Дана Трулак
10 декабря 2020 г., 22:42
В «Золотой форели» их уже хорошо знали и принимали за парочку, хотя на Кихёна все еще смотрели с некоторым подозрением. Именно поэтому он с самого начала носил одежду с гарвардским гербом или повязывал шарф гарвардского цвета – чтобы не было лишних вопросов. Правда, сейчас его хорошо узнавали, и теперь он носил, что ему нравилось.
Рождественские каникулы только начались, и они с Даной встретились, пока она не уехала со своим женихом к его родителям. Она страшно волновалась и просила Кихёна сказать, если у нее были плохие манеры. Ну, как у нее могли быть плохие манеры? Она была идеальной. Кихён всегда с гордостью показывался с ней на людях и думал, что если бы не некоторые обстоятельства, то он был бы счастлив назвать ее не просто подругой. Он даже в какой-то мере понимал Джорджа, до сих пор не имевшего в себе сил признать, что Дана выбрала не его. С этим Джорджем постоянно бывали какие-то проблемы, но Кихён успешно их решал в одиночку, потому что умел за себя постоять. А еще потому что он тянул за уши некоторых студентов своей группы, и в благодарность они всегда за него заступались. Правда, он не особенно доверял их поддержке и старался рассчитывать только на себя. Дана ничего об этом не знала, иначе она чувствовала бы себя виноватой, а этого Кихёну точно не хотелось.
– Бобби заберет меня в пять часов вечера, – сообщила Дана, усаживаясь напротив него. – Прости, что так поздно.
– Ты не опоздала, – улыбаясь и принимая от нее воздушный поцелуй, сказал Кихён.
– Нет, извини за то, что он заберет меня так поздно. В пять темнеет. Да и вообще холодно.
– Я не девушка, дойду нормально. Впрочем, тут безопасно – до кампуса рукой подать, только через мост перейти, и уже на месте.
– Ну… я бы все равно не была так уверена в себе. Или в тебе. Ты же все-таки маленький.
– Я не маленький.
– Ты невысокий.
– Я нормальный. У себя на родине я вполне себе высокий.
– Но здесь ведь не твоя родина, – осторожно, и уже как будто заранее сожалея о своих словах, сказала Дана. Обижаться на нее не было смысла, она и так уже сама себя осудила. Впрочем, обижаться было и не на что – она сказала правду. – И потом, есть люди, которые не против подшутить и над мальчиками. Кстати, как там сейчас? Студенческий городок опустел? Как в кампусе – много народу осталось?
– Ну, в Кёрклэнде, наверное, человек двадцать. Все приезжие, которым слишком далеко или накладно ехать домой. Они отправляют родным письма и вкладывают в открытки здешние сувениры – всякие таблички из кафе и прочие мелочи.
– Ты отправил семье что-нибудь?
Кихён кивнул. Ему не очень нравилось говорить о своем опекуне и его семье – там его не очень любили. Мистер Дэвид Финни прекрасно к нему относился, но его жена не могла простить ему, что он использовал специальную программу, чтобы отправить в университет какого-то непонятного паренька. Поэтому Кихён старался не отсвечивать в их доме и чаще всего не приезжал в гости, если у него была такая возможность. Дэвид даже намекнул на то, что не сможет приехать в конце учебного года, а с выпуском поздравит только по телефону. Его собственный сын учился в Калифорнии, в менее престижном университете, и успевать приезжать одновременно в два места Дэвид просто физически не мог. Кихён был один на церемонии поступления, он сам выбирал себе форму и делал все остальное. И таких, как он, было много – даже среди американцев.
Все настоящие трудности он пережил с Даной, когда устроился санитаром. Она многое ему показывала, учила делать уколы втайне от врачей, приглашала в кино и водила по всяким закусочным. Кихён был знаком с ее родителями, и они доверяли ему настолько, что даже просили поступить в Бостонский университет, чтобы сопровождать ее. Тогда они еще не знали о том, что их дочь собиралась стать миссис Роберт Трулак – Дана с детства была влюблена в соседского паренька на шесть лет старше себя.
Она всегда добивалась, чего хотела. Дана поступила в Бостонский со второй попытки, и она добилась внимания Бобби, потратив на это три года кропотливой работы. Кихён удивлялся ее упорству и благодарил бога за то, что не видел тех трех лет усердного труда, положенного Даной на привлечение внимания Бобби Трулака. Теперь она была на седьмом небе от счастья – они с Бобби обсуждали планы на будущее, и между ними все было замечательно.
– А эти две гориллы где? Тоже в кампусе? – спросила Дана, отвлекая его от веселых и не очень мыслей.
– Это не гориллы, а студенты – укоризненно качая головой, поправил ее Кихён. – Да, они тоже никуда не уехали. Да и куда? Через океан махнут на пару недель? Они как я.
– Ты мог бы побыть в моем доме. Я же приглашала!
– Тшш, – шикнул на нее Кихён. – Неправильно будет гостить в доме чужой невесты.
Дана закатила глаза, и Кихён дунул в нее через трубочку, выдувая в ее сторону каплю молока, за что чуть не получил по макушке прямо в кафе.
– Ты возьмешь меня на рождественскую вечеринку? Говорят, в Гарварде устраивают вечеринку для тех, кто никуда не уехал.
– Нет, никуда я не пойду. И ты не пойдешь. Там будет один сброд.
– Но ты же меня защитишь?
– А ты меня? – засмеялся Кихён.
– Я за тебя убью кого угодно, ты же знаешь, – вполне серьезно сказала Дана.
– Не надо так. Ты должна быть такой для Бобби.
– Ему я буду готовить обеды, гладить рубашки и рожать детей. Тоже немало.
Конечно, она шутила – Кихён знал, что она бесконечно любила Бобби, но ненавидела при этом драматизировать свои чувства к нему. Впрочем, Роберт тоже был таким, и это радовало.
– Особенно про рожать детей – вот уж действительно немало, – вздохнул Кихён. – Самое сексуальное из всего, что я слышал. Правда.
– Тебе тоже кто-то так скажет. Обязательно. И возьмет твою фамилию. Боже, я собираюсь отказаться от роскошной фамилии Треслер в пользу глупо звучащей Трулак… – Дана рассмеялась так, будто действительно не могла поверить, что разменивалась таким невыгодным образом. – А кто-то захочет стать Ю. Какая-то счастливица.
– В Корее женщины не берут фамилию мужа, – сказал Кихён, с грустью опуская глаза и вспоминая о родной стране и ее порядках. – Но зато они словно становятся собственностью мужей и их семей. По крайней мере, на несколько лет, пока не родят сына. А некоторые даже после этого не могут освободиться. Грустно все там… но я хочу туда. Я хочу вернуться скорее.
– Если бы ты родился в этой стране, я бы вышла за тебя замуж, – сказала Дана, дуя на бумажную вертушку, которую он склеил для нее от нечего делать на досуге.
– Если бы я родился в этой стране, ты бы на меня и не посмотрела. Я был бы совсем другим человеком.
Дана спросила, были ли у него деньги на такси до кампуса, и Кихён ответил утвердительно. Он обманывал ее не в первый раз, но старался делать это как можно реже и исключительно по таким вот случаям. Денег у него не оставалось, потому что с заработной платой возникли какие-то непонятки под конец года, а с его специальностью он не мог зарабатывать за пределами университета как Минхёк и Хёнвон. Правда, на зимних каникулах в Адамс Хаус осталось пять студентов, поймавших сильную простуду. Они решили не отправляться в больницу, чтобы не сидеть все праздники в палате, и ограничились походом к гарвардскому доктору, который под небольшую взятку прописал им антибиотики и прочие препараты. Утром и по вечерам Кихён делал им уколы за стандартную цену. Он мог бы делать эти уколы и бесплатно, но они настаивали, поскольку не хотели, чтобы он ходил и трепался о них – они полагали, что денежные обязательства должны были накладывать на него определенные рамки. Поскольку они учились совсем в другом корпусе и занимались вопросами изящных искусств, они ничего не знали о том, какая у Кихёна была репутация – их просто свели с ним, потому что он был медиком и оставался на каникулах в кампусе. Зато теперь у него имелись деньги на всякую мелочь вроде посиделок в кафе, что само по себе было неплохо.
Кихён держал руки в карманах и жалел о том, что не взял перчатки, когда выходил после обеда из комнаты. Он совсем не думал, что придется задержаться до половины четвертого – благо, Бобби приехал на полчаса раньше и забрал Дану как положено. Бобби предлагал Кихёну подвезти его до Гарварда, но Кихён не хотел, чтобы кто-то видел Дану с ее женихом. Слухи ползли очень быстро, и если бы кто-то заподозрил, что на самом деле Дана не была его девушкой, это было бы нехорошо. Вероятность такого поворота была мизерной, но она все-таки существовала, а Кихён не хотел, чтобы Хёнвон и Минхёк узнавали о том, что он, на самом деле, был свободен.
Он шел пешком через мост и считал белевшие в темноте отметки. Это была дурная привычка, появившаяся с тех пор, как они прошлись через мост втроем. Поэтому Кихён старался пореже ходить пешком и вообще выходить в Бостон – иногда ему было достаточно съездить в Кембридж, где тоже были магазины, ателье и все, что ему требовалось.
