Лысый даже на месте устоять не мог. Руки его жили отдельно от тела. Ему бы эту энергию, да в ломанные движения кистей вокруг микрофона. Но он расставил руки будто для объятий, хотя мы так и не обнялись. — Ты вся в черном, — скептически продолжал он. — Мрачное настроение, — проговорила я, взглянув на Сахару. Золотые переливы ткани поддерживали ее теплую красоту. Она, наверное, приняла это на свой счет и сжала губы. От приступа злости мне стало стыдно. Я тут же перетекла в режим «Ну что ты, что ты… Разве я могу на тебя злиться? Это день такой… Я сегодня вся как струна… Ведь, ты понимаешь, сегодня… Тот самый день…» — У нас еще минут двадцать, — продолжал Лысый, — на входе пропуски выдают, но это быстро. Я вот с Сахарой обсуждал, что будем делать после. Вон там есть бар с музыкой. Мои ребята тоже там будут. Пойдешь с нами? — Живой музыкой, — поправила Сахара, аккуратно на меня взглянув. — Гитара, еще что-то… — Рок, ты вроде любишь? — уточнил Лысый. — Отечественный, — улыбнулась Сахара, и этой улыбке я сдалась. — Ты могла позвонить. Написать. — Могла, — мягко подтвердила она. — Жалею, что не стала. Лысый посмотрел по сторонам, как обычно это делают люди, понимающие, в какой неловкости оказались. Прочистил горло и закурил другую. Кашлянул. — Не кашляй, Лысый, — с насмешкой произнесла Сахара. — Иногда лучше сказать что-то трогательное, даже если при свидетелях. — А кто против-то? — он пожал плечами, выкинув старый окурок куда-то в район мусорного бака. — Напротив, счастлив за нее, — он кивнул в мою сторону. Я в очередной раз подобрала окурок с земли и кинула в мусорник. — А за меня? — возмутилась Сахара. — С ноткой обиды. — Обижаешься? На что? — Только не хватайся за сердце, — Лысый перешел в режим прищуренных глаз, пониженного голоса и медленных усмешек одной половиной рта. — Ну что за глупости, — смеялась Сахара. Ей-богу, если бы я не знала того, что знаю, я бы с отчаянной уверенностью кричала, что они флиртуют. — Так ты пойдешь? — спросил Лысый у меня еще раз. — В бар. — На гитару, — поддержала Сахара. — Я не знаю, — пространно ответила я. Как всегда бывает с тем, кто перегрелся от ожидания, я не могла представить, что через час-другой в эту же дверь войдет Кир и у нас состоится разговор, от которого я бежала десять лет. — Что с твоими руками? — Сахара повертела мою руку в своих. — Да мелочи, просто убиралась. — Никогда не надевает перчатки, — встрял Лысый. — А ты откуда знаешь? — нахмурилась Сахара. — У нас длинная история. — Поподробнее. — Сахара, — начала я, — ну это несерьезно… — Что значит «несерьезно»? — глаза Лысого округлились. — Дружба дружбой… — загадочно протянула Сахара. — Нет, конечно, не в этом смысле, — отвечал Лысый, но вдруг эту болтовню, как сабля шею, разрубил вскрик моего имени. Низким голосом, который я узнала с первой секунды. Который я узнала и тут же засомневалась в себе — да разве после стольких лет… Голос, идущий на распев вверх. Грубоватый, забытый, едва знакомый. «Уна» — прозвучало через всю улицу ни то вопросительно, ни то с восклицанием. Лысый и Сахара замерли. Крик ударил мне в спину, и я медленно обернулась. Еще до того, как я услышала сахарино «Это еще кто?», еще до того, как я осознала, что мне стоит быть сдержаннее, и даже до того, как я четко произнесла в голове «Марат», мои ноги, совершенно не слушаясь здравого смысла, пустились в бег. Я знала, что это не мой отец. Что мы не были прямо уж чтобы близки. Я все знала. Но ведь и он знал. Знал, что я ему не дочь. Знал, что я не испытываю к нему незыблемых детских чувств. И все же он узнал меня со спины, окрикнул. Окрикнул быстрее, чем успел подумать, какого качества эта идея. Раскинул руки, сотворяя из них неуклюжий периметр, в который я бросилась, стоило только яркой вспышке воспоминаний проплыть передо мной. Не столько о матери или ее доме. А о том, как он изо дня в