Кусочки

      Капитан десятого отряда Хитсугая Тоширо не являлся авантюристом или заядлым любителем приключений. Молодого мужчину более чем устраивал его относительно мирный уклад существования, но всякий раз, попадая на территорию района 3600, судьба иронично подтрунивала над ним, преподнося различного рода испытания духа. Он, равно как и другие, уже не удивлялся происходящей здесь чертовщине, полагая, что все проклятья сошлись в одной точке мира. Хитсугая ничего не жаждал и не искал, всё больше стремясь к покою, но Каракура противилась такому обиходу. Она нагло подсовывала капитану жесточайшие бои, судьбоносные встречи, дурные инциденты, в которых ему совершенно не хотелось участвовать, и девчонку с треклятым везением по имени Куросаки Карин.       У Тоширо не было цели разыскивать кого-либо, кроме душегуба. Все его поступки сводились сугубо к рабочим задачам, не предрекая чего-либо удивительного или из ряда вон выходящего. Капитан действовал строго по обозначенному плану, который не противоречил уставу Готей 13. И тем не менее в одно из своих многочисленных дежурств он распознал среди люда более чем узнаваемую златогривую шевелюру.       В тот день Рикки пробиралась сквозь толпу разношёрстных зевак, оккупировавших выходы из огромного выставочного центра, в котором проходило некое грандиозное для Каракуры мероприятие. Немного бледная и явно утомлённая, она в сопровождении своего помощника Жерара Бошена мирно шла к такси, полностью позволив ему себя вести. И он вёл. Мягко, почти невесомо придерживая блондинку за обнажённые плечи, мужчина, окидывая люд яростно-недовольным взглядом, галантно уводил её от всех прочь, пресекая любые попытки прикоснуться к ней хотя бы кончиком пальца.       Заметив всё это, Хитсугая сконфуженно застыл, ощутив мощный прилив негодования, однако уже через пару секунд тот сошёл на нет, и капитан тяжело вздохнул. Понять мотивацию Куросаки-младшей, скрывавшей собственное местонахождение, не составляло сложности, ибо та была изрядно проста: девушка не хотела отвлекать шинигами от миссии или хоть как-то препятствовать её проведению, но, как медийная личность, исчезнуть надолго она не имела права. В омуте чёрных очей Тоширо не раз замечал горестные сожаления – за тайну о своей богоподобной сущности Карин испытывала стыд. Именно поэтому, получив шанс не мешать проводникам душ, она им тут же воспользовалась. И Хитсугая не собирался её за это винить. Привилегий на подобное у него уж точно не было. Особенно после того, как он и сам нехотя манипулировал её чувствами, побуждая уехать из страны. Но не ради себя – мужчина сделал это во благо Ичиго, который не мог простить себе того, как сёстры жертвовали друг другом ради него...       Тогда Хитсугая, так и не выдав своего присутствия, молча ушёл, даровав Рикки возможность быть той, кто она есть, без какого-либо сверхъестественного вмешательства. Он никому о ней не сообщил, сохранив очередной девичий секрет, хотя его об этом и не просили. Капитан непоколебимо выдерживал безучастный вид, покорно продолжая нести службу. Но некогда усмирённая в нём вина за воздействие на решение девушки порывисто запульсировала с новой силой, словно гнойный нарыв.       Под гнётом неприятно саднящего угрызения совести Тоширо ненароком стал приглядывать за блондинкой. Ненавязчиво. Украдкой. Без следов и риска быть осуждённым. Он уважал её личностные границы, считая их нарушение невежеством, но всё же оберегал, вновь непроизвольно отмечая детали о её жизни.       Куросаки оказалась жуткой трудоголичкой. Она много работала, мало отдыхала и едва отыскивала в своём плотном графике время на сон. В завтраке девушка себе не изменяла – всё та же гольная кружка кофе. А вот про пищу она, казалось, забыла. Карин более не закидывала в сумку банан, который обычно съедался где-то в течение дня, не посещала кафе в обед и не заказывала доставку еды в коробочках на ужин. С высоко поднятой головой истинной леди она позволила суете швырять себя из стороны в сторону, и лишь вечерами, когда та отпускала, оседала в небольшом, но уютном офисе, где можно было с облегчением выдохнуть. Там блондинка сменяла туфли на махровые тапки, надевала пончо, которое Хитсугая мысленно нарёк пледом с рукавами и расцветкой старого ковра, и подолгу высиживала за компьютером, с периодичностью постукивая недлинными ноготками по крышке стола. Иногда Куросаки по-философски таращилась в стену, но, что конкретно она в ней выискивала, капитан не знал.       Возвращалась домой девушка уже, как правило, затемно. В квартире она нигде не включала свет, по всей видимости, закрепляя таким образом иллюзию своего отсутствия, и почти сразу же валилась на постель, чтобы ранним утром заново погрязнуть в рутине. Один раз Карин настолько вымоталась, что уснула прямо в кресле в своём кабинете...