Сейчас, когда темнота сгустилась, можно было и позволить себе небольшую слабость – он остановился между сто пятидесятым и сто сорок девятым смутами и подошел к перилам, чтобы посмотреть на черневшую внизу воду. В это время года река Чарльз опускалась, и ее течение становилось как будто быстрее. Впрочем, скорость течения не позволяла реке замерзнуть, и это было хорошо – теперь водная поверхность поблескивала, отражая свет иллюминации, стелившейся по мосту. Кихён смотрел на красные и зеленые отблески, мелькавшие на воде, и думал о том, как было бы хорошо сейчас оказаться в родном городе. У него не осталось друзей в Корее – все его соседи и школьные друзья погибли, когда лагерь попал под северокорейские войска. В том плену мало кто сумел выжить. Из детей только он.
И все-таки невыносимо хотелось домой. Там было не так красиво, как в Америке, и там не было уютных кафешек, дешевых кинотеатров, баров с музыкальными автоматами и шумных клубов. Там не было таких вот огромных университетов с отдельными городами-кампусами и десятком внутренних библиотек. Но это был дом – там даже пахло иначе. Воздух был другим. Корейская солома, которой некоторые до сих пор выстилали крыши домов, имела другой цвет, да и скользкие без асфальта дороги выглядели какими-то более знакомыми и безопасными. После войны многое изменилось, и исчезло даже то немногое, что было до нее, но Кихён верил, что так будет не всегда.
Простояв на мосту, пока холод не пробрался под нательную майку, Кихён, наконец, оторвался от асфальта и перил и двинулся дальше, думая, что должен был успеть сделать все уколы до половины девятого.
На все процедуры уходило не больше получаса, но режим дня все равно был подстроен под этих простуженных бедняг, ради которых Кихён поднимался в семь утра, отправлялся в кухню, кипятил шприцы, укладывал их в контейнер, больше походивший на пароварку, проверял запасы спирта и шел на другой конец кампуса, в корпус Адамс Хаус. По вечерам он делал то же самое, и в кухне его принимали уже без разговоров. Повариха даже спрашивала, не требовалась ли ему помощь, и Кихён очень вежливо отказывался – он не доверял шприцы посторонним людям. Вообще, чудом было то, что их еще хватало – на самом деле, у него было всего пять штук, а задниц могло быть и побольше.
Закончив со всеми стонами и жалобами на то, что от инъекций отнимались ноги, Кихён складывал все свое добро по футлярам и коробочкам, проверял наличие и целостность баночек с порошками и ампул с обезболивающими, а потом уходил. Остальное время он проводил в библиотеке, предварительно взяв из кафетерия что-нибудь на обед, чтобы не приходилось шастать туда-сюда из-за перекусов.
В канун Рождества Кихён решил ничего не менять и действительно никуда не ходить, хотя его и пригласили на ту самую вечеринку, на которую собирались даже простуженные люди. Ему не хотелось идти туда без знакомых, потому что он понятия не имел, о чем говорить с людьми, с которыми до этого и пересекался всего пару раз. Поэтому он отказался, сославшись на желание хорошо поспать и подготовиться к следующему семестру.
Он был уверен, что его «пациентам» все еще были запрещены спиртные напитки, и еще больше уверенности было насчет того, что они собирались нарушить все эти запреты. Уговаривать их следовать предписаниям врача Кихён не хотел, поэтому даже не стал поднимать эту тему, когда утром пришел к ним с подготовленными шприцами. Они сразу предупредили его, чтобы вечером он пришел пораньше, и этим утром они даже не ныли ему о своих отваливающихся ягодицах, что было очень даже хорошо.
Кихён вернулся, промыл шприцы, позавтракал и забрал свой обед, выслушав стандартное «обедать нужно как положено, джентльмен», взял из своей комнаты ключи от библиотеки и, наконец, скрылся за ее тяжелыми дверями. Это было лучшее время дня – когда он мог сидеть в одиночестве, занимаясь своими делами, и никто его не трогал.
Первую половину дня он занимался подготовкой к семестру, а после обеда отправлялся в покои, где ходил между стеллажами с каталогом наперевес и исправлял ошибки – младшие библиотекари поколениями расставляли книги не по местам, торопясь уйти домой. Кихён не был ярым приверженцем дисциплины или занудой, но сейчас, когда ему очень хотелось чем-то заняться, он находил какое-то удовлетворение в том, что мог ходить и расставлять книги по местам. Он даже разговаривал с книгами и не считал это чем-то удивительным или ненормальным.
– Вот и ты вернулся на свое место, старик, – проталкивая томик «Кентерберийских рассказов» Джеффри Чосера в верхний ряд книг по базовой английской литературе, прокряхтел он. – Ты, наверное, уже пару лет лежишь не на своей полке. И кто тебя оставил с французской классикой? У тамошних поэтов от твоих рассказов, наверное, уши в трубочку сворачивались.
– А это нормально или ты ходишь к доктору?
Кихён почти упал с лестницы от неожиданности и удержался, только схватившись за полку.
– Не бойся, кто-то да поймает. Ты же крошечный.
Ходить они умели как ниндзя. Кихён покачал головой и принялся стряхивать пыль, налипшую на его черные шерстяные штаны, пока он прижимался коленями к нижнему ряду книг.
– Напугали, – выдохнул он, начиная спускаться. – Что вам надо?
– Скучно, – ответил Минхёк, подавая ему руку и помогая спрыгнуть со второй ступеньки.
– Я один и мне нормально, а вас двое, и вы заскучали, – ухмыльнулся Кихён.
– А ты не один, – пожал плечами Хёнвон. – У тебя миллион собеседников в этой библиотеке. И со сколькими ты успеваешь поболтать за день?
Кихён только фыркнул и взялся за тележку, откатывая ее к следующему ряду стеллажей.
– А вы чего это обо мне вспомнили? Я вас с самого начала каникул не видел, – заметил Кихён. – Сдавали долги?
Минхёк остановился у самой лестницы и поставил ногу на нижнюю ступеньку, давая понять, что собирался влезть вместо Кихёна.
– Нет у нас долгов. Мы были заняты своими бухгалтерскими делами. Подготовка годовых отчетов – это не то, чем легко заниматься после свидания с хорошенькими библиотекарями.
Кихён выбрал пару книг из тележки и подождал, пока он поднялся, а потом протянул ему их снизу, пальцем указывая, куда нужно было их поставить.
– А что это ты зачастил в Адамс? – прямо спросил Хёнвон, подпирая колесо тележки ботинком, чтобы она никуда не уехала.
– Там парни простудились. Делаю им уколы.
– О, боже, зачем я только спросил, – засмеялся Минхёк, спускаясь с лестницы. – Интересно, кто-то когда-то трахался в этой библиотеке? Ей столько лет. Наверняка нашлась парочка.
– Ну, может и были какие-нибудь смельчаки, – кивнул Кихён. – Но явно не в это время года. Здесь слишком холодно. Я кладу свой обед рядом с радиатором, и он все равно довольно-таки прохладный.
– И много кому уколы делаешь? – продолжил Хёнвон.
В этом состояла прелесть разговоров с ними – они говорили на две разные темы одновременно, но как-то слушали друг друга, а Кихён отвечал им по очереди и пытался не запутаться. Настоящая проверка на внимательность. При этом, поскольку они вникали в суть разговоров друг друга, любой из них мог в удобный момент перескочить на другую «ветку», а потом вернуться обратно.
– Там пять человек.
– Целых пять? – удивился Хёнвон. – И какие они?
– Тебя интересуют их лица? – спросил Кихён, опуская голову, чтобы спрятать растянувшееся в улыбке лицо. – Если так, то я не знаю, я не в лица заглядываю.
– Ты меня понял.
– Нет, не понял. Ну, ладно, понял, – зная, что иногда злить Хёнвона себе дороже, Кихён довольно быстро отступился от своих шуток. – Нормальные парни. Они по дамам, им не интересно, что их задницы щупает какой-то студент с медицинского.
– И как вообще можно делать уколы? – ежась, спросил Минхёк, прежде чем спрыгнуть на пол. Получилось очень громко.
– Можно как-то, – просто ответил Кихён. – Нужно же и мне когда-нибудь проникать в чьи-то задницы.
– У тебя настроение поиграть? – спросил Хёнвон, прислоняясь спиной к стеллажу и нисколько не заботясь о пыли, которой были покрыты корешки книг.
– У меня просто хорошее настроение. Сам видел – я тут с книгами общался.
– А я думал, ты общался с покойным Джеффри Чосером. Нет? – спросил Минхёк, и Кихён ткнул его кулаком в бок.
Минхёк засмеялся, и Кихён даже сам не понял, как начал смеяться с ним. В нем было что-то детское, и в такие моменты это становилось заметнее.
– Нет, серьезно, зачем вы притащились? – отсмеявшись, спросил Кихён. – Не похоже, что просто так.
– Мы хотели пригласить тебя в паб «Ярмарка Теккерея». Слышали, он тебе нравится, – переводя на него взгляд, медленно сказал Хёнвон.