день показывал, что о домашних можно заботиться. Как по-своему оберегал от одноклассников. Как защищал от матери из-за ситуации с подаренной Сахарой книжкой. Я ошалела. Пробежала всего-ничего. И врезалась в его могучее тело, растворяясь, как капля падает с высоты в гладкое озеро. Марат сильно постарел, казалось, что стал больше. Но обнял меня так, будто все это время ждал связи. — Боже мой! — радостно пробасил он. — Думал, не ты, а ты! Через секунду объятий до меня дошла неловкость ситуации. Я отстранилась, стыдясь порыва радости. Хотя он продолжал улыбаться, я притормозила. — Поверить не могу, — вежливо ответила я. — Очень рад видеть! Тогда же я поняла, что он стоит в компании каких-то людей. — Это… Это мои друзья, — он обвел рукой скоп людей, пару мужчин и пару женщин, которые с натянутыми дугами бровей и интересом наблюдали сцену, — я потом тебя с ними познакомлю. Расскажи лучше, как ты, где ты? Что с тобой? Так и не вышла на связь с матерью… Я, то есть мы, тогда… Он отвел меня в сторону, несуразно пытаясь сказать, что переживал. — Все хорошо, — я улыбнулась. — Все правда хорошо. А мама… — Мы развелись. Расстались, — поправился он. — В том же году, как ты уехала. Марат нахмурился. Похлопал себя по карманам, как обычно делаю я, когда нервничаю, а под рукой не находится зажигалки. Поэтому я предложила ему свою. — Ты не пыталась с ней связаться, — сказала он. — Она… — Не переживала, — уточнила я. — Я знаю, что нет. — Она была не той матерью, которую ты заслуживаешь. — Ну… — я повела плечами. Конечно, он не знал, чего я заслуживаю. Думал обо мне лучше, чем стоило бы. И все же — все же я видела в его глазах точки света, которые мне рассказывали, как этому человеку хочется продолжить диалог. Пусть не здесь и не сейчас, но без умирающего зуммера телефона звонка с прощанием. Чтобы был в мире кто-то, кто есть после. Чтобы что-то оставить после себя — ведь если не гены (а у Марата не было детей), то хоть доброе слово, память о песнях и мелодиях в ком-то, в ком это не умрет. — Я здесь тоже с друзьями. Вот тот лысый это… Ваня. Рядом — Сахара. — Сахара, — Марат нахмурился, что-то припоминая. Когда на его лице отразилось озарение, я поддакнула: — Да, та самая. — А ты?.. — Что-то вроде концертного директора или личного ассистента. Лысый поэт, арендую для него сцены, раздаю листовки… — А не хотите зайти после ваших дел? — он ткнул толстым пальцем в другую от себя сторону. — Мы там сегодня выступаем… Живая музыка, пение. Если у тебя, конечно, есть время. — Конечно, есть, — молниеносно отозвалась я. Мы помолчали несколько секунд. Внутри меня что-то пело, веселилось. Как так вышло, что четырнадцать лет проведенные с моей родной матерью, каждый день превращали легкую зазоринку между нами в непереходимую пропасть с препятствиями. А пару месяцев лета, проведенные под одной крышей с неизвестным мне Маратом, создали устойчивую веру в то, что ему можно доверять? Ни мать, ни отец не давались мне так легко, как Марат. Он стоял там передо мной, обескураженный, как по голове огретый, и приговаривал, что важно не потерять связь, что он бы с удовольствием со мной общался. И со мной, и с Сахарой. И что он должен познакомить меня со своей женой, что я ей обязательно понравлюсь. Что, вообще, стоит общаться, если у меня, естественно, будет желание. Что он все понимает, что он не отец и что наше знакомство длилось недолго, но что все это не имеет значения, если я, такая взрослая и умная девушка, согласится иногда встречаться на его музыкальных вечерах или где мне понравится. Все это — необъяснимая череда чудес. Он говорил и говорил, а я соглашалась и соглашалась. Пусть будет ужин в следующую пятницу. Пусть он приводит жену. Конечно, я зайду на его концерт. Разумеется, я буду с ним общаться. Марат — теплая печь в доме, когда за окном сыплет снег, запах травяного чая перед сном, немного