***

      Взмах катаны со свистом рассёк воздух. Стальное остриё с хрустом пронзило костную массу, и лезвие утонуло в плоти, пролив ярко-алую жидкость. Монстр, похожий на ящера, не издал и крика. Его глаза малинового оттенка мгновенно померкли, а грузная туша стремительно развеялась мельчайшими поблёскивающими частицами.       Очистив оружие и убрав его в ножны, Тоширо задумчиво посмотрел на разбрызганную под ногами кровь. С месяц назад шинигами из двенадцатого отряда были отозваны с территории из-за отсутствия целесообразности их нахождения в одном районе с двумя капитанами, а также из-за их низкой исполнительности. Пришедший сверху приказ не стал новостью. Хитсугая и Кучики ожидали такого вердикта, в частности потому, что подчинённые Куроцучи неоднократно игнорировали и без того нечастые появления пустых. И за последнее мужчина не понимал: злиться ему на солдатню Маюри или же благодарить. Не будь офицеры двенадцатого отряда столь безалаберными, Куросаки-младшая ни за что бы не отправилась на расправу с пустым, тем самым покинув тело, а Тоширо никогда бы не познал одну из самых страшных её тайн.       Тихо фыркнув себе под нос, Хитсугая поднял взор на многоэтажную свечку неподалёку, где находились апартаменты Рикки. Освещённая в прошлом фонариками и гирляндами терраса, славно выделявшаяся средь ночного городского пейзажа, ныне уныло сливалась с общим безликим колоритом. Её тёплые приглушённые огни угасли с отъездом хозяйки, а после – так и не зажглись. Теперь от крыши веяло опустением и одиночеством; впрочем, как и от самой Карин.       Не испытывая рвения слоняться по улице понапрасну, Тоширо переместился на террасу в надежде хоть куда-то приткнуться. Он не имел представления, вернулась ли блондинка в своё жилище после работы или до сих пор восседала за делами в офисе: определить её духовную энергию не удавалось. Куросаки-младшая с поразительной ловкостью полностью скрывала своё рейацу. Единственное, в чём капитан был убеждён, так это в том, что девушка ни при каких обстоятельствах не поднимется на крышу.       Беспечно облокотившись о перила, Хитсугая бесстрастно разглядывал простирающееся перед ним приволье, признавая, что с обустроенной площадки открывается лучший обзор на город. Ему нравилось наблюдать, как блестела с вышины рябь реки, как сгустилось над водой и раскинувшимися над ней мостами пасмурное небо, как шпили выстроенных за эти годы зданий пронзали перисто-кучевые сероватые облака. При всей своей чертовщине Каракура обладала незыблемым шармом, которого не существовало ни в одной области общества душ.       Натужный скрип раздался в подлунной тиши, и капитан десятого отряда невольно напрягся. Мужчина готов был списать все шумы на проделки ветра, который яро бесновался в минувшие пару-тройку дней, однако, когда звук стонуще повторился, а за ним последовал гулкий щелчок, он всё-таки обернулся.       На деревянном настиле у наглухо закрытой двери стояла Карин. Сбросившая физическую оболочку, обнажив личину мрачного жнеца, она прижимала к груди объёмную связку белых лилий и будто бы вместе с ними обнимала себя. Девушка неспешно развернулась, подняв чересчур поникшую голову, и, столкнувшись взглядом с Тоширо, который в свою очередь быстро выпрямился, поражённо застыла.       Они немо таращились друг на друга, словно это первая встреча спустя множество лет, но то было всего-навсего мигом. В отличие от Хитсугаи, Куросаки поторопилась разорвать зрительный контакт.       — Не знала, что ты здесь, — женский шёпот растворился в дуновении ветра, но мужчина услышал его и потому, не удержавшись, хмыкнул.       — В целом, не могу сказать того же...       Девушка томно вздохнула, и капитан, изучая её взглядом, непроизвольно нахмурился. Карин не походила на саму себя. Она потухла, подобно огоньку на истлевшей спичке. Её повинная, немного ссутуленная осанка выдавала смятение, а затуманенные невзрачной дымкой очи утратили выразительность некогда неисчерпаемой глубины. Душа Куросаки будто бы истощилась, прочно увязнув в тщательно замаскированных терзаниях, и любое давление на неё, казалось, неминуемо вело к разрушению.       