Аварийная исповедь

Лысый ничего не получил. Когда даже в заключительной речи ведущего не прозвучало ни буквы из его имени, фамилии и псевдонима, он воодушевился. Выпил за это еще бокал, а потом от души разбил его о стену. Сахара удивилась накалу экспрессии. Уточнила, не нужна ли мне помощь. Но работа с творческими людьми — это убирать за ними осколки и подбирать за ними окурки, чтобы когда-нибудь Северная Корея в душе незнакомого читателя победила Южную. Лысый тут же растаял в любезностях. Приклеился к Сахаре с убеждениями, что все хорошо. Ему не нужна была помощь — какая, о чем она, вообще, говорит? — ему нужен только хороший вечер, музыка и танец, если Сахара согласится («С тобой, Уна, танцевать не буду, не обессудь»). На выходе его ждали друзья. Я не знала их, но этого было и не нужно. С первых секунд неизвестные лица, одухотворенные и поэтически предрасположенные, улыбались мне во все рты и приглашали кто куда: на свои концерты, квартирники, открытый микрофон. Как будто им хватало того, что я подруга Лысого. Как будто хорошего отношения к нему хватало, чтобы расширить его и на меня. Этой оравой мы не прошли и трех шагов, когда я увидела у входа в бар, где обещал выступать Марат, Риту. На всякий случай я осмотрелась: Кира по-прежнему не было. Номер, с которого он писал, был более не доступен. Звонки упирались в робота, сообщавшего, что номер не обслуживается, а сообщения тут же подсвечивались красным восклицательным знаком. Когда мы подошли к бару, Сахара сказала ей: «Привет, Маргарита». Это что-то значило — она изменилась в лице. Не сильно, просто расслабила мышцы, выровняла брови. Не стала злой, грустной или разочарованной — но тень одушевленности растворилась. Рита повернулась ко мне с дежурной улыбкой и тут же под локоть отвела Сахару вбок, что-то нашептывая на ухо. Бар оказался довольно большим с крупным танцполом. Хотя я не собиралась танцевать, куча тел, пластичных и не очень, двигались под музыку ни то из самолюбования, ни то из удовольствия. Пока Лысый налегал на бар, я выцепила глазами Марата. В своем квартете он был басом. Марат помахал мне рукой и приложил ее к сердцу, как обычно делают из благодарности. Некоторое время Сахара болтала с Ритой в стороне. Периодически я смотрела, как они разговаривают. Сахара развалилась на кресле, то внимательно глядя на свои руки, то пристально смотря на Риту. Рита же перекинулась через стол, оперлась о него локтями и напрягала голос. Я видела это по венам на ее шее, по движениям рук — они шли вслед за ее словами, поддерживали интонации. И хотя я не слышала, что она говорит, мне казалось, что она что-то объясняет Сахаре, будто отчитывает взрослого ребенка, требует. Жесты кричали недовольством. Но Сахара оставалась статичной, невозмутимой. За полчаса компания, в которой я была, ассимилировалась. Я приняла два угощения от Лысого и выпила виски с колой. Посидела у бара и за столом, который забронировали друзья моего поэта. А когда пошла за следующим коктейлем с едва заметной легкостью в ногах, посмотрела в телефон. Стоило мне сделать глоток, как он ледяной тростью застрял в горле. Несколько пропущенных сопровождало сообщение: «Набери в течение двух часов, пожалуйста». Я струхнула. Наверное, так чувствуют себя люди, идущие в адреналиновый опыт. Сколько ни планируй, сколько ни представляй — за шаг до, смотря прямо в глаза тому, что предстоит делать, в желудке все дрожит. Я осушила стакан залпом. Сдержала порыв вернуть выпитое обратно. Я накинула куртку и вышла на улицу. С того момента, как Кир прислал сообщение, прошло всего четыре минуты. Я набрала номер и прислонила трубку к уху. Даже гудки не успели пойти. Спустя кратчайший миг появилось шуршание и… Разве это с тобой я когда-то дружила? — Привет, — раздалось на том конце провода с гораздо большим участием, чем когда он здоровался с Сахарой. — Прости за путаницу с номерами, нет возможности дать мой личный номер. Это связано с Сахарой и ее… некоторыми навыками. Но… Все еще привет, Уна. — Привет, — отозвалась