грустная, но мелодичная гитарная трель у костра. Мы обнялись еще раз. — И Сахару бери! — крикнул он напоследок. Я кивнула и вернулась ко входу. — Куда? — Сахара тут же навострила уши. — Это кто? — спросил Лысый. — Я и подумать не мог, что ты с кем-то общалась до меня. Я обещала рассказать попозже. Хотя Сахаре я вскользь упоминала о нем, не знаю, узнала ли она в нем того «парня моей матери», который очень беспокоился, что я не хочу идти на выпускной. *** Мы вошли в здание втроем. Каждый шаг сбавлял громкость окружающей суматохи. Я с Лысым тут же свернули к гримеркам. Сахара прошла в зал. В руки мне дали стопку бумаг на подписи. Но буквы плохо складывались в слова. Я видела только его лысую голову, которая то тут, то там общается с разными людьми. Все думала: а если Кир подойдет к нему, и тогда я буду смотреть на них, сюрреалистичных, отдаляющихся. Ведь теперь в каждом черном пиджаке я искала Кира. Почему я решила, что он будет в черном костюме, мне сложно ответить. Я просто была уверена, что у него нет другой одежды. Что он приедет на дорогой массивной машине и будет чем-то отдаленно напоминать симбиоз Космоса и Саши Белого. Что он будет говорить короче, чем раньше, но с той же тягой наполнять простые мысли обилием филологических изысков. Я ударилась об угол стола и поставила на колготках зацепку. Выпила кофе, и он сработал против меня холодной дрожью в руках. Я посмотрела на часы — было без нескольких минут четыре. Но прошло пять минут — и вот уже шесть часов. Стрелка неслась вперед, а цифры в телефоне будто кто-то поставил на открутку. Они менялись со скоростью автокатастрофы. Кто-то в зале чихнул. Кто-то разбил бокал. В белом просторном помещении сновали хорошо одетые люди, белые воротнички, официанты в черных жилетах с подносами. Бокалы с тонкими талиями качались в томных кистях дам с тонкими талиями. Кое-как одетые поэты, писатели и художники смотрелись, скорее, экспонатами, чем самоцелью. Будто люди, у которых есть деньги на спонсирование их творческих проектов, покупали их самих, а не их работы. Будто хотели подчеркнуть не то, что они такое любят, а то, что они такое могут. — Ярмарка тщеславия, — пробубнел над моим ухом Лысый, с презрением зыркая на публику в зале. — Посмотри, какие они вылизанные, кучка снобов. Просто выпендриваются друг перед другом тем, как они якобы глубоки, а на самом деле… — Лысый, Лысый, — я притормозила его, — если тебе дадут денег, выпустишь сборник, получишь бюджет на рекламу… Может, запишешь ролик. — Я не продаюсь, — сухо отметил он. — Тебя и не покупают, покупают твои стихи, — мрачно заметила я, сама себе не веря. — Я не думал, что мне придется веселить публику, у которой на лицах такие сложные выражения, как будто еще чуть-чуть и полезет просветление… — Там Сахара. Читай ей — не им. — У нее слишком виноватое лицо. — Виноватое? — я уцепилась за это слово, как за веточку, которая бы вытащила меня из водоворота мыслей о Кире. — Видимо, она тебя обидела? Не знаю. Ну, смотри. Лысый ткнул в Сахару, которая качалась между углами залы, как потерявшаяся лодка. Она казалась вырванной из контекста, задумавшейся, напряженной. Наверное, она тоже ждала Кира. Но при всех прилагаемых усилий ни одно из них так и не достигло в тот вечер его лица. — Она тоже нарядная. Но глаза все выдают, — пояснял Лысый. — Ненавижу ловить в человеческих глазах сытую стылость. Когда слой жира уже так велик, что до чего-то живого и настоящего не добраться. — Здесь не все такие. — Не все — но те, которые могут что-то решить. В голосе его звучала обида напополам с разочарованием. Как и в голосе всякого глубоко творческого человека и даже способного к искусству, когда тот узнает, что за пределами искусства есть жизнь. Что, вернее, только за его пределами она и начинается. Пока Лысый разочаровывался в его сегодняшней публике, я следила за Сахарой. Стояла