Кусочки

One month later

      Небо скурвилось, утратив яркие краски. Серые тучи грозно нависли над землёй, и рыхлый рокот встрепенул суматошный город. Молния юркой зигзагообразной змейкой вновь и вновь рассекала бескрайнюю высь, на миг освещая опустевшие улочки, которые преждевременно погрузились в сумрак. Порывистый ветер, что ещё недавно походил на освежающий бриз, теперь угрожающе завывал, без жалости разрушая хрупкие преграды на своём пути. Он опрокидывал полупустые мусорные баки, ломал старые ветки деревьев, срывал хлипкие настилы крыш. Каракуру накрыл ливень.       Пока крохотная доля людей радовалась прохладе и долгожданной влаге после затянувшегося зноя, большинство всё же не питало любви к дождю, сокрушаясь в недовольном ворчании из-за смены погоды. Карин Куросаки не относилась ни к тем, ни к другим. Ей не было дела до климатических перепадов – ни восторга, ни уныния, только сухое принятие данности. Так велось всегда, с самого раннего детства. Но не сегодня. Сегодня девушка в кои-то веки наслаждалась буйством природы, поскольку в её внутреннем мире происходило нечто подобное.       Сидя за широким письменным столом в своём офисе, в свете монитора ноутбука, Карин, укутавшись в мягкое пончо, со вселенским смирением наблюдала, как барабанит по панорамному окну ливень. Крупные капли гулко разбивались об стекло, скользили вниз наперегонки друг с другом, смешивались в единые струи и исчезали за нижним краем рамы. Чёрные глаза бесстрастно следили за потоками воды, но взгляд, казалось, проникал сквозь. Лицо отражало безразличие. Душа болезненно тлела, ища утешение в непогоде...       Куросаки вернулась в родной городишко с неделю назад, по завершении насыщенного отпуска за границей. Отдых прошёл чудесно, и моменты, проведённые с Юзу и её семьёй после длительной разлуки, однозначно стали лучшей частью поездки. Однако терпкое послевкусие совершённого месяцем ранее поступка не отпускало девушку до сих пор.       Карин ни разу не приходилось выбирать между братом и сестрой. Юзу – константа её жизни; поддержка и опора, а также двойняшка, которой неистово необходима ответная теплота. Ичиго же – снег среди вечного лета, что уже более не повторится; извечный защитник, благодаря которому они живы. Куросаки-младшая любила и любит их обоих, и метаться меж ними – невыносимая мука.       Свершить девушке выбор, как ни странно, помог Хитсугая Тоширо. Капитан тактично намекнул: покуда блондинка остаётся поблизости, шинигами продолжат её оберегать, нравится ей это или нет. После чего Карин приняла твёрдое решение улететь... Ещё никогда она не покидала Каракуру со столь щемящей тоской в сердце. Грусть снедала изнутри, но девушка понимала – на этот раз она всё сделала правильно.       Куросаки искренне полагала, будто хандра по отлёту уже ни с чем не сопоставима. Но как же она заблуждалась... Эмоции, которые девушка испытала по возвращении обратно, не шли ни в какое сравнение. Её прежние переживания неожиданно обострились, и к ним же прибавились новые.       Эгоистичные желания яро противоречили чувству долга, и правая рука предательски потряхивалась. Карин скучала по, казалось бы, извечно недовольному ворчанию старшего брата, по задушевным разговорам с Кучики за ужином и даже по молчаливому присутствию Хитсугаи где-то поблизости. Девушка не знала, покинули ли шинигами оккупированный ими район, закончив миссию, или они по сей день остаются на его территории в попытках вернуть мир. И выяснять она это не собиралась. Куросаки не сомневалась: какой бы ни была истина, она непременно принесёт ей боль. Уход шинигами её не обрадует, а вторгнуться в их обиход, если они всё ещё здесь, девушка не посмеет. Меньше всего Карин хотелось мешать чужой службе и обыденному бытию одним лишь своим существованием... Она затаилась, максимально сокрыв следы собственного пребывания в суете мегаполиса, и ради личного же неведения обходила бывшую клинику стороной. Незнание терзает, но не мучит.       Единственной отдушиной для Куросаки, как и всегда, оказалась работа. Она увязла в делах, разрывая себя между проектами, съёмками, сценариями и встречами, отчего мгновений на меланхолию почти не оставалось. Девушка не успевала обедать, совсем позабыв, что её организму необходима пища, и лишний раз отказывалась от общения по неорганизационным вопросам, ссылаясь на высокую загруженность. Возвращаясь домой, она, едва находя в себе силы переодеться, почти замертво падала до утреннего приступа сонного паралича. А после – всё по новой... Бешеный ритм, не брезгуя, сжирал Куросаки, но она и не противилась. Блондинка отдавала себя ему целиком и полностью, давно убедившись: стоит тому её выплюнуть, и старая добрая депрессия накроет её с головой...       Ливень тарабанит по окну, успокаивающе играя симфонию разбивающимися каплями, но в то же время напоминая о самом страшном и непоправимом. Карин смотрит на скатывающуюся по стеклу воду, смахивающую на слёзы, и невольно косится на настенный календарь, где маленький красный квадрат, ежедневно смещаясь, фиксирует даты. Она осознаёт: истина неминуемо накроет её в скором времени, ведь по-иному и быть не может. Календарь, словно палач, отсчитывает срок до неизбежного, но размышлять об этом Куросаки не жаждет. Ей хочется просто побыть наедине с собой, не думая ни о чём, пока есть такая возможность. Убиваться заранее нет смысла, а поплакать она всегда успеет...       Дождь стихает, усмиряя свою мощь. Закутавшись в пончо, блондинка тихо пьёт ненавистный ей чай в нещадных попытках согреться и старается сладить с ощущением бесконечного, всепоглощающего одиночества. Она свято верит в правильность своих намерений, как и в то, что её естество укрыто от глаз неугодных, но даже не подозревает: её местонахождение давно раскрыто.