я на тираду, хотя и без нее отдаленно понимала, в чем дело. — Прости, у меня никак не получается вырваться. Кажется, сегодня я так и не доеду до твоего вечера. — Разумеется… А когда у тебя будет время? Я услышала его улыбку. Потом недолгое мгновение он молчал, и, наконец, ответил: — В ближайшие дни. Я не уверен, когда точно. Сейчас все очень напряженно, плотно. Как твои дела? — Ясно. Я не отвечала на его вопрос и смотрела в темное небо. Россыпями звезд оно смотрело на меня в ответ. Хотела бы я отыскивать сложные созвездия, сидя на какой-нибудь лавочке, прицеливаясь взглядом вверх, спотыкаясь им о расцветшие белым почки черемухи. С улиц ярко струился свет, шумели машины, стучали каблуки столичных жителей. Все было не так уж и грустно — просто по-другому. Я остро ощутила реальность. Мне больше никогда не стать семнадцатилетней. Больше не вернуть ни ту явь, ни те переживания, загонявшие меня одновременно как в тремор и смирение, так и в нарастающее возбуждение от тайной связи с Сахарой. Я сильно выросла, страшно изменилась. Очень устала и цеплялась за надежду, что все еще можно как-то решить, сильнее, чем я могла бы подумать, что я вообще способна. Но Кир держал телефон с другой стороны радиопотока. Такой же повзрослевший, такой же уставший и такой же надеющийся. Мне кажется, на всяком пути есть своя точка невозврата. Перейти ее — не заметить ничуть. Но оглянуться назад — и застать себя другим человеком. С отчаянной тягой помолодеть, в диких попытках себя изменить, вернуть до заводских настроек, и, конечно, провалиться. Я смотрела тогда в апрельское небо и была совершенно не тем человеком, который разговаривал с Киром в последний раз десять лет назад. Оттого-то и привычка думать самой о себе в ключе, что я плакса и виновница всего, вдруг дала о себе знать. То была просто привычка — не реальность. В реальности я обнаружила себя депрессивной кошкой, когда-то обиженной людьми: никого не подпускать, никому не рассказывать, ни с кем не делиться. Зашиться в кокон, в котором можно вариться хоть сто лет, и там, пока не раздастся звонок от Кира, там-то хоть вечность предаваться самобичеванию. Но вот и он — настала пора вылезать. — Ты сказал, что нашел кости своей матери, — ровно сказала я. С неуместным доверием Кир ответил: — Да, ты слышала? Да. Представляешь, я только и… — Я знаю, что ты обманываешь Сахару, — перебила его. Кир тут же замолчал. Потом издал: — Вот как. — Да, так. Наверное, ты понимаешь… Наверное, ты понимаешь, что я хочу сказать… Язык распух от напряжения. Казалось, что все вокруг затихло, и только кровь шумела в ушах, в самих висках, во лбу. Сейчас. Это случится прямо сейчас. Я набрала в легкие воздуха. — Стой, — жестко перебил он. Тут же поправился: — Прости, но об этом не по телефону. Я понимаю, что тебе есть, что мне рассказать. Я просто не хотел тебя вмешивать в это. Думал, что с Сахарой мы разберемся сами. Но, как видишь, она добралась до тебя первой. — Нет, все совсем не так… — Я могу понять, почему ты ее защищаешь… — Вряд ли. — …но пока стой. Все равно все уже случилось. Пару дней до личной встречи не изменят того, что произошло десяток лет назад, правда? — Если ты так говоришь, — через время ответила я. — Как мне узнать, что ты готов встретиться? — Я наберу, — ответил он. — Спасибо, что ты готова мне все рассказать. — До встречи. Раньше, после смерти сестры Марии, я чувствовала себя лицемерной дрянью каждый раз, когда Кир говорил мне что-то хорошее или подбадривающее. Но в тот день… В тот день лицемерной дрянью оказался он. Почему его дела были важнее правды о матери? Почему он, все это время насилуя себя мыслью «А что случилось?», преследуя Сахару, как натасканная ищейка, не помчался сломя голову в мою сторону? Почему не вопил, еще не добежав: «Правда или жизнь!»