у входа, где туда-сюда сновали официанты, и не могла отдать себе отчета: она нервничает перед встречей с Киром или она, как сказал Лысый, чувствует себя виноватой? До начала вечера оставались считанные минуты. Он обещал продлиться часов до десяти. На сцену стали постепенно выходить те, кто себя презентовал. Художники и дизайнеры готовили презентации, писатели и поэты зачитывали отрывки из своих произведений, режиссеры показывали черновики. Я сидела все в том же месте, глядя, как Сахара заняла стул подальше от сцены. Совсем будто актовый зал в интернате, когда она старалась занять место не близко и не далеко от сцены. Потом она перекинула ногу на ногу и во время, пока кто-то вещал со сцены, печатала сообщения. Или не сообщения. Не знаю. Лысый ворчал и был недоволен. От этого выступил из рук вон плохо. Забыл несколько строчек, придумал их на ходу и не попал в свой же простенький дактиль. А когда выступал во второй раз, то уже успел выпить шампанского и послал со сцены всех «снобов и ожиревших фофанов». Я испытала легкий стыд и отругала его, как только он зашел за сцену. Но публика налилась возбуждением, одарила его овациями до чесотки в ладонях и, вообще, сочла его словесную отрыжку за неплохой перфоманс. «Это то, как они и должны были отреагировать», — горько сообщал он, начиная дебоширить. Давно я не видела его в злорадном настроении. Но кроме этого я ждала. Ждала Кира. Скрипа двери или его туфлей. Вежливое «кхе-кхе» или внезапную руку на своем плече. «Привет, Уна», — голосом ледяным, как октябрьская изморозь, и уверенным донельзя. Поэтому, когда мой телефон завибрировал, от напряжения я подскочила со стула. Но это была Сахара. «Можем выйти?» Я взглянула через весь зал на нее. Она сдержанно помахала телефоном в сторону коридора. Я покачала головой: «Через пятнадцать минут конец, потом часть номинации. Я не могу это пропустить. Что случилось?» Сахара вздохнула, почесала себя по шее. «На пару слов». И глядя, как я мнусь, быстро затыкала по клавишам: «Ну тяжело тебе что ли мне три минуты уделить. Буду ждать в коридоре». Я вышла в коридор с другой стороны. Сахара ждала меня у туалета. — Что срочного? Хотя я старалась напустить на себя безразличный вид, тревожность из раза в раз возвращала меня в мысль о Кире. Что он мог ей написать? Что сказать? Почему не приходит? В конце концов, почему, за пару секунд до конца, начинает происходить все это? Дружба с Лысым вдруг становится родственной, внезапно появляется Марат со своими планами на будущее, Сахара кажется близкой и осязаемой. А мне — только вертани барабан и спусти курок. — В коридоре об этом говорить — идиотизм, — сообщает она и заходит в туалет. Я почему-то оглядываюсь, и только потом следую за ней. Туалет оказывается целой комнатой с диваном, крупными раковинами и кабинками. Пара девушек болтает, сидя на диване. Сахара кладет свою сумку около раковины. Включает воду. Моет руки. Наверное, просто так. Потому что теперь она не курит, а нервная энергия все еще копится в самих ладонях. — Я просто хотела сказать, — начинает она и сердито смотрит на девушек на диване. Они отвечают ей таким же взглядом, хотя их уши — я видела — тут же стали краснеть от интереса, что она такого хочет рассказать. — Что? — спрашиваю я шепотом, подавая ей салфетки. Послышался звук смыва. К девушкам на диване подошла третья. Обменявшись еще одним косым взглядом с Сахарой, те хлопнули дверью. — Секунду, — сказала она. Быстро прошла мимо кабинок, поочередно открывая каждую из них. — Что случилось? — нервно во весь голос спросила я. Она возникла передо мной, тяжело смотрящая прямо в глаза. — Это глупо, — прямо сказала, — я знаю. То, как я отреагировала. Кир выводит меня из себя в пару секунд и очень тяжело держаться, Уна. Особенно теперь, когда мне есть, чем ответить, но и когда есть, что терять. Поэтому я могу наорать или еще