Не имея намерений задеть, обидеть или хоть как-то навредить и без того загнанной в угол девушке, Тоширо смягчился. Он подошёл к ней с медлительной кроткостью, бесшумно преодолев разделяющее их расстояние, а после с осторожностью заглянул в оттенённое отросшей чёлкой лицо, обнаружив, что за ликом застывшего бесстрастия Карин утаивала безутешную печаль.       — У тебя всё хорошо?       Выдавив что-то отдалённо смахивающее на улыбку, Куросаки безмолвно кивнула. На капитана она не смотрела, старательно его избегая, и Хитсугаю такое поведение не устраивало. Он порывался вновь соприкоснуться с мраком её бездонных глаз, стремился по ним прочесть причины гнетущего состояния... Действуя не столько логически, сколько интуитивно, Тоширо деликатно положил руку на девичье плечо, едва ощутимо его сжав. Карин вздрогнула, но нужный эффект был достигнут – девушка всё-таки на него взглянула.       В омуте свинцовых очей Хитсугая увидел то, чего ранее там не имелось, либо он этого попросту не замечал. Это была боль. Тугая, жгучая и непомерная. Она истязала Куросаки изнутри, практически удушая, принося невыносимые мучения. Девушка страдала, но делала это с гордой безгласностью.       — Что же с тобой творится?       — Я в порядке. Правда.       Карин опустила взор, на сей раз уставившись на цветы, лепестки которых едва различимо сотрясались из-за дрожи в руках. При этом она явно о чём-то размышляла, а её тяжёлые думы отражались в мелкой, почти невидимой мимике. Куросаки так глубоко ушла в себя, что стала казаться недосягаемой. И потому, когда она заговорила нехарактерно хриплым гласом, капитан оцепенел.       — Однажды ты сказал, что не посмеешь лезть ко мне в душу и не станешь ворошить мои раны. И я тебе очень за это признательна. Потому что, знаешь... В моей душе действительно полно ран. Они уже не кровоточат, давно зарубцевались, но всё же они изредка ноют, напоминая о себе, — сведя брови на переносице, девушка исподлобья покосилась на прочерчивающуюся линию горизонта. — Я хочу посетить одно место. Важное место. Для меня. Но я буду не против, если ты присоединишься. Если, конечно же, захочешь...       — С моей стороны будет весьма неучтиво отпустить тебя куда-то одну посреди ночи.       Посмотрев на мужчину пред собой, Карин, слегка заробев, с благодарностью ему кивнула.       Она обогнула его невидимой тенью, а после с кошачьей грацией запрыгнула на парапет, мягко приземлившись носками на кирпичную кладку. Решение спорхнуть вниз не заняло и мгновения. Девушка смело шагнула в бездну, несмотря на огромную высоту, но всё же её мимолётное сомнение не осталось незамеченным. Тоширо не сомневался: Куросаки немного слукавила. Ею двигало не желание, а нечто схожее с привычкой или же обязательством...       Шинигами неторопливо передвигались по городу, не произнося ни слова. Карин, казалось, снова ушла в себя, а капитан, державшийся позади неё, покорно следовал неведомому маршруту, прожигая облачённую в синий хаори спину взглядом. Задавать вопросы он не смел.       Молодые люди шли по асфальтированной дороге в гору, вдоль величественной каменной стены, минуя лесопарковую зону. Фонари тут отсутствовали, однако девушка прекрасно ориентировалась на неосвещённой местности, с точностью зная, куда идти. Пропустив несколько узких перекрёстков, она повернула в один из уймы проулков, выведя себя и мужчину на покрытую плиткой аллею, где в параллельные ряды выстраивались угловатые постаменты.       Хитсугая угрюмо обозрел окружение. Доселе этот участок Каракуры оставался для него неизведанным. Капитан искренне не понимал, куда привела его Куросаки. Не осознавал ровно до того момента, пока не распознал в резко-отточенных бетонных колоннах человеческие надгробия...       Пройдя большую часть дороги, Карин остановилась у одной из могил. Низкий постамент с массивным широким памятником и квадратной вазой спереди не шибко отличался от прочих. Серый гранит берёг под собой прах троих усопших. Каллиграфичные выгравированные иероглифы изящной резьбой очерчивали лицевую сторону камня, словно чёрные чернила на бумаге, и потому каждый символ сохранял читабельность, невзирая на сгущающуюся темноту.       