? Смогла бы я, маринуемая страхами и виной столько лет, попросить гонца с истиной подождать пару дней, пока мне не будет удобно выбраться из плотного расписания? Шумы окружающего мира вернулись на свои места. Я вдохнула поглубже. Если пара дней для него ничего не значит, что я делала все эти годы, ежедневно распекая себя за его сломанную судьбу? Кир вышел из нашей истории отнюдь не слабаком, не раненной ланью, которой я его представляла. Когда-то давно он был моим другом — тогда совсем юношей, с мечтами, которым не суждено было сбыться. Кир грустил, что станет «обыкновенным человеком». Грустил, что не будет в его жизни подвигов, какие бывают в литературе для подростков до двадцати лет. Грустил, что мир, вообще, несправедлив. Что с ним не случится любви как в романах, что мировое внимание не будет приковано к его выносливости, что он не станет ни художником со сложной судьбой, ни писателем с тайной любовной связью, ни музыкантом с душевными перипетиями. Грустил, но не более. Я гнала от себя мысль, что столько лет запрещала себе жить и готовилась к тому, чтобы предстать перед судом людей, которым, как оказалось, даже не было до этого срочного дела. Гнала. Была в этом нотка неблагодарности. Надменности. Но осознание того, что ни один из них по-настоящему не был заинтересован в истине, было разбужено. Я с трудом представляла теперь даже его лицо. Каким глазам я буду признаваться в убийстве? Тем страдающим, потерянным, одиноким глазам растерянного юноши, блуждающего по зарослям травы вблизи интерната? Или жадным, рыскающим в поиске поживы, яростным глазам браконьера? Тот разговор был как удар прохладной воды в лицо. Он подействовал на меня отрезвляюще. Время прошло не только для меня. Но только я была сосредоточена на том, что сделала. Вернее, на том, что произошло, и больше — на том, как это повлияло на живых людей. На том, что им пришлось тяжело, бедно и сложно из-за моей оплошности. Ведь сестра Мария, даже будучи мертвой, сидела на моей шее, обвив лицо руками, и подсказывала: в ту сторону смотри, в эту — не смотри. Я зашла в туалет и ладонями, омытыми в холодной воде, коснулась шеи. Поправила короткий язычок черной стрелки, наспех нарисованной на верхнем веке. Выдохнула. Потом словила на себя на компульсивной чистке собственной водолазки, хотя на ней не было ни пыли, ни шерсти. Выдохнула еще раз. В груди все горело. В нем боролись чувства несправедливости, обиды и вины. Гнева и любви одновременно. К обоим. Я не могла винить Сахару за то, что она делала с «бедным» Киром. Как не могла винить его за то, что он делал с ней. Я больше, вообще, не могла ничего судить. Каждая мысль упиралась в тупик из «но». Я блуждала где-то между закатом и пустотой — совсем как в периоды бессонницы. Для них у меня не было ни одного однозначного «Виновен!», но было — для меня самой. Все, чего мне искренне хотелось, — расставить все точки над и. Чтобы больше не возвращаться в ту пучину, из которой я себя годами достать не могла. Чтобы все всё узнали и действовали, исходя из правды. Изыщи меня, накажи, посади, ударь — не знаю. Что угодно. Пусть это только закончится. Может быть, если все закончится, может быть… Я прикрыла глаза рукой. За закрытыми веками было живописно. Передо мной рисовались южные берега. Сахара, облаченная в клетчатый плед, читает на веранде. Картинка из американского фильма, где главный герой — успешный психиатр, а его жена — писательница бестселлеров. Мечта, достойная горькой усмешки.  Вытерев руки о шею еще раз, еще раз сняв с себя невидимые пылинки, я вернулась в зал. Приняла решение не говорить Сахаре о том разговоре. Промолчать, потому что ничего, кроме скандала, это не принесет. Она раскраснеется, разозлится, может быть, раскричится. Она перейдет в режим боевой готовности, ударит по столу, погрузится во мрак. Свежий воздух снаружи минутами ранее напомнил мне, что уводить ее от тени убийственных мыслей, — единственно возможная для меня стратегия. Что напоминать ей о ненависти в ее душе — пытка. Какой она могла быть… Светящейся, персиково-сладкой, будто в точках проникающего сквозь балдахин солнца. Я еще хранила дыхание Сахары на своей мочке с прошедшего концерта. Дымку тяжелого возбуждения, когда она