Его взгляд всегда очень интересовал Кихёна. Он был и тяжелым и пустым одновременно. В нем было либо все абсолютно, либо ничего вообще, причем оба этих состояния как-то соседствовали и уживались вполне неплохо.
– Он работает?
– Да. Сегодня откроется, будет работать до полуночи, но клиенты вряд ли будут кроме нас. Просто персонал хочет отметить этот праздник вместе, а паб они откроют на всякий случай для одиноких и заблудших душ. Мы будем праздновать в зале, а они в кухне. Неплохо же? В прошлый раз я заметил там музыкальный автомат с винилом, так что было бы любопытно сегодня поиграть.
Музыкальный автомат в пабе был отличным, Кихёну он и самому очень нравился. Под стеклянной коробкой был механизм, автоматически переставлявший пластинки – он был запрограммирован почти на пятьдесят разных композиций, и можно было выбирать любые, какие нравились. За монетку автомат мог сыграть не одну, а две песни, потому что паб рассчитывался на студентов.
– Мне нравится ваша идея, – согласился Кихён. – Когда вы хотите туда пойти?
– А когда за тобой зайти? – спросил Минхёк. – Все зависит от тебя, милый.
Кихён поджал губы всего на пару секунд, заставляя себя промолчать насчет «милого». Вообще Минхёк иногда позволял себе эти вольности, которые между ними звучали вполне неплохо и даже безопасно – он называл Кихёна «Кики» или «милым». Хёнвон еще ни разу не назвал Кихёна «малышом», хотя в ту ночь это слово было за ним. Замечать такие детали было любопытно. Все-таки Минхёк и Хёнвон не были двойниками – они были абсолютно разными людьми, и чем дольше Кихён с ними общался, тем заметнее становилась для него эта разница.
Иногда ему больше нравилось общаться с Минхёком – с ним можно было говорить на самые разные темы и не выбирать слова. С Хёнвоном было сложнее – тот был очень внимательным и иногда мог остановить разговор ради одного слова, чтобы уточнить, что оно значило. Такая манера общения немного напрягала, и Кихён старался говорить с ним поменьше, чтобы не ругаться.
– Я пойду в Адамс к восьми, вернусь в половине девятого, – ответил Кихён, немного подумав. – Соберусь к десяти точно. Нам же пару часиков посидеть?
– Можно и дольше. Как получится, – отталкиваясь от полки, сказал Хёнвон.
Кихён все чаще думал о том, какими они были красивыми. Иногда он смотрел на них и не мог поверить, что такие люди вообще существовали на земле, потому что чем дольше он их разглядывал, тем больше привлекательного открывал. У Хёнвона было очень интересное лицо, в котором многое определялось именно настроением. То есть, если он пребывал в дурном расположении духа, его можно было бы назвать даже страшным, а когда он был веселым или хотя бы обычным, то лицо становилось настолько красивым, что от него было сложно оторвать взгляд. Минхёк, в отличие от Хёнвона, был привлекательным абсолютно всегда. Хотя, возможно, Кихён просто не видел его разозленным или всерьез обиженным. Минхёк умел прятать свои эмоции и подсовывать окружающим какой-нибудь суррогат из веселья, наглости и любопытства.
– Но знаешь, мы можем пойти в Адамс вместе с тобой, – предложил Минхёк. – Потом вернемся, подождем тебя в холле, пока ты будешь одеваться.
Спорить с ними именно сегодня жутко не хотелось, и Кихён мысленно махнул рукой на все свои внутренние вопросы. Праздники, хоть и некорейские, все равно случаются по разу в год, так что нечего портить настроение.
К восьми часам он оделся и отправился кипятить шприцы. Стоило уже купить новые иглы, чтобы не травмировать их задницы, но Кихён решил, что сходит в аптеку в Кембридже послезавтра, когда все точно откроется и начнет работать как положено. Он как раз гремел щипцами, укладывая все чистые инструменты в контейнер, когда в кухонное окошко заглянул Минхёк.
– Добрый вечер, дамы, – широко улыбаясь, поприветствовал он всех, кто находился в кухне помимо Кихёна. – Это вам. Спасибо, что позаботились о нашем Кики.
Он уложил на подоконник коробку с шоколадными конфетами и целый пакет глазированных сладких сырков и помахал на прощание, скрывшись прежде, чем дамы успели возмутиться или поблагодарить его. Кихён откланялся, пообещав передать все благодарности, и вышел из кухни. На душе было тепло, и внутри цвела какая-то странная гордость от того, что его друзья оказались настолько вежливыми и подумали даже о том, чтобы порадовать чем-то вкусным тех, кто работал в кафетерии Кёрклэнда.
– А для работников паба вы тоже что-то купили? Просто я ничего не приготовил, – сразу сказал он, увидев их на улице.
Хёнвон, одетый в длинное пальто, был похож на очень взрослого человека, да и Минхёк в своем манто тоже смотрелся весьма представительно. Кихён подумал, что выглядел совсем ребенком в своей «военной» куртке, купленной специально для самых холодных дней.
– Нет, для них мы приготовили деньги, которые заплатим за обслуживание, – улыбнулся Хёнвон, хлюпая носом. – Ну, пойдем скорее.
Они даже вошли следом за ним в Адамс, правда, остались в холле, чтобы совсем уж не смущать парней, которым и так было несладко – уколы все-таки были довольно болезненными. Кихён даже чертил на их попах раствором Люголя что-то вроде сеток, чтобы ни у кого не начался абсцесс – все-таки время было холодное, а он сомневался, чтобы кто-то из них надевал утепленные подштанники.
Закончив с ними и собрав шприцы, Кихён спустился в холл, где нашел Хёнвона и Минхёка читавшими брошюрки для гостей Гарварда – в каждом корпусе были свои собственные, описывавшие преимущества жизни в общежитии. Минхёк проследил за ним глазами, глядя прямо над верхним краем брошюры, а потом встал.
– Ну, и как оно? – спросил он, указывая взглядом на блестящий контейнер, в котором позвякивали шприцы.
– Как обычно.
Он специально оделся по-нормальному, чтобы потом забежать в Кёрклэнд, оставить шприцы в камере хранения, помыть руки на первом этаже и сразу вернуться. Не хотелось заставлять их ждать.
Поэтому когда он вернулся, Хёнвон даже удивился.
– Быстро ты.
– Чтобы вы не мерзли, – пояснил Кихён, натягивая на уши шапку, которую ему купила Дана. Еще не хватало простыть.
Вечеринку студенты решили устроить в Кембридже – там были приличные клубы с большими сценами, выступающими вживую артистами и прочими интересными вещами. Им троим вполне хватало маленького паба, в котором обычные резиденты Гарварда ужинали по будням, и музыкального автомата.
В «Ярмарке» их уже ждали – им подготовили столик, который Минхёк попросил заранее, и уже через пару минут принесли какую-то запеченную птицу, очень походившую на огромную курицу. Кихён не стал уточнять, что это было за блюдо, потому что традиции Америки на этот счет были довольно-таки непонятными. То есть все эти яблочные и тыквенные пироги, индейки все остальное – все это было прекрасным, но чужим и не казалось чем-то праздничным.
Все спиртные напитки расставили на соседнем столике – об этом Минхёк тоже предупредил заранее. Очевидно, после этого весь персонал планировал собраться в кухне и больше не высовываться.
В качестве извинений или праздничного подарка владелец паба снял все ограничители с музыкального автомата и позволил им оккупировать его на весь вечер, взяв с них честное слово, что они его не сломают и не попытаются вставлять свои пластинки. Поскольку своих пластинок ни у кого из них не было, они с чистой совестью пообещали все, что от них требовалось, и остались одни.
Никакого праздничного настроения поначалу не было, хотя Кихён и видел украшенные витрины, а в холле Адамса даже красовалась небольшая наряженная ель с картонным Санта Клаусом рядышком. Наверное, стоило пожить в Америке еще пару лет, чтобы проникнуться этой культурой. Впрочем, праздники в его жизни случались не очень часто, и это было довольно давно. В основном это были юбилеи, иногда Чусок, но Кихён старался не вспоминать о том, что было до и во время войны. А после… после всего этого была только работа, и ничего больше.
Ему было любопытно, что чувствовали Хёнвон и Минхёк, и он даже спросил об этом через полчаса, когда надоело ковырять вилкой в пироге с яблоками в карамели.
– Рождество… ну, в целом оно мне нравится. Лучше, чем Пасха, – пожал плечами Минхёк. – Отмечать день рождения Христа куда приятнее, чем его смерть.
– Как я понял, его смерть куда важнее, чем рождение, – безразлично глядя перед собой, сказал Хёнвон. – Хотя, если бы он не родился, то и умереть не смог бы. Все это очень сложно, лучше не вникать. Но сам праздник веселый – яркий и интересный. В Японии его отмечали уже давно. В Корее, вообще-то, тоже… местами. А здесь это прямо… грандиозное что-то.
Кихён кивнул и поднял пятку на сидение – теперь можно было это сделать, все равно никто не стал бы его ругать. Он всегда сидел, задрав одну ногу на стул, потому что так было удобнее – создавалось ощущение, будто он сидел на полу.
– Я совсем этого не понимаю. Сути праздников. То есть… такие же дни, как и обычно.