Девушка горько фыркнула, созерцая общее семейное надгробие. Она нехотя ступила на постамент, чтобы поставить букет в вазу, после чего тут же поспешила сойти прочь, лихорадочно от него отшатнувшись. Крупные распустившиеся бутоны белоснежного цвета ярко контрастировали с гнусно-дымчатым цементным фоном. Лилии, как символ невинного священства, переливались в тусклом свете луны на изогнутых лепестках, облагораживая своей чистотой траурную землю.       Тоширо никогда не питал жалость к покойным. Он – проводник душ, и сентиментальность ему чужда. Во всяком случае, мужчина так думал... Теперь же, глядя на родовой склеп, он признал, как сильно заблуждался о самом себе. Капитану сроду не было так некомфортно и тревожно в мирном уединении. Пытаясь отвлечься от памятника с чрезвычайно знакомыми именами, Хитсугая посмотрел на девушку.       Куросаки стояла перед могилой, обхватив себя за плечи. Выглядела при этом она вполне безмятежно, но мужчина улавливал: то не более чем видимость. Девушка скорбела. Тоширо не имел ни малейшего понятия, что говорить в таких ситуациях, да и вообще не был уверен в уместности каких-либо речей. Что бы он ни произнёс, Карин это не поможет.       — Я прихожу сюда раз в год, — тихо произнесла она, не оборачиваясь. — Знаю, что в этом нет никакого смысла, но поделать с собой ничего не могу... От дурных повадок сложно избавиться.       — Почему именно сегодня? Да ещё и ночью?       — Семнадцатое июня – день смерти моей мамы. И мой. У нас одна дата гибели на двоих, — голос девушки дрогнул, и она пару раз покашляла, притворяясь, что поперхнулась. — Мне спокойнее приходить сюда за полночь. После заката кладбище пустеет, так что я точно знаю: никого, кроме меня, здесь не будет. И это мне нравится. Иногда одиночество всё же ценно. Но есть и другая причина...       Куросаки сглотнула вставший в горле ком.       — Я умерла ночью. Время моей кончины – один час, двадцать одна минута. Эти цифры я запомнила с превосходством.       Карин надрывисто вздохнула. Сердце в груди судорожно сжалось, а мешающий в глотке комок значительно увеличился. Девушка понимала: ей срочно необходимо усмириться и заткнуться, но буря эмоций уже вскипела. Она захлёстывала, накрывала с головой и обжигала порывами тягостных воспоминаний, заставляя физически задыхаться. Тщательно выстроенная внутренняя плотина стремительно рушилась, и, несмотря на отчаянный протест разума, Куросаки не знала, как остановиться.       — На своих похоронах я не присутствовала. Не решилась. Струсила. Я видела себя мёртвой лишь раз, сразу после смерти, но этого мне хватило... Тогда тело ещё не остыло, но уже выглядело ужасно. И я не нашла в себе сил, чтобы увидеть его – то есть себя – снова, но уже в гробу. Это было слишком... И я не могу простить себе, что бросила родных в день собственных похорон. Мою оборвавшуюся жизнь оплакивали два самых близких мне человека, а меня не было рядом! Это они нуждались в поддержке! Я должна была быть там! Юзу рассказала, что отец похоронил меня в свадебном кимоно. Как невесту. Я...       Карин задохнулась на полуслове. Гортань обожгло, кислород перекрыло, и с её уст сорвался горестный, отрезвляющий всхлип. Девушка встрепенулась, осознав, что уже не просто плачет, а практически рыдает. Слёзы давно катились по её фарфоровому лику. Они мутной пеленой застелили глаза, срываясь, скользили по побледневшей коже и оставляли за собой длинные влажные дорожки. В нещадных попытках подавить рвущийся наружу рёв Куросаки закрыла ладонью рот. Она крепко зажмурилась, готовая свалиться на колени от бессилия, однако жар, непредвиденно обдавший её продрогшее от холодного ветра естество, заставил удержаться.       