балансировала между «нет» и «спросить, хочу ли я ее в своей жизни». Я не могла утопить это в очередном разговоре о Кире. Не тогда. Стоило мне ступить в зал, я подошла к друзьям Лысого. Они суетились. «Его тошнит», — сообщили мне. Но не успела я и шага ступить от столика, как увидела что-то, чего мне не стоило. Не надо было быть гением, чтобы понять, что между Сахарой и Ритой было по крайней мере что-то. Но даже зная об этом рационально, я предпочитала не думать об этом эмоционально. Потому что я тут же ощущала тысячу иголок, щекочущих мое сердце. Да ты гляди — это совсем не больно. Не больно. Не больно! Стоит только им остановиться — тогда только и замечаешь пятна крови. Сахара стояла, видимо, собираясь уходить от того места, где они сидели. И Рита стояла прямо рядом. Теснота между их лицами. Что ты собралась делать… Отвернись, отвернись, отвернись. Не можешь двинуться — закрой глаза. Не можешь закрыть глаза — расфокусируйся. Но меня пригвоздило к месту молотком в самое темечко. Невидимая рука держала меня за волосы на затылке и несуществующий рот шипел в мое ухо: смотри. Рита коснулась ее лица, как если бы его касалась я. С той нежностью, с которой я бы предпочла, чтобы ее никто не касался. Сахара отвернулась, но на вторую попытку осталась смотреть ей в глаза. Рита что-то говорила. Сахара держала руки прямо, но они вот-вот готовы были взлететь. Оттолкнуть? Притянуть? Я силилась не смотреть и не могла. Рита целовала ее неправильно. Не так, как если бы это делала я. Но Сахара ответила и какое-то, наверное, совсем короткое время, отвечала. — Я в раю, — раздалось сзади. Это вывело меня из ступора. Я обернулась. Компания Лысого обсуждала увиденное. Не то чтобы смеялись… Скорее, то была смесь восхищения и неожиданности. Я бегло осмотрела бар. Их поцелуй заметили от силы несколько человек. Но все эти лица выражали неясные эмоции. Я сконфузилась. Повернулась спиной. Где-то я уже ловила ее на поцелуе с другим человеком, куда-то бежала, пряталась в комнате… Что это, вообще, должно было значить. От коленок и до самой груди поднимался жар, который я едва успевала контролировать. Я хотела кинуть в нее стакан, схватить за грудки и хорошенько приложить к стене, выругаться на нее, выкричать ей все прямо в лицо. Чтоб тебя, Сахара! Чертова ты падла! Я двинулась так, будто никогда не ходила. Как будто на пару мгновений забыла, как шагать. Мимо меня пронеслась смазанная череда неизвестных лиц, столы, стулья, свет вразнобой. Проход, еще проход. Кажется, я громко дышала. Кажется, кого-то толкнула. С силой открыла двери в мужской туалет, встретила несколько недоумевающих взглядов и тут же вызверилась на них. «Чего пялитесь! Закончили свои дела? Проваливайте!» Те, кто закончил свои дела, действительно выходили из комнаты, вертя пальцем у виска. Я была не более чем развлечением для тех, кто встретился на моем пути. Из дальней кабинки показался зеленолицый Лысый. — Уна? — хрипнул он. — Ты напился? На кой черт?! — огрызнулась я и стало действительно легче. — Не ори, будь добра, — устало и жалобно выдохнул он. В тот момент я уже напрягла диафрагму, чтобы вылить на него ушат помоев, но вовремя остановилась. Я бы хотела накричать на Сахару — не на него. Лысый сидел на закрытом унитазе и держался за живот. — Тебе плохо? — спросила я, приземляясь на корточки напротив. Он кивнул. Я предложила ему салфетку из сумки. Он утер рот. — Старею, — хихикнул Лысый с оттенком тошноты. — Расстроился, что не получил грант? — Мало кто сегодня получил желаемое, — пространно заметил он. Мы помолчали. — Давай вызову такси? Вид у него был жалкий. Он переплел ноги и руки, облокотился головой о косяк кабинки. — Кто с Сахарой? — спросил Лысый вместо ответа. — Боюсь, что ее… Ее… — Пассия? — закончил он. — Кажется, что да. — Знаешь, коннотация у слова «пассия» неприятная. Как будто кто-то временный, для развлечения. Хотя, вообще-то, речь идет о влюбленности. — Лысый… — Так что, может быть, я неправильно подобрал слово. — А если правильно? — я