чего хуже… — Я знаю, — отозвалась я и сразу расслабилась. Никакого тайного послания. Только Сахара, которая так и не научилась извиняться без нарастающего темпа лавины. — Я даже не знаю, во имя чего я тебе это говорю. Я бы хотела извиниться, но ты как будто и не обиделась. Раньше ты всегда обижалась типично. И обиды твои были мне понятны — ходишь и винишь себя во всем подряд, закрываешься, надуваешься. Но сейчас ты ничего не написала, просто ушла, уставшая, расклеенная. Я тебя и не видела никогда такой. — Сахара. — У меня такое чувство, что я тебя беру в руки, а ты рассыпаешься. Я все думала: я тебя не совсем такой знала. Да, и ты меня не такой знала. Но теперь я ума не приложу, как с тобой обращаться. То ты просто уходишь, сегодня — стоило меня увидеть — ты как будто коркой ледяной покрылась. — Сахара. — Я тебя тут ни о чем не умоляю, не думай. Я рассчитываю только на твою честность. Только прошу, не надо сантиментов, все-таки не первый день знакомы. Просто скажи мне прямо: ты не хочешь меня? В своей жизни, — торопливо добавила она. Сахара задавала мне вопросы, которые совершенно не шли в контакт с тем, что происходило в действительности. Разве показала я хоть как-то, что могла не хотеть ее в своей жизни? Разве дала ей повод думать, что она может быть не желанной? Но и в то же время — разве есть хоть одно основание полагать, что мы возможны, если, как я предполагала, она знала, что сегодня должен появиться Кир? Пауза затягивалась. Волнительная одушевленность на ее лице с каждой секундой грубела. Не находя подходящих слов, я была близка к грани, когда она воспримет молчание за отказ, и тогда уже будет ничего не вернуть. Но слова, из-за их обилия и бессилия, копились мертвецами. Они перегнивали и теряли силу прямо в горле. Разлагались еще до того, как я составляла их в предложения. Может быть, я обманываюсь. Может быть, простого «да» хватило бы. Но вместо ответа я ее обняла. Обхватила руками, как заключающая в сети. Протиснулась головой на ее плечо. Легко поцеловала ни то в спину, ни то в шею. Сахара была всего лишь человеком, но у меня в руках она оказывалась плотом, страховочной веревкой, с ней мне выпадала пустая камора из пяти заряженных, а выстрел оказывался холостым. — Сахара, — тупо повторила я, распадаясь до базовых цветов. Через мгновение на моей спине тоже оказались ее руки. Но только на мгновение. Она скользнула ими, будто слетела шаль или шарф. И уже через секунду она заключила мое лицо в ладони. Каждый раз, когда она так делала, я закрывала глаза. Ей всегда хватало сил на прямой взгляд, а я от него краснела, плавилась, как кусок масла. Жар подступал к щекам и тогда. Но в тот раз Сахара не попросила открыть глаз. Она нежно провела большими пальцами по лицу, и я знала — предвидела — что за этим последует. А потому погрузилась в поцелуй, как в путешествие с плавным лавированием в пространстве. Меня подбросило, как если бы самолет резко пошел вниз. Тело приятно отяжелело, но в голове возникла легкость, какой я давно не ощущала. Как когда впервые пробуешь наркотик. Вокруг все затопила тишина. Только ее близкое дыхание и треск слюны остался звоном, прямо попадавшим в дребезжащее сердце. Сахара была медленной и основательной. От ее юношеской жадности остались глубина и обстоятельность. Она писала поцелуй жирными мазками — достаточно яркими, достаточно длинными. Оставалась мягкой феерией на кончике моего языка. Оставляла влажные звезды на губах, щеках и мочках. Мне вышибло мозги. На секунду она остановилась, и мы встретились взглядами. Ее губы стали больше, опухли. Тогда на меня впервые за это время посмотрела моя Сахара. Та теплая, сонная, любящая потерянная память. Она вынырнула из самых приятных, самых больных из-за этого воспоминаний и оказалась реальной, тактильной, пылающей. Я уперлась в столешницу раковины. Сама не заметила, как колено