Без спроса и промедлений Хитсугая развернул девушку и прижал её к себе. Он не рассчитывал исцелить её душу, однако поддержать и утешить всё же жаждал всем сердцем. И Карин тому не противилась. Она разрешила себе к нему прильнуть, всё так же прислоняя руку к губам. Девушка не стенала, но плакала. Чуть слышно, почти беззвучно. Так, как только собственная гордость ей позволяла это делать. Куросаки дрожала, будто на улице царил лютейший мороз, и, видимо, потому инстинктивно жалась к капитану. Его тепло окутывало и согревало, а монотонное сердцебиение успокаивало. Девушка и сама не заметила, как притихла, концентрируясь на глухих ударах под крепкой грудной клеткой.       Тоширо размеренно поглаживал девушку по спине, но смотрел исключительно на надгробие. Отвести взгляд от её имени на тёмном камне он просто не мог. Надпись «Куросаки Карин» словно горела на мемориальной плите. Она будоражила сознание, вынуждая скрежетать зубами от негодования, и вызывала вкус отвратительной горечи во рту. Мужчина не понимал, как справлялась с моральным давлением Карин. Не представлял, что она испытывала, созерцая могилу, где погребены её останки. Подобная реальность даже для него, шинигами, казалась чересчур жестокой.       Не без труда Хитсугая сумел оторваться от чужого семейного надгробия, чтобы взглянуть на девушку в своих объятиях. Куросаки негромко шмыгнула носом и, робко просунув подрагивающие кисти под края капитанского хаори, с трепетом положила их на его поясницу, обняв в ответ. Из-за пушистой растрепавшейся чёлки её лица мужчина не видел, но отчего-то он был абсолютно убеждён, что оно до невозможности алое. И неожиданно для самого себя, Тоширо осознал, в какую тонкую и ранимую натуру Карин обратилась в его восприятие. Он нежно обхватывал её стан, осязая плавные изгибы, и просто принимал как данность, что девушка возле него непостижимо хрупкая и даже миниатюрная...       Куросаки часто называла себя взрослой женщиной, ссылаясь на возраст. Хитсугая мнению дамы не перечил, однако никогда с ним и не мирился. У него существовала иная точка зрения: Тоширо считал Карин юной, но способной и мозговитой девушкой с весьма непростым характером. Назвать её женщиной у капитана не поворачивался язык – уж слишком грубо и сухо это звучало применительно к ней. И сейчас, глядя на Куросаки-младшую сверху вниз, мужчина лишь удостоверился, насколько же молоденькой она была. Женщина... Да как бы не так! Девчонка ведь!       Карин протяжно выдохнула, стараясь вместе с воздухом отпустить скопленные душевные терзания. Сердце уже не щемило, да и слёзы более не душили. Эмоции, что совсем недавно переполняли её через край, внезапно иссякли, а их остатки теперь с лёгкостью поддавались контролю.       Куросаки осторожно высвободилась из объятий и потёрла разгорячённые щёки. Лицо пылало, а покрасневшие глаза неприятно саднило.       — Стало хоть немного полегче? — Хитсугая говорил вкрадчиво и тактично, как того и требовало место, где они находились.       — Да. Спасибо.       Отступив на несколько шагов, Карин с признательностью взглянула на капитана. Её чёрные очи блестели, а лик, покрытый красноватыми пятнами, мерцал в свете луны, однако мягкая улыбка – на сей раз искренняя и добрая – играла ярче всякой звезды. Заплаканная и слегка всклокоченная, девушка отчего-то казалась самым милейшим созданием на свете.       — Сегодня я планирую напиться в дупелину. Ты как? Нет желания насинячиться за компанию?       — В дупелину? — изумился Тоширо, смакуя не слыханное ранее выражение. — Невероятно... И как ты в себе это совмещаешь?       Куросаки усмехнулась и, пожав плечами, крутанулась на пятках. Она неторопливо поплелась прочь вдоль аллеи, а её синий хаори, точно символ неугасающей непоколебимости, красиво развевался при ходьбе.       Хитсугая непонимающе взирал на медленно удаляющуюся девушку. Карин была странной. Она сочетала в себе хрупкость и стойкость, хладнокровие и импульсивность, очарование и дерзость. Удивительная личность!       — Вообще-то я не шутила, — обернулась Куросаки, бросив взор на застывшего капитана, — я пошла пить. Ты идёшь или и дальше продолжишь слоняться попусту до самого утра?       Тоширо хмыкнул и обречённо покачал головой. Конечно же он пойдёт с ней... Ведь это всяко лучше, чем скитаться по городу в полном одиночестве.