коснулась его ледяной руки. Ладонь его была слегка влажная, отчего сразу становилось понятно, что, наверное, ему хуже, чем виделось. Грохнула дверь. Она принесла с собой дрожащий воздух. В пролете показалась запыхавшаяся Сахара. Ее занесло на полу — пришлось упереться руками в стену. — Уна! — издала она в неясной мне тональности полукрика. — Я думала, ты ушла! Несколько секунд она стояла. Грудь ее вздымалась от частого и глубоко дыхания. Бежала. Помада была стерта. Я увела взгляд, но тут же его вернула. Кто я, собственно, была такая, чтобы… Сахара была напряжена. Еще я четко заметила, как она зыркнула на Лысого. Знала, что он мешал ей что-то сказать. Она пожевала губу, будто затаскивая назад слова, уже почти озвученные. — Уна, — издала она спокойнее. Тон ее подсказывал, что было принято волевое решение сказать что-то такое прямо при Лысом. Чтобы не потерять момент, чтобы не испортить вообще все, чтобы ухватить за хвост испаряющиеся возможности. Я знала это, потому что чувствовала то же самое. Но пока Сахара формулировала предложение, я все для себя поняла. Ей не нужно было извиняться или оправдываться. Не в тот раз. Лысый помахал рукой, останавливая Сахару, говоря: «Я сейчас уйду, подожди», и тяжело встал. — Я вызову тебе такси, — утвердительно сказала я. И ей: — Потом поговорим. — Я… — начала было Сахара. — Остановись, — я погладила ее по плечу. — Все хорошо. Только такси ему вызову. Она кивнула. — Надо бы с ним ехать? — осторожно спросила Сахара, глядя, как пошатывается Лысый. — Все нормально, — отозвался он. — Меня там ждут. — Там? — не поняла она. — Он живет у друга, — уточнила я. — Он подаст ему стакан воды. — И угля, — подтвердил Лысый. Он грузно уселся на заднее сидение. Попросил извиниться перед друзьями. Я отдала ему салфетки и пару леденцов из сумки. Лысый обещал «написать». — Вечер воспоминаний, — сказала я, глядя, как удаляется бело-желтая машина. — Почему? — спросила Сахара, застегивая на себе кожанку. — Сама посуди… Только что вела его по коридору почти как тебя в нашу первую встречу. Помнишь? — Не очень, — она легко улыбнулась. — Да уж… Тогда ты была едва-едва на ногах. — Под кайфом, я бы сказала. — Да, тебе досталось. Я повернулась к ней лицом. Сахара осторожно за мной следила. Чего она ожидала? Неужто сцены? Почему так пристально следовала за моим взглядом? — И еще сегодня я вспомнила ту новогоднюю ночь. Помнишь, когда ты целовалась с кем-то во дворе? — Уна, я не… — Ох, как я разрыдалась тогда. Смех, да и только. — Рита не то, что… Я взяла ее за руку, перебивая. Сахара тут же сжала мою ладонь. Я переплела наши пальцы. Погладила ее. Подошла ближе. — Помнишь, что было после того, как ты меня нашла? — Еще бы, — она ухмыльнулась с ностальгией и неуверенным подозрением. — Поедем к тебе? — наконец, спросила я. Сахара подняла брови и от неожиданности выдохнула вместо ответа. — Можем ко мне, — продолжила я. — Но это несколько дальше… — Нет, ко мне — отлично, — поддержала Сахара. Она прищурилась, всматриваясь в меня. — Все в порядке? Это то, чего ты хочешь? — Все в порядке, — отозвалась я. — Это то, чего я хочу. Сахара кивнула. Сказала, что оставила машину «где-то здесь». Я сказала, что и не знала, что она теперь водит. Хотя вождение ей шло. Совсем как в украденной волге, разве только сейчас она умела управляться с авто. Она смотрела на дорогу с тем вниманием, которое нельзя назвать полноценным. Казалось, что она блуждает в мыслях глубже, чем разрешено пэ-дэ-дэ. Сахара молчала. Держала вытянутые руки на руле. Тонкий браслет покачивался на запястье. Когда мы остановились на темной парковке, она на секунду замерла. Пожевала губу изнутри. Я видела, что она хотела что-то спросить. — Говори, — подтолкнула я. — Ты… Ты не пожалеешь? — Нет, не пожалею. Ты хочешь мне отказать? — Нет, — тут же отозвалась она. — Нет, конечно, не хочу. В следующее мгновение мы вышли из машины. Сахара взяла меня за руку, и я пошла за ней по пятам. Мы долго ждали лифт. Иногда встречались взглядами, иногда разбегались