– Праздники имеют значение, если есть с кем повеселиться, – просто сказал Хёнвон, убирая волосы со лба. – Тебе, видимо, было не с кем.
Это было настолько прямо и честно, что Кихён даже рассмеялся – сказать было нечего. Хёнвон был прав, и это было самым неприятным, наверное.
Хотя, с другой стороны, именно сейчас, сидя в компании этих двоих, Кихён почувствовал, что ему не хотелось, чтобы этот вечер заканчивался. Он понимал, что подобное вряд ли когда-то повторится – чтобы они сидели только втроем в каком-то фальшивом пабе за столиком у стены, и в зале было абсолютно пусто, а автомат сам менял пластинки. Такое точно больше никогда не могло повториться. Выпавший за пару дней до этого снег лежал у обочин и на самых крупных ветках, и из окна эта картина в оранжевом свете фонарей теперь действительно выглядела сказочно.
Возможно, в западной культуре и была какая-то истина. В Корее тоже выпадает снег, и тоже светят фонари. Но там все это не выглядит волшебно. Почему?
Автомат сменил пластинку, и зал наполнился четким ритмом «I put a spell on you» Скримин Джей Хокинса. Наваждение сошло, и Кихён встряхнулся, переводя взгляд на Минхёка, тоже смотревшего в окно и думавшего о своем. Он смотрел вперед почти так же, как и Хёнвон, и его взгляд, казавшийся пустым, на самом деле прятал куда больше, чем вся библиотека Кёрклэнда с запечатанными секциями и заплесневевшими хранилищами с диссидентской литературой.
Минхёк шевелил губами, повторяя слова песни, и Кихён смотрел на то, как двигалась линия его нижней губы – очень тонкая и красивая.
– Тебе не нравится? – спросил Кихён, поднося к губам стакан с пивом.
Пиво он не очень любил, но пробовать что-то крепче не хотелось. Вечер впереди был еще длинным.
Минхёк нахмурился, и между его бровями появилась такая же тоненькая складка. Его лицо было словно мраморным – очень красивым, с изящными чертами, которые не очень вязались с его активным характером. Сравнивая внешность и то, что Минхёк показывал остальным, Кихён думал, что на самом деле Минхёк не был вот таким вот говорливым и расслабленным, каким хотел казаться.
– Не нравится. Слушай… вот эти слова… And I don't care… If you don't want me… Что это такое?
Хёнвон, смотревший на него с каким-то сложным выражением, от которого Кихёну становилось страшно, улыбнулся, и его лицо стало почти хищным. У него тоже прослеживался какой-то диссонанс между тем, как невинно и мило выглядело его лицо с пухлыми губами и округлыми щеками и тем, каким тяжелым и пронзительным бывал взгляд. Удивительно, как Минхёк вообще мог связаться с таким человеком – Хёнвон производил впечатление немногословного и безразличного паренька, а на деле у него было собственное мнение по каждому вопросу, и он не принимал никаких возражений, если что-то решал. Может быть, он мог бы стать серийным убийцей или кем-то вроде.
– Даже если это и некрасиво, такое все равно случается, – сказал Хёнвон, продолжая смотреть на Минхёка. – Когда ты не можешь отказаться от человека, даже если ты сам ему не нужен. И знаешь… я думаю, тот, кто одержим, страдает куда сильнее.
– А я думаю, что это неправильно – держать кого-то, сковывая его волю. I put a spell on you. Because you're mine. Страшная вещь. А ты как думаешь, Кихён?
– Я не знаю. Не думал об этом. То есть, задумывался как-то, но потом решил не углубляться. Это вопрос о яйце и курице – можно спорить бесконечно.
Хёнвон, который за секунду до его последних слов слушал с видимым вниманием, после них явно утратил всякий интерес и даже отвернулся. Он редко был настолько открытым и обычно не выражал своего отношения к происходившему. Когда он бывал в хорошем настроении, он мог много говорить и смеяться, он отлично шутил и рассказывал всякие забавные штуки, но Кихён не мог сказать, что такое случалось часто.
Чем больше он общался с этими двумя, тем сильнее бросалась в глаза разница между ними. Минхёк, который поначалу показался ему наглым и бесцеремонным, на самом деле был довольно осторожным и уступчивым. Хёнвон был совсем другим – упрямее, строже и как будто сильнее. На самом деле измерять внутреннюю силу в чем бы то ни было Кихён не собирался, поскольку понимал, что потенциал человека нельзя выяснить в обычной жизни – уж точно не за пару месяцев. Вот в экстремальных условиях истинное лицо человека могло раскрыться довольно-таки быстро.
Однако их объединяли и некоторые черты, которые, скорее всего, были приобретенными. Они были довольно скрытными. Даже это выражалось по-разному, но суть была общей – Хёнвон прятался за безразличием, а Минхёк за веселостью. Одно не было лучше другого, и порой с ними было очень тяжело разговаривать. Поначалу Кихён еще пытался их сравнивать или рассматривать в контексте друг друга, но совсем скоро отказался от этой идеи, потому что она попросту не работала. Их можно было просто попытаться понять, и при этом какие-то черты или привычки Хёнвона могли помочь лучше проникнуться особенностями характера Минхёка и наоборот. При внимательном наблюдении Кихён понял, что их не стоило сравнивать, но они как будто помогали понять друг друга.
Хёнвон часто останавливал Минхёка или как-то показывал, что ему не нравилось то, как Минхёк вел себя. Замечая это, Минхёк сразу же уступал, прекращая дурачиться или давить на Кихёна своими разговорами. Это означало, что Хёнвон был наблюдательным и всегда следил за Минхёком, а Минхёк в свою очередь безраздельно доверял ему и никогда не ставил под сомнение его мнение. Кихён не знал, что происходило с ними в прошлом, хотя ему было известно об их сиротской и лагерной жизни, но он предполагал, что в их совместном прошлом Хёнвон брал на себя ответственность чаще, чем это приходилось делать Минхёку. Он был недоверчивым и подозрительным, заметно осторожничал с незнакомцами и всегда знал границу, которую не стоило пересекать.
Но случались и такие дни, когда Хёнвон забывался. В этот канун Рождества Кихён впервые увидел Хёнвона расслабленным и свободным, если не считать той ночи, о которой ему очень хотелось забыть.
После этого не совсем понятного и приятного разговора Хёнвон все равно каким-то образом поймал позитивное настроение, и они неплохо поговорили, постепенно открывая бутылки пива и опустошая тарелки. В зале стало теплее, и Кихён даже расстегнул верхние пуговицы теплой рубашки. Было не то, чтобы очень весело, но приятно и легко на душе, и совсем не хотелось думать о завтрашнем дне.
В двенадцатом часу Минхёк ушел в туалет и застрял там минут на пятнадцать, и без него разговоры прекратились. Хёнвон просто сидел напротив, будто растекшись по стулу и глядя на Кихёна.
Тогда-то Кихён и понял, насколько Хёнвон отпустил себя этим вечером, сняв с себя рамки каких-то внутренних запретов.
Темный взгляд остановился на его лице, и Кихён почувствовал тепло, прилившее к щекам. Взгляд был почти осязаемо тяжелым и каким-то тактильным – словно он не просто прикасался к нему, а трогал и скользил по коже. Хёнвон все молчал, слегка откинув голову назад и наблюдая за ним. Он точно знал, что румянец на щеках Кихёна не был вызван выпитым алкоголем, но ему было либо все равно, либо он даже ловил с этого какой-то кайф. Его глаза двинулись дальше, сползая к шее, и Кихён понял, что Хёнвон делал что-то. Что-то представлял. Возможно, даже то, о чем Кихён подумал.
Совершенно точно.
Хёнвон просто делал глазами то, что было запрещено его рукам, и не находил в этом ничего постыдного – он даже не скрывался. Кихён думал сбежать из-под взгляда, когда глаза скользнули между расстегнутыми пуговицами рубашки, и по полным губам медленно прошелся влажный язык. Он действительно хотел сбежать, но не решился, чтобы совсем уж себя не выдать. И потом, не хотелось показывать свою слабость.
И он еще считал наглым Минхёка.
В руке Кихёна нервно плясал стакан, и этот стук должен был раздражать, но Хёнвон, наверное, его не слышал. Он сидел и рассматривал Кихёна, забирая его без спроса. Он фактически поимел его глазами, в определенный момент даже наклонив голову слегка набок, будто представляя что-то конкретное.
Подумалось о том, что под столом у Хёнвона, наверное, прятался железный стояк. Кихён попытался представить, что он делал бы в подобной ситуации, и подумал, что, скорее всего, сел бы как-то свободнее, развел бы колени, чтобы было удобнее и возбуждение ощущалось менее болезненно. Судя по тому, что Хёнвон действительно расползся по стулу, можно было предположить, что и колени у него были раздвинутыми, но Кихёну были необходимы доказательства.
Наверное, это можно было сделать только на пьяную или слегка пьяную голову. Кихён поставил стакан и нырнул под стол, наклоняясь и хватаясь за пустовавший стул Минхёка, чтобы не рухнуть на пол.
Острые колени действительно были разведены, причем достаточно, чтобы догадки Кихёна подтвердились. Но то, что открывалось между коленями, выглядело еще интереснее, так что все остальные предположения уже не имели смысла – у Хёнвона действительно были проблемы. Ему, наверное, стоило сходить и подрочить в туалете.