Сахары протиснулось между моих ног, сминая юбку, и крепко уперлось в тумбу. Между нами не осталось расстояния. Она отрывисто коснулась моих губ и тут же поцеловала в шею. Я что-то промычала в ответ. Но Сахара двинула ногой, подсказывая, что мне стоит двигаться, и я поняла, как именно она хочет поговорить. — Тут не лучшее место, — выдохнула ей в ухо. Она подняла пьяные глаза и не отвечая продолжила меня целовать. Я думала: если со мной происходит Сахара, значит, я все-таки сделала в жизни что-то хорошее. Может, что-то существенное в чужой жизни. Если я в своих руках держала столько любви, сколько, как оказалось, испытывала к ней, значит, все было потеряно не до конца. Платье Сахары было совсем легким. Совсем не подходящим для кого-то, кто гуляет в апреле. Мне хватило трех ловких движений, чтобы расстегнуть золотистые литые пуговицы на ее груди и понять, что нижнее белье для такого наряда излишне. На ощупь Сахара оказалась как угли, но вдруг почему-то замешкалась. Остановилась на секунду, придержала мои бедра, хотя к тому моменту это уже было непросто. Приложила руку к моему лбу. На выдохе выдала: — Все в порядке? Ты сильно раскраснелась. Не помню, сказала ли я «да», но мгновением позже уже пробовала на вкус ее шею. Наверное, она считала это чем-то вроде прелюдии — руки ее оторвались от опоры на раковину сзади меня и стали с усилием искать под слоями юбки, водолазки и кофты границу, где на талии заканчивались колготки. То, что это происходит в туалете, больше не имело значения. Все, вообще, значение имело гораздо меньше. Дадут или не дадут Лысому грант, приедет или не приедет Кир, что вообще последние десять лет происходило — все было тусклым и матовым на фоне живой Сахары с опухшими губами. Но «история всегда повторяется». Сахара вдруг вздрогнула и выпрямилась, оторвавшись от меня. В следующую секунду, выглянув из-за ее плеча, я увидела совершенно ошалевшую девушку в дверях. От шока она постояла несколько мгновений, набрала в рот воздух и не издала ни звука. Потом уронила тихое «извините» фальцетом и вылетела из туалета. Сахара повернулась ко мне и вдруг смех сложил ее пополам. От этого я тоже засмеялась. — Представляю, как она будет это рассказывать своему спутнику! — История для любых вечеринок, — поддержала я. Я поправила одежду, вытирая губы. Мне понадобилось какое-то время, чтобы прийти в себя. Опереться о раковину, помыть руки, похлопать себя по щекам. Сахара рядом делала тоже самое. — Может, и была правда в твоих словах, — хихикнула она. — Тут действительно не лучшее место. Она заливалась румянцем, поправляла одежду и, улыбаясь мне, тут же смотрела вниз. — Тебе очень идет это платье, — сказала я, не отрывая от нее глаз. Теперь настала моя очередь ее смущать. Сахара быстро на меня посмотрела, потом — на себя в зеркале. Что-то проворчала, что все это обертка, мишура и блажь. Потом выдохнула. Коснулась моих губ своими и сказала: — Пойду в зал, иначе одетой ты здесь не останешься. Это и, правда, было смешно. Сахара подмигнула, и дверь за ней хлопнула. Я вернулась в зал через несколько минут. Лысый дремал в дальнем кресле. Я села на свое место, где по больше части располагался обслуживающий персонал. Сахара сидела, перекинув ногу на ногу, и смотрела на сцену, жуя губу. Через несколько рядов от нее сидела девушка, ворвавшаяся в туалет, и пялилась на нее так же, как и я. Взгляд случайно скользнул по входной двери. Галлюцинация Кира встала в дверях туманом и растворилась. Может быть, все не будет кончено, когда он узнает. Может быть, еще есть шанс удержаться за жизнь в ее лучшем из возможных на сегодняшний день вариантов. Но надежда — восьмой смертный грех, самый жестокий из них, их серый кардинал. До конца того вечера я смотрела на Сахару и ловила искры от ее взгляда. Было сложно представить жизнь, в которой над нами не дрожит секущая монашеская рука.