ими. Иногда на наших лицах проскальзывали улыбки, иногда — ухмылки. Сахара смягчалась до ластящейся кошки так же быстро, как горит свечка. Она подходила ко мне по полшага, а я ждала — ждала, пока она приблизится настолько, чтобы я услышала мурчание. Раздался звон приехавшего лифта. Я вошла первая, Сахара нажала на кнопку. Какую-то долю секунды мы стояли неподвижно, пока я не решилась. Ее талия естественным образом оказалась в моих руках. Я прижала ее к стене лифта. На какой-то момент Сахара растерялась, как теряются неопытные юнцы. Я решила не думать в тот вечер ни о Кире, ни о Рите. Настолько долго, насколько это было возможно. Прожить тот вечер и ту ночь с Сахарой. С ее вкусом, ее мыслями, смехом. Она таяла в моих руках. Я ощущала, как расслабляются ее плечи, как повисают кисти рук, перекинутых через мою шею. Я обняла ее, запечатывая. Поцеловала, пытаясь прочесть ее мысли. Хочешь ли ты выкинуть все это из головы хотя бы ненадолго? — Там камера, — сказала она, упираясь лбом в мое плечо, когда лифт оповестил о прибытии на ее этаж. Я взглянула вверх. Белое цифровое око смотрела мне в самые глаза. Я послала ему воздушный поцелуй. Сахара на раз-два справилась с замком. Кинула ключи куда-то в сторону сразу же, как хлопнула дверь, но не попала — они ударились о пол. Она скинула свою куртку, потом — мою. Напирала, как цунами. Поцелуи стали невпопад. Свет так никто и не включил. Я двигалась спиной вперед на ощупь, но мне удалось сделать всего пару шагов. Сахара прижала меня, видимо, к тумбе в ее прихожей. Тут же усадила, закидывая мои колени себе на талию. Стянула водолазку, я расстегнула ее платье. Я только и успевала за быстрыми движениями ее рук. Жар подошел к самым ушам. Мне казалось, что даже кончик моего носа покраснел. Она прыгала в мои объятия, как в мягкую перину, и там же превращалась в пантеру. Устраивалась в засаду, переминалась с лапы на лапу и уже готова была прыгнуть в атаку, если вовремя не почесать за ушком. Мне сложно было противостоять быстроте и напору ее действий, хотя я была медленна. В череде отпечатков слюны на моей груди я едва заметила, как она стащила мои колготки вниз и вдруг стремительно опустилась на колени. Сахара уже покрывала поцелуями молочные бедра, когда мне, наконец, хватило воли попросить ее перестать. — Подожди, подожди. — Что-то не так? — с одышкой отозвалась она. В полутьме коридора Сахара взглянула на меня снизу. Глаза ее показались огромными чайными чашками, в которых плескалось желание продолжить. Я прикрыла рот тыльной стороной руки. Выдохнула. — Все так, я просто не хочу… — Чего? — Сахара перебила, тут же встала на ноги. Ее лицо оказалось перед моим. Она отвела руку от моих губ. — Чего ты не хочешь? — Я хочу по-человечески… Не в коридоре… На ее лице молнией пронеслось лукавство. Она улыбнулась одной стороной рта и спросила: — Хочешь вместе? Я замешкалась, на лбу проявилась морщинка интереса. — Ну, — она хихикнула в сторону, а потом снова повернулась: — Сегодня… В туалете… Я так поняла, тебе понравилось? — Ах, ты об этом, — я закусила губу и увела взгляд. Что-то жутко смущающее нападает на человека, когда ему надо называть вещи своими именами. «Да, мне понравилось» — Сахара было этого недостаточно. Она хотела вытащить из меня пошлое словечко, откровенное признание. «Трение, мне понравилось это» — она хотела услышать что-то подобное. Но ее горячая близость меня смущала. Я отчего-то стеснялась этих слов, хотя знала, что именно их она и хочет. Может быть, потому что она любила меня смущать. Может быть, потому что я любила ее ощущение превосходства от этого. — Можем вместе, — она коснулась моего лица, мягко проводя пальцем. — Не очень понимаю. — Нет? Действительно? — Сахара сошла на шепот: — Все хорошо, я покажу. Она подала мне руку, чтобы я соскользнула с тумбочки. Завела меня в спальню, склонила голову в сторону кровати. Волосы скользнули по ее шее. Медленно, пуговица за пуговицей она расстегнула оставшиеся замки на платье. Спустила с плеч рукава и в одно мгновение оно скрыло ее стопы. Сахара села на кровать, подогнув одну ногу, и пригласила меня сесть рядом. Она была хорошо по-женски сложена. Повзрослев, превратилась в привлекательную молодую женщину. Я любила ее грудь — небольшую, горячую. Как остро она реагировала на прикосновения. Как медленно ее тело изгибалось в талии. Как легким нажимом пальцев я чувствовала ее силу. Сахара была изящна и в то же время крепка. Кожа ее переливалась молодостью, бархатом покрывала мышцы. Ее тело было ловким и гибким. Манким. От Сахара было невозможно удержаться. От мысли о ней такой было невозможно спрятаться. Я вела рукой по ее бедру, спотыкаясь о ткань нижнего белья, чтобы смять его. Я нечасто забывала про время. Еще реже — теряла его счет. Но с ней… В несколько касаний Сахара меня топила. Я захлебывалась в ее близости, шаткой, но настойчивой. Она осыпала меня драгоценными камнями собственных поцелуев, совсем, наверное, даже не понимая, что с каждым из них у меня отлетает связь с реальностью. Что бы я могла отдать, чтобы это не кончалось? Что бы я могла отдать, чтобы она осталась после этой ночи со мной, а дальше — ничего, кроме меня, ее и моря? Сахара была близка к тому, чтобы чувство приятной немоты стало разливаться по моему телу. Я ощущала, как ее браслет, последний из того, что осталось на ней, бился о мое молочное бедро. Но вдруг она остановилась, хотя я — нет. — Тише, тише, — она погладила меня по бедру. — Ты же хотела вместе, — напомнила она. Я кивнула. Сахара с красными щеками улыбнулась и вдруг села. Повернула меня на спину и попросила развести ноги. — Это будет сложная конструкция, — улыбнулась я. — Потом расскажешь о впечатлениях, — она подмигнула мне, перекидывая ноги через мои. Сахара нависала надо мной, двигаясь пластично и четко. Так, будто не было ни малейшего сомнения в том, что мне понравится. Конечно, нет. Не для нее. Она была права, как и сотни раз до этого. Хотя первые движения я встретила с улыбкой, через несколько мгновений мне было не до смеха. Стоило только пустить в голову мысль, что в тот же момент, в который я готова взорваться от чувств к ней, она испытывает то же самое, я почти обомлела. Мне было до придури приятно знать, что Сахаре нравится тоже. Видеть, ее лицо. Слышать, как она дышит. Почти дрожит. Чувствовать ее горячие бедра. Обжигаться о них и каждый раз — все равно тянуться. Влаги между нами стало очень много. На выдохе я услышала сахарино: «Боже». И там же — закончилась как отдельный человек. Дело было не в сексе. Не в том, как я по ней скучала. Не в том даже, что я не могла никого кроме нее рядом с собой представить. На границе оргазма я осознала, как никогда до этого: я вся существую, только чтобы ее любить. Передо мной прояснилась целая тонна невыстраданного: не было ничего, чтобы я делала, что не вело бы к Сахаре. Чтобы ни происходило в моей жизни — она ни на день не исчезала из моей головы. Всегда стояла, как реальная, перед глазами, а я все думала: об этом я тебе однажды расскажу, об этом поведаю так, об этом — так. Все, что со мной происходило, было разделено с ней заранее, хоть она сама об этом и не знала. Все чувства обострились и подступили к самому горлу. Чуть позже я услышала свой собственный голос — как я кричала, как дышала, как звала ее. Там же на меня сошла лавина. В уголках глаз я почувствовала слезы. Я подалась вперед, и Сахара от этого наклонилась. Она схватила меня за бедра и помогла ритмично двигаться до самого конца. Все, ради чего я существую, — чтобы купаться в ее нежности. Все, ради чего были созданы и пережиты страхи и боли, — из-за мечты о том, что я когда-то смогу разделить с ней свою жизнь. Сахара, я мечтала о тебе столько, сколько ты вряд ли можешь себе представить. В последнем движении мышцы меня подвели. Я ослабла, падая на нее вперед. Сахара уперлась рукой сзади и держала нас обеих. Я обняла ее со всем чувством, на которое была способна, и затопила ее ухо собственным голосом: — Я тебя люблю, люблю, люблю, ужасно люблю, я тебя так люблю.