Кихён вынырнул из-под стола, только сейчас задумываясь над тем, как он выглядел со стороны, и что мог подумать Минхёк, если бы он зашел сейчас в зал. Насмешливый взгляд Хёнвона встретил его сразу же, и Кихён опять удивился тому, что этот гад совсем ничего не скрывал и не стыдился.
– И как? Интересно было? – спросил Хёнвон, наконец, отталкиваясь от спинки и укладывая локти на край столешницы.
– А тебе понравилось? – парировал Кихён.
– Что мне должно было понравиться?
– Трахать меня взглядом.
– Ну, так-то нельзя, хотя бы глазами иногда можно.
– Черт возьми… я ушам не верю. Ты серьезно сейчас? Я… я не страдаю фальшивой скромностью, но мне правда не верится, что ты запросто признаешься в таком.
Хёнвон еще раз облизнулся, и Кихён поймал себя на том, что просто таращился на его губы. Он, наверное, с удовольствием сам сделал бы что-нибудь с этими губами, если уж у них был такой разговор.
– Ты в ту ночь был усталым, и сил тебе хватило всего на два раза. Я совсем ничего не успел, можно считать, а мне хотелось сделать больше, – сказал Хёнвон, улыбаясь.
Его открытая и незлая улыбка не очень вязалась со словами, но, если подумать, в его разговорах ведь тоже не было ничего агрессивного или плохого. По крайней мере, после того, чем они занимались, пусть это было и давно, но все-таки… чего им было стыдиться?
– Я постарался это восполнить, – сказал Кихён.
– Я помню и благодарен за это. Но я же человек, верно? Самый обычный человек, как ты понимаешь. Мне хочется всего.
Он бы сказал и больше, если бы в этот момент не вернулся Минхёк. Секретов между ними по-прежнему не было, но Хёнвон поднялся с места и направился туда, откуда Минхёк только что пришел, по пути хлопнув его по плечу.
Кихён с тоской проводил его взглядом, сожалея о том, что любое длительное взаимодействие с ними сводилось именно к этому – к теме секса. Даже если они не говорили об этом вслух, они все равно думали об этом постоянно. Иногда он размышлял над тем, могли ли они подружиться просто так, без той проклятой ночи. Могли ли они начать общаться как обычные люди – обмениваться впечатлениями и воспоминаниями о родном доме, делиться планами и историями из жизни. Наверное, нет.
А теперь к дружбе, которой Кихён очень дорожил, прицепом шла эта тема секса, которая, что скрывать, волновала и его. Ему тоже хотелось повторить, он тоже часто вспоминал о том, что произошло тогда, он даже воспроизводил в своей памяти некоторые моменты, пока удовлетворял себя. Эти мысли не были под запретом, хотя Кихён и считал их неправильными, потому что они были обращены к двум людям сразу, что было ненормально само по себе.
Ну а этим людям было нормально вот так хотеть его и по очереди ходить в туалет подрочить? Кихён почти со злостью подумал, что Хёнвон уж точно этим в туалете занимался, а Минхёк… ну, процентов девяносто можно было отдать вероятности, что он тоже снимал напряжение.
– Проблема знаешь, в чем? – повернувшись к нему, спросил Минхёк.
– Что за проблема?
– Кстати, да, я дрочил, – кивнул Минхёк, давая понять, что мысли Кихёна от него не укрылись. – Проблема в том, что он вернется, а ты не пойдешь его там сменить. Тебе не хочется. Поэтому мне не нравится эта песня… I put a spell on you. Она слишком нереальная для таких, как я. А иногда хочется пофантазировать, конечно, но это невозможно, и потому бесполезно. Даже вредно, наверное. И я утешаю себя тем, что зачаровывать кого-то – просто аморально. Но если бы у меня был такой дар, я бы это сделал, чтобы ты стал нашим.
– Зато Хёнвон так не думает. Об этой песне.
– Хёнвону это не нужно. Он может забрать то, чего очень захочет, не спрашивая. Ему даже заколдовывать не придется, ему и так все сдадутся.
Минхёк себя недооценивал. Кихён уже почти сдался ему, и единственное, что его держало – то, что в его голове Минхёк был не один.
Даже просто думать об этом было стыдно. Как он мог воспринимать двух людей одновременно в подобном ключе? Как он мог хотеть их обоих и мечтать о них двоих сразу, пусть и воспринимая каждого по отдельности? И даже более того, если бы он познакомился с кем-то одним из них, он бы вряд ли заинтересовался. Они привлекали его не только как отдельные личности и отличные любовники, его восхищало и то, что было между ними. Их любовь, которая на его взгляд была сильнее всего, что он наблюдал в своей жизни. То, что они были готовы сделать друг для друга. То, что они были готовы отдавать друг за друга. Все это тоже было прекрасным.
Хёнвон вернулся и уселся за стол, как будто ничего не было.
*
Хёнвон никогда не был сторонником скрытности между хорошо знакомыми людьми. Он был уверен, что если двое общаются достаточно близко, они должны быть максимально открытыми. С незнакомцами, конечно, следовало быть осторожнее. Поэтому когда Кихён в какой-то момент перешел к прямоте – это случилось в канун Рождества – Хёнвон даже обрадовался.
Он не сомневался, что Кихён отлично знал, как действовал на них, и что за напряжение временами глушило все разговоры и заставляло всех троих погружаться в неловкое молчание. Но Кихён что-то скрывал от себя и от них – что-то внутри заставляло его стыдиться, и он не хотел говорить об этом. Этот человек казался Хёнвону загадочным не только потому что они с Минхёком до сих пор хотели его и не понимали, почему – его занимал тот факт, что Кихён не был ни открытым, ни скрытным. По нему многое можно было понять, он не прятался, но и заставить его говорить откровенно было почти невозможно.
После паба они не сразу вернулись домой, и Кихён открыл библиотеку, в которой они просидели почти до трех утра. Минхёк хотел посидеть у окна, но Кихён сказал, что по вечерам от окон тянул сквозняк, поэтому они забрались в относительно теплый угол, зажгли свечу на чайном блюдце и сидели втроем. Молчали. Так тоже было уютно.
А потом Кихён уснул, прижавшись к Минхёку и уткнувшись лбом в его плечо. Хёнвон даже позавидовал Минхёку – к нему самому Кихён никогда так не прижимался. Наверное, чувствовал какую-то опасность.
Между Кихёном и Минхёком вообще было много всего такого, что для Хёнвона оставалось недоступным. От него ничего не скрывали, но Кихён проводил какую-то одному себе понятную границу и пытался держаться в заданных рамках. Хёнвон был рад за Минхёка, но в то же время его беспокоила эта необычная близость с Кихёном, которая могла представлять и опасность. Если бы Минхёк совсем привязался к Кихёну, это могло стать большой проблемой. Минхёк всегда был ранимым и доверчивым, и тяжело переживал предательства и прочие разочарования. Если Хёнвон относился ко всему спокойнее и всегда доверял только одному человеку, то в случае с его бессменным другом и братом все было иначе – иногда Минхёку было просто необходимо общаться с кем-то другим. Хёнвон не ревновал и понимал, что не все могли прожить всю жизнь, замкнувшись в одном человеке, и Минхёк вовсе не был обязан сидеть с ним постоянно, но его всегда беспокоило то, что почти все дружеские истории Минхёка заканчивались как-то грустно. Люди всегда оказывались не теми, за кого себя выдавали, и, в конце концов, Минхёк терял свою веру в человеческую порядочность, но на взгляд Хёнвона это происходило очень медленно. Лучше было бы понять все за один раз, но Минхёк был слишком добрым для этого и продолжал давать окружающим шансы.
Это тоже было одной из причин, по которым Хёнвон продолжал ходить вместе с ним в библиотеку – ему не хотелось, чтобы Минхёк виделся с Кихёном без присмотра. Из-за этого возникали определенные проблемы – например, сам Хёнвон, который мог бы уже давно забыть о своих желаниях и переключиться на кого-то другого, теперь постоянно видел Кихёна и не имел возможности отстраниться до конца. Но зато все разговоры и развлечения проходили у него на глазах, и он следил за тем, чтобы эти дружеские отношения не заходили слишком далеко. Что-то подсказывало ему, что если бы Кихён стал для Минхёка кем-то очень важным, ничем хорошим это бы не закончилось.
Они продолжали видеться с Кихёном до самой весны, и в Кёрклэнде к их визитам относились как к чему-то вполне нормальному. Окружающие, видимо, объясняли все это для себя тем, что они приехали из одной страны и таким образом восполняли тоску по родной земле. В чем-то эта точка зрения тоже была правильной.
Хёнвон отлично понимал себя и с большим нетерпением ждал летних каникул, на которых они с Минхёком должны были отправиться в Бостон, чтобы прожить там два месяца, подрабатывая официантами и сохраняя за собой свои бухгалтерские обязанности. Это было бы отличной возможностью оторваться от Кихёна хоть на некоторое время, потому что сам Ю уже поделился своими планами на лето – он собирался вернуться в больницу, но уже в качестве медбрата. По некоторым причинам Хёнвон не хотел, чтобы Кихён выезжал из Гарварда на лето, но говорить об этом было бессмысленно – Кихён все равно не стал бы его слушать.
До конца последнего семестра оставалось чуть больше месяца, когда Гарвард, Рэдклифф и Уэллсли собрались на весеннее гуляние. Эта традиция уже отмирала, и гуляние проводилось не каждый год, но им повезло – они могли посмотреть на выступления хора, конкурс талантов и всякое прочее, что было им не очень интересно, но выглядело весело. Можно было и пропустить это событие, посещение не было обязательным, но поскольку они и так постоянно игнорировали марафоны, благотворительные вечера и прочие мероприятия, декан намекнул им, что было бы разумно посетить весенний праздник.
Кихён тоже собирался пойти, и это утешало – втроем там можно было еще как-то перебиться. К тому же, когда их было трое, к ним реже лезли с разными дурацкими вопросами и шутками на тему их происхождения, чего Хёнвон просто терпеть не мог.
Само мероприятие проводилось в Кембридже, в единственном парке на этой территории. Позже, ближе к вечеру, должны были открыть клуб, где студенты трех учебных заведений могли провести свои конкурсы и концерты, а потом просто повеселиться под присмотром преподавателей. Хёнвону было очень интересно, мог ли этот контроль спасти от разных недоразумений вроде небольших потасовок или даже секса в туалетных кабинках. Наверное, нет. Когда встречались два университета и один женский колледж, о каком контроле вообще могла идти речь.
В день гуляния они забрали Кихёна пораньше, чтобы вместе сходить в прачечную, где можно было отгладить рубашки и брюки за пятьдесят центов – на территории всего гарвардского кампуса запрещалось использовать в частном порядке утюги и плитки, а отстоять очередь в гладильную было просто нереально. Зато в прачечной Кембриджа их приняли легко и без проблем, правда, там тоже пришлось немного подождать – не они одни были такими умными, так что гарвардские и рэдклиффские парни и барышни уже с самого утра наведывались в прачечные жилой части города.
Они довольно быстро справились со своими вещами, переоделись прямо в туалете для персонала и вышли из прачечной в полной готовности. Другие парни планировали сходить в парикмахерскую, но у них для этого совершенно не было причин – они полагали, что не таким уж великим событием было это весеннее гуляние. Никто из них не выступал и не участвовал в формальной части программы, а потому и выглядеть на все сто было ни к чему.
Пока студентки из Уэллсли гонялись по парку с лентами и брызгалками, Минхёк, Хёнвон и Кихён нашли себе место на лужайке, где и расселись на тканевом одеяле, которое предусмотрительно взял с собой Кихён. Он таскал за собой пакет с этим одеялом как какой-то дед, и Хёнвон подтрунивал над ним, но сейчас он был ему даже благодарен – не очень-то хотелось отстирывать пятна травы со светло-голубых штанов, купленных всего пару дней назад.
Атмосфера веселья постепенно захватывала их, и настроение было прекрасным. Хёнвон лежал на спине между сидевшими друг напротив друга ребятами, когда к ним подошел ректор, который поинтересовался, все ли у них в порядке и комфортно ли им отдыхать. Он тут же поднялся и поблагодарил ректора вместе с остальными, вежливо кланяясь и только после доброй улыбки вспоминая о том, что здесь не кланялись даже главному человеку Гарварда. Здесь просто кивали или говорили с особым уважением.
Конечно, на самом деле ректора интересовало только их присутствие – он пришел убедиться в том, что его иностранцы присутствовали среди отдыхающих. Так что совет декана был вовсе не пустым.
Минхёк принес картонные упаковки со сгущенными сливками, и они даже перекусили, параллельно рассматривая окружающих и обсуждая планы на вечер. Сошлись на том, что могли бы посмотреть первый конкурс, а потом свалить под шумок – все равно их уже отметили.
Кихён улегся рядом с ним и протянул руку вверх, словно пытаясь дотянуться до веток.
– Листья еще непыльные. Красиво.
– Ага, – согласился Хёнвон. – И ветер еще прохладный. Летом здесь жарковато.
Минхёк, сидевший до этого довольно тихо, вдруг оживился и наклонился к ним, интересуясь, не хотели ли они чего-нибудь выпить. Хёнвон не особо мучился от жажды, но если уж Минхёк говорил о напитках, значит, он сам хотел пить, поэтому отказываться не стоило. Пришлось подняться, размять свои косточки, а потом отправиться вместе с Минхёком за содовой. Кихён так и остался лежать на одеяле, и оставлять его было очень жаль, но Хёнвон подумал, что за десять минут с ним ничего не случится.
Они начинали нервничать, если он уезжал в Бостон один, и Хёнвона даже радовало то, что такое случалось редко. Они и сами не рисковали сейчас выбираться по одному, и даже сдавать документы и отчеты ездили вдвоем. В банках на них стала коситься охрана, с ними холоднее разговаривали клерки. Это было неприятно. Можно было только предполагать, насколько могла ухудшиться ситуация, но, судя по всему, рассасываться ничего не собиралось.
Уже с полгода ходили слухи, что Америка официально введет войска во Вьетнам, и население отреагировало очень быстро – быстрее, чем они предполагали. Точнее, они вообще не ждали ничего подобного, и еще зимой все было отлично, но теперь за пределами Кембриджа, населенного более или менее грамотными людьми, было не совсем безопасно. Их называли узкоглазыми и япошками, вспоминая войну двадцатилетней давности, и Хёнвону очень хотелось врезать каждому, кто считал себя вправе нести чушь, не изучив как следует историю.
«От чертовых узкоглазых одни проблемы».
Ну, да. Америка потеряла людей в Океании двадцать лет назад – много, очень много людей. По всей видимости, Америка собиралась потратить еще больше человеческих ресурсов во Вьетнаме. Люди были идиотами, но инстинкты у них сохранялись – они чувствовали, что обещания политиков были пустыми звуками, и на самом деле все выглядело далеко не так безопасно, как им пытались представить. И обещания отправить всего несколько сотен солдат для закрепления позиций очень легко могли перейти в массовые поставки пушечного мяса.
Учиться оставалось еще два полных года.
Поэтому они и хотели провести грядущее лето в Бостоне – пока еще было можно. В последующие годы это было бы уже совсем неудобно – Хёнвон ожидал, что война разгорится, и американцы совсем обозлятся. Ну, убивать их с Минхёком не будут, но будут бросать окурками, плевать вслед или делать что-нибудь еще. Очень нехорошее что-нибудь. Что-то такое, отчего внутри поднимется желание пойти и накостылять как следует, и это желание будет разрушать его изнутри, вынуждая срываться на всех подряд. Не хотелось опускаться до подобного, поэтому Хёнвон думал, что в следующие два года попытается свести к минимуму все контакты с Бостоном, а потом они просто вернутся домой.
В Корее все тоже вот так начиналось – обещания «будет быстро и не больно» как-то стремительно, но практически незаметно перетекли в «если не умрешь, останешься инвалидом». Это длилось всего три года, но этих лет вполне хватило, чтобы действительно сделать инвалидом целую нацию. Да и вообще разодрать нацию пополам.
Он пытался прогнать эти мысли, пока они стояли в очереди за содовой, потому что день был слишком хорошим для всего этого дерьма, но он даже не предполагал, насколько быстро политические размышления могут выветриться из головы, если рядом пробежит что-то личное. Личное появилось, когда они подходили к лужайке – они заметили, что Кихён уже не лежал на одеяле, а уселся и теперь беседовал с Даной и каким-то парнем, которого она держала под локоть.
Это было очень интересно, и возникало много вопросов. Хёнвон даже прищурился, ругая себя за то, что не надел очки, потому что захотелось остановиться подальше и понаблюдать.
Парочка присела напротив Кихёна – и почему бы им не присесть, если это одеяло принадлежало Кихёну, и он мог сам решать, кому на нем сидеть можно, а кому нельзя? – и все трое очень мило беседовали и даже улыбались. Но, насколько можно было судить издалека, Дана Треслер держалась теперь уже не за локоть того парня, а за его руку, и их пальцы были переплетены. Отлично. И Кихён еще и смеялся чему-то, глядя на все это. Хёнвон попытался представить себя на его месте и не смог – в его жизни точно такое не могло бы произойти.
Они все-таки не стали ждать и просто подошли. Мисс Треслер и ее кавалер сразу поднялись с одеяла, и Кихён вскочил вместе с ними. Минхёк ткнул донышком холодной бутылки в плечо Кихёна, чтобы он забрал свою содовую. Они поздоровались с Даной, познакомились с Бобби Трулаком, и только при рукопожатии Хёнвон заметил кольцо. Кольцо было у Бобби, и почти такое же было у Даны. А у Кихёна кольца не было.
А потом Дана и Бобби ушли, и Хёнвон бухнулся на одеяло, открывая, наконец, свою бутылку.
– Миссис Роберт Трулак? – спросил он, сделав большой глоток и морщась от пузырьков, немедленно начавших бить в нос.
– Да, – коротко ответил Кихён, который уже почувствовал, что запахло жареным.
– И давно?
– С апреля.
– А до этого что было?
Хёнвон задавал свои вопросы, даже не глядя на Кихёна, потому что не хотелось бить его или делать что-нибудь похуже. Все-таки вокруг было полно народу, в том числе и преподавателей.
– Мы с ней всегда были друзьями. Просто договорились называться иначе перед другими, чтобы вопросов было меньше. Так было проще как-то отшивать парней, которых она интересовала.
– Могла бы вообще не приходить в Гарвард, – хмыкнул Минхёк. – Что ей здесь вообще было нужно, если тут так небезопасно?
– Она хотела посмотреть, где и с кем я учусь. Это сложно… мы с ней почти сроднились за год.
– А с нами у тебя что? С нами ты чуть меньше года, в этом дело? – спросил Минхёк, отставляя пустую бутылку. – Мог бы сказать правду, а не врать до последнего, пока не раскроют.
Чему Хёнвон не переставал удивляться – это способности Минхёка говорить вполне спокойно и мягко даже в такой ситуации. Минхёк обладал врожденным талантом сглаживать острые углы, но сейчас дело было настолько паршивым, что даже его дар не мог исправить все это до конца.
Кихён промолчал, но по оттенку его молчания Хёнвон понял, что он поджал губы и нахмурился. Можно было продолжать не смотреть на него, но многое все равно становилось понятным.
– Я вернусь в кампус, наверное, – вздохнул Кихён. – Одеяло потом занесете в библиотеку… или можете не заносить. Оно не такое уж и дорогое.
Он поднялся и пошел. Просто так, даже не попрощавшись нормально и не оглядываясь.
Добавить было нечего, и только через минут десять Хёнвон, наконец, повернулся к Минхёку. Тот сидел с каменным лицом и смотрел на девушек из Рэдклиффа, игравших в мяч.
– Пойдем и мы, наверное, – предложил Хёнвон. – Все равно нас уже видели, дальше вряд ли будут пересчитывать.
– Пойдем, – согласился Минхёк, убирая бутылки.
Все стеклянные бутылки следовало сложить в мешок, который оставили неподалеку. Пока Хёнвон относил мусор, Минхёк собирал и складывал одеяло. До кампуса можно было дойти и пешком. Скорее всего, Кихён тоже пошел на своих двоих – он не любил тратить лишние деньги. К тому же, ему, как и им, следовало успокоиться.
Уже на выходе из парка Минхёк как-то прерывисто вздохнул и заговорил:
– Ну, не понимаю я этого человека. Если мы так ему противны, что он аж врал нам о своей девушке, то зачем он с нами вообще виделся? Он не из тех, кто будет терпеть то, что не нравится.
– Может, у него и выбора не было, – предположил Хёнвон. – Мы же сами к нему в библиотеку приходили. Может, он просто хорошо притворялся, что ему нормально было с нами общаться. А может, он просто сам по себе такая сволочь.
– Не знаю.
– Твоя вера в человека удивительна, Минхёк-и, – улыбаясь, сказал Хёнвон. – Ты все еще думаешь, что люди такие же хорошие, как и ты, в то время как это не так. Кихён вполне мог и ненавидеть нас все это время за то, что мы тогда трахались через него, как он сказал. Он же до сих пор в это верит.
– Тогда… зайдем в библиотеку, когда вернемся? – зачем-то спросил Минхёк. – Все равно еще нужно одеяло отнести.
– Его там наверняка не будет, – ответил Хёнвон. – Сегодня выходной, он, наверное, захочет провести остаток дня в комнате.
– Ну, давай зайдем, что с нами сделается. Ноги от задницы отпадут?
– Ну, давай, зайдем, – вздохнул Хёнвон.
Он не мог отказать Минхёку, потому что слишком сильно его любил и не хотел расстраивать, но ему просто адски не хотелось видеться с Кихёном именно сегодня. Хёнвон вообще предпочел бы не видеть его до конца месяца или до начала следующего учебного года. Не хотелось делать чего-то аморального, хотелось остаться нормальным человеком и не погрязать в собственной испорченности, но если Минхёку действительно было так нужно вернуть это одеяло и еще раз увидеться с Кихёном, Хёнвон был готов надавить себе на горло и потерпеть еще немного, а потом, уже вечером, нормально поговорить.
В кампусе было тихо и хорошо – за воротами, казалось, открылся совсем другой мир. Хёнвону нравилось ходить по внутренним улицам Гарварда, рассматривать старые здания и фонтанчики, сидеть на разных лавочках и читать книги. Весной здесь было особенно хорошо – после лекций большинство студентов расходилось по паркам и кафе кто в Кембридж, кто в Бостон, и внутри оставалось совсем мало народу. Можно было просто бродить по территории, и никто не задавал лишних вопросов. Весной всем хотелось гулять и веселиться, а Хёнвону хотелось сидеть в тишине и рассматривать стены, сложенные двести лет назад. Это тоже было интересно.
Правда, сейчас, когда был просто идеальный момент для подобного времяпровождения, Хёнвон не видел почти ничего. Он шел в библиотеку, надеясь на то, что хватит сил удержаться, но вместе с тем заранее зная, чем все на самом деле закончится. И этого страшно не хотелось, потому что он знал, как трепетно Кихён относился к библиотеке – он действительно считал это место едва ли не святым святых, и всеми силами поддерживал там порядок. Поэтому Хёнвон рассчитывал на свою силу воли и думал просто постоять в сторонке, пока Минхёк будет отдавать одеяло и вообще решать все вопросы, которые у него накопились за последний час. Просто так Минхёк, конечно, в библиотеку бы не собрался.
А еще была большая надежда на то, что Кихён будет где-нибудь в другом месте.
Могло бы и повезти, но не повезло – дверь библиотеки была приоткрытой, и Минхёк без сомнений прошмыгнул внутрь. Летом здесь все было по-другому, даже пахло иначе. Книжный запах, наверное, менялся в зависимости от времени года. А может, так просто казалось. К тому же, не так давно привезли новые столы, и запах полироли еще не выветрился – может быть, в этом было все дело. Читальный зал теперь расширился – можно было сидеть перед стойкой библиотекаря, как раньше, либо в отдельном помещении рядом со стеллажами, в которых были собраны самые часто используемые студентами книги – энциклопедии, исторические справочники, каталоги, словари и прочая учебная литература.
Внутри, правда, никого не оказалось – за стойкой было пусто, и в покоях тоже никого не было. Хёнвон подумал, что библиотеку открыл либо кто-то из уборщиков, либо старший библиотекарь, которого они теперь называли Уилли. Для остальных он был Уильямом Беннетом, из-за чего его поддразнивали и советовали найти какую-нибудь мисс Дарси.
Минхёк прошел дальше, за последний покой, туда, где находился архив периодических научных изданий, а за ним еще три небольшие каморки с разными штуковинами, которых в Гарварде, по сути, быть не должно. Кихён как-то показал им эти комнатки, пояснив, что здесь можно найти всякие труды по спиритическим сеансам, записки алхимиков и не запрещенную, но не приветствуемую литературу типа «Жюстины» маркиза де Сада.
Чутье Минхёка не подвело – одна из дверей была действительно открытой. Если бы внутри был Уилли, они оба схлопотали бы хороших люлей за свою наглость, но к их счастью – или к сожалению – за открытой дверью был Кихён, который перетаскивал какие-то коробки и кряхтел как пятилетний мальчик, помогающий отцу крыть крышу.
Когда пакет с одеялом шлепнулся на одну из картонных коробок, заклеенных белой полосой бумаги, Кихён буквально подпрыгнул от неожиданности и повернулся к ним, рассмешив своими круглыми от страха глазами.
– Вы что здесь забыли?! Блять, я чуть не обосрался… как так можно вообще.
– В библиотеке не матерятся, – напомнил ему Минхёк, входя в комнату.
Пришлось зайти следом и прикрыть дверь.
– Спасибо, что вернули одеяло, – буркнул Кихён, решив не реагировать на подколки. – Что-то еще?
– Ты еще спрашиваешь. Не ты ли сам допер, что мы ходили дрочить по очереди в канун Рождества, пока сидели с тобой в «Ярмарке»? И у тебя еще хватает наглости спрашивать, – становясь необычно агрессивным, громко начал Минхёк. Судя по его тону, на этом он точно не собирался останавливаться. – Ты же знал, что мы умираем, как хотим тебя, и все это время водил нас за нос?
– Я вам уже объяснил, – смахивая пыль с другой коробки, вздохнул Кихён. – Я не хочу быть для вас связующим звеном. Если вам надо трахаться, делайте это напрямую, а не через кого-то.
– Опять ты со своими теориями! – крикнул Минхёк, и в его голосе прорезался легкий хрип, который проступал только когда он совсем уж выходил из себя. – Мы уже тогда дали тебе понять, что это все брехня!
– Да вы сами просто не понимаете!
– Это ты не понимаешь. А еще ты врешь. Ты лгун, ты весь насквозь состоишь из вранья, – наступая на него, понесся Минхёк. Он даже ткнул Кихёна пальцем в плечо, и тот ничего не сделал в ответ, хотя мог бы. – Ты постоянно пиздишь, потому что тебе страшно говорить правду!
– Ага, теперь я еще и трус, прекрасно! – Кихён даже потер ладонью место, в которое Минхёк ткнул его. – Тогда съебывайте оба отсюда, если вы такие смелые, честные и понимающие! Я не хочу ничего понимать, и не буду ни в чем признаваться, понятно? Вы меня каким-то нечеловеком делаете, я из-за вас становлюсь каким-то уродом, которому… Все, короче. Сваливайте нахер, чтобы я вас не видел. И ходите в библиотеку при Элиоте, там больше книг, чем здесь.
Он отвернулся и принялся шуршать какими-то бумажками, лежавшими в одной из верхних коробок, и само это движение разозлило Хёнвона настолько, что он решил просто позволить себе. Раз Кихён позволил себе материться в библиотеке, тогда почему бы им не пойти дальше?
– Слушай, говнюк, – хватая его подмышками и разворачивая к себе, прошептал Хёнвон. – Ты обманывал нас все это время, ты специально над нами издевался. Не надо так, ладно? Не поворачивайся спиной, это плохо закончится.
Кихён, оказывается, дрожал. Даже ресницы подрагивали. От страха, наверное.
Хотя смешного в этой ситуации тоже было достаточно – она вообще целиком выглядела по-идиотски.
– Сердечко бьется, да? – перехватывая его так, чтобы можно было прижать к себе, шепотом спросил Хёнвон. – Боишься все-таки? А кто только что таким смелым был, выгонял нас нецензурными словами?
– Хочешь сказать… – Кихён сглотнул, отчего стало еще веселее. – Хочешь сказать, что ты бы не боялся, если бы тебя прижал двухметровый детина, с которым ты уже как-то трахался?
– Настолько не понравилось?
– А не…
– Ну, ладно, хватит увиливать. Малыш.
Как только он произнес это слово, Кихён напрягся всем телом, но, к его удивлению, не стал вырываться или отталкивать его – просто вытянулся стрункой и замер. Он понял, что просто так Хёнвон уходить из этой каморки не собирался. Насиловать Кихёна, конечно, тоже не входило в его планы, но он был уверен, что до такого точно не дойдет.
Все это время Хёнвон не называл его малышом, оставляя это слово только для таких случаев. Он относился к мелочам серьезнее, чем Минхёк – тот позволял себе называть Кихёна «милым Кики» в любые дни при хорошем настроении. Для Хёнвона слово «малыш» было особенным.
Кихён прижался лбом к его плечу, спрятав лицо, и Хёнвон еще раз перехватил его, обхватывая сильнее и явственнее ощущая дрожь в его теле.
– Поцелуй меня, – поднимая лицо, попросил Кихён.
Это было неожиданно, поскольку Хёнвон думал, что Кихён хочет как-то оттянуть этот момент или просто раздумывает над следующим аргументом в пользу своего освобождения. Он понятия не имел, что за процессы происходил в голове Кихёна, и к чему вообще могли привести разговоры, и ему было страшно вносить ясность, потому что Кихён мог развернуть беседу в какое-нибудь непредсказуемое русло и спровоцировать еще больше гнева и агрессии. У него отлично получалось бесить людей, а терпение Хёнвона было вовсе не бесконечным.
Так что просьба о поцелуе была, конечно, лучшим выходом, но Хёнвон не думал, что Кихён тоже так посчитает.
– А ты куда собрался? – бросая взгляд над его плечом, тем временем довольно резко спросил Кихён, обращаясь к Минхёку.
Наверное, Минхёк решил выйти из каморки. Хёнвон и сам не торопился с поцелуем, потому что не мог понять, принимал ли Кихён их вдвоем или это было одноразовое предложение поцелуя было только для него, чтобы он успокоился.
Хёнвон уже не слышал, как подошел Минхёк, просто почувствовал прохладный поток воздуха, пробежавшийся по его локтям, когда захлопнулась дверь за его спиной. Он приподнял Кихёна к себе и прижался к его губам, думая, почему-то, о том, что в тот раз, когда они целовались на мосту, Минхёк был первым, кому довелось это сделать. Поэтому сейчас ему не было стыдно, когда он почувствовал, как Кихён разомкнул губы, отвечая ему. Его тело ощущалось в руках слишком маленьким, возможно, потому что он так и не поправился с зимы, а может быть, у Хёнвона просто были длинные в самом прямом смысле руки. Во всяком случае, до этого ему еще не доводилось вот так крепко держать Кихёна в одиночку, и он подумал, что это было хорошо – если бы он узнал это ощущение раньше, ему было бы куда сложнее держаться все эти месяцы. Кихён отвечал медленно и мягко, стараясь не отступать и не задерживаться, хотя успевать за Хёнвоном было тяжеловато. Он даже впустил его внутрь, почти не сопротивляясь, хотя все-таки слегка прикусил ему язык, отчего Хёнвон почувствовал, как лицо растянулось в улыбке. Кихён очень храбрился, и ему это неплохо удавалось, но природная мягкость не позволяла ему напирать в ответ, и он потихоньку отступал, стараясь при этом еще и справиться с дрожью.
Минхёк обнял Кихёна сзади, и Хёнвон почувствовал, как вторая пара рук втиснулась между их животами, отчего Кихён сдавленно выдохнул, наконец, отстраняясь. Все-таки он оторвался первым, хотя, как Хёнвон понял, ему не хотелось уступать и проигрывать в этом – он держался до последнего, но Минхёк разрушил все его планы. От того, что Минхёк все-таки к ним присоединился, стало теплее, появилось какое-то ощущение правильности. Неправильное по законам логики ощущение, которое по каким-то парадоксальным и ненормальным внутренним критериям Хёнвона, позволяло ему почувствовать, что все оказалось на местах. Чувство завершенности.
Он медленно отпустил Кихёна, и Минхёк сразу развернул его к себе, целуя в губы и обвивая руками вокруг талии. Хёнвон прижался к его спине и сдвинул рукой воротник, оттягивая его вниз и целуя все еще горячими и влажными губами в шею. Кихён даже поежился от этого ощущения – в каморке было прохладно, и прикосновение, наверное, было очень контрастным. Хёнвон выцеловал дорожку к его уху, и пока Минхёк занимал его губы, он прижался ртом его холодной мочке, вбирая ее полностью и втягивая так, что Кихёну, наверное, стало неудобно или даже страшновато.
Он проделывал это то с одним, то с другим ухом, слыша при этом влажные звуки поцелуя и получая какую-то собственную радость даже от этого. Минхёк так долго ждал, он так долго страдал от желания, и ему было, наверное, сложнее, потому что временами он все-таки прикасался к Кихёну, когда стряхивал с него книжную пыль или поправлял его волосы, и это было очень мучительно. И сейчас он утолял свой голод. Это было хорошо.
– Милый Кики, ты ведь не боишься?
Только услышав эти слова, Хёнвон понял, что поцелуй закончился, и поднял лицо, чтобы посмотреть на них. Лица Кихёна он не видел, но зато он мог прижаться носом к его скуле и сдавить сильнее, глядя при этом на Минхёка и видя самые настоящие звезды, сиявшие в его глазах.
«Это никогда не закончится».
Разбираться с этой мыслью, возникшей в голове так внезапно, было слишком страшно, и Хёнвон отодвинул ее подальше, сосредоточиваясь на то, что происходило между ними.
Минхёк отошел назад, к металлическому шкафу с коробками, перетаскивая Кихёна за собой, и Хёнвон прошел за ними буквально пару шагов. Он понял, что Минхёк собирался сделать, и внутренне одобрил его решение, потому что сейчас это был единственный правильный выход. Когда он подступил к спине Кихёна вплотную, колено Минхёка уже было между его бедрами – он почти усадил Кихёна на свою ногу, отчего тот немного растерялся.
– Не бойся, – повторил Минхёк. – Это самое безопасное из всего, что сейчас можно.
Было сложно поверить, что этот же самый Минхёк метал молнии глазами еще пять минут назад, когда они тут препирались между коробками.
Хёнвон прижался пахом к Кихёну – пришлось немного наклониться, но так было даже лучше, потому что такая позиция позволяла как бы обхватить Кихёна не только руками, но и вообще всем телом. Ростом тоже. Минхёк понял, что теперь положение позволяло пойти дальше, и двинулся навстречу и слегка вверх, вырывая у Кихёна первый удивленный полувздох-полустон.
– Черт, а штаны… нам же еще идти…
– Никто не узнает, никого нет, – прошептал Хёнвон, двигаясь в одном ритме с Минхёком и с удовлетворением отмечая, что Кихён начал поддаваться.
Конечно, это было куда слабее, чем хотелось бы, но зато так они могли делать это одновременно втроем, принимая полноценное участие в процессе. Правда, Кихёна все-таки было нужно направлять, потому что он сбивался и останавливался. Хёнвону было даже немного жаль его – он был зажат между ними, и когда они двигались в одном ритме, овладевая им даже через одежду, у него просто не было выбора, он мог только подчиняться. Это не было принуждением, но походило на довольно жесткое обучение, в котором Кихён занимал далеко не ту позицию, к которой привык в обычной жизни.
Было бы идеально, если бы они совпадали во всем, но Хёнвону было слишком тяжело держаться, и он первым прибавил темп, уже совершенно внаглую толