Дышу одной тобой

Слезы душили и мешали вдохнуть, комком собираясь в горле, от чего Т/и заходилась хриплым кашлем в перерывах между судорожными вдохами. Она, как брошенная на берег рыба, с жадностью хватает воздух, словно её единственное спасение. Но спасение ли это? В своём жалком существовании девушка так и не нашла смысла и порой кажется, что действительно задохнётся в таких для неё привычных слезах, не сумев их сдержать. Чувствует, как мать выпивает из неё все силы, держит крепко, обливая потоками возмущений, которым нет конца. Возможно, это её личный ад, но за какие грехи? Чем она его заслужила? Тем, что родилась в этой семье? Лучше бы жила, как обычная простолюдинка, счастья в жизни было бы намного больше. Порой Т/и начинает задумываться о словах матери, которые она в сердцах, а может и действительно так считая, кидает в сторону девушки, даже не задумываясь о том, как она медленно и верно разрушает её личность, что девушке самой начинает казаться, будто Т/и нерадивая дочь, бесхарактерная слабачка, не умеющая давать отпор и которая не может жить без указаний, без них она теряется, не зная куда себя деть. Все когда-то сказанные матерью фразы прочно засели в голове и сердце, как яд. Будто внушили ненависть к самой себе, что Т/и не может себя по частям собрать. Эхо раздаётся в мыслях, и каждый чертов раз словно специально просит вспоминать: «Смотреть на тебя не могу...» Девушка сама не может себя видеть, хочется придушить ту себя, что в зеркале отражается и забыть про её существование, словно той Т/и и не было никогда. Теплая ладонь на её спине, даже сквозь ткань платья передаёт жар руки, от чего кожа горит, медленно поглаживает, стараясь успокоить. Хосок нервно топчется на одном месте, заламывая пальцы, что он хочет — не понимает, да и не важно это вовсе, Т/и не жёсткая, не грубая, но хочется прогнать, лишь бы не видеть его лицо. Он выдыхает так громко и только после того, как в проёме показывается фигура его матушки, он выходит к ней, быстрым шагом, так , будто ещё немного и сорвётся на бег. — Принцесса... Я бы хотел тебя увести отсюда, но пока я не могу это сделать, — его голос как бальзам на душу, так мягко ложиться, обвивает своей теплотой, девушка ощущает резкий резонанс между требовательным и грубым голосом матери, в которой сталь скользит в каждом слове, ещё немного и порежет, оставляя истекать кровью, о какой материнской любви может пойти речь, если мать разговаривает со своей дочерью таким голосом, словно желая убить, и тихий и приятным тембром Джина, который с нежностью смотрит и говорит, каждое его движение кричит о том, насколько девушка ему дорога, что только ей он хочет дарить эту мягкость, которая рядом с ней за края льётся, не выдерживая. — Я... люблю тебя, — неожиданно произносит Т/и, сквозь поток слез, что как водопад льются, не желая останавливаться, душа так и изнывает, продолжая давить солёные капли. Девушка так нуждалась в выходе этих эмоций, так сильно жаждала это сказать, что не успела понять, как они быстро и стремительно вырвались из её уст, освободившейся птичкой, которая нещадно билась внутри Т/и, скребя когтями внутренности. Джин на месте замирает, он знал, весь разговор с Хосоком слышал, но услышать эти слова от девушки напрямую оказалось так волнительно, что сердце сразу пропустило глухой удар, от чего парень теряется сначала, пытаясь подавить поток эмоций и чувств, что сквозь платину из его силы воли, стараются прорваться. — Я тоже. Я тоже тебя очень сильно люблю, — эти слова так легко выскальзывают наружу, будто терпеливо ждали своего часа. И в душе так свободно становится, груз, что внутри носил спал так резко, заставляя в полной мере почувствовать всю разницу. Девушка оборачивается к Джину, заглядывая в его глаза с осторожностью. В глазах страх от того, что это может оказаться игрой воображения, такой реалистичной, но до боли в сердце не правдивой. Но она чувствует прикосновение, она видит глаза, бездонные до такой степени, что она без труда в них потонет. И это уже не кажется иллюзиями, со всей ехидностью выстроенными её мозгом. А правдой, такой желанной и долгожданной. Т/и обвивает его шею руками, утыкаясь в шею. Джин не сразу понимает, ощущая словно призрачные прикосновения, которые с каждой секундой становятся всё более реальными и горячими, раскаляя не только его кожу, но и воздух вокруг. Он носом проводит по бархатной коже Т/и от виска вниз к мочке уха, сильнее прижимая к себе, чтобы всю её почувствовать, держит крепко, чтобы не уплыть разумом и осознать, что ему не кажется. Им обоим нужны эти объятия, так же сильно как и они сами друг другу. •••••• — Скажи спасибо, что родители Хосока оказались понимающими людьми, поэтому помолвку не разорвали, но они приблизили дату венчания. Готовься, скоро ты станешь женой, — слова матери ударили девушку по голове слишком резко, что перед глазами начало плыть, а мысли спутались. Т/и не хочет быть здесь, лучше пусть это будет дурной сон, от которого она проснется вскакивая в своей пастели. Но это реальность, а эта фраза пугает своей серьёзно и то с каким удовольствием мать произносит это, заставляет девушку сглотнуть. Почему? Почему она всеми силами загоняет Т/и в тупик? Джин только молча сжал поднос в руках, крепко стискивая зубы, от чего пульсирующее давление ощущалось между ними. Но он только сильнее жмурит глаза, чтобы не сказать то, за что его непременно накажут и не только лишней работой. •••••• Т/и больше не может так жить. Это существование, граничащее с выживанием, уничтожает её. Так быстро, что она не успевает насладиться теми немногими мгновениями рядом с Джином, который каждую ночь остаётся возле неё, чтобы подарить ей крепкий сон, которого бедная девушка лишилась из-за стресса и постоянных кошмаров. Но он обнимает её крепко, голову прижимая к своей груди, нежно поглаживая шелковые волосы. И он готов пустить скупую и одинокую слезу, ведь чувствует, что таких моментов становится всё меньше, а жадность в сердце — всё сильнее, отпускать нет сил, руки не слушаются, обвивая всё упорнее. Он не может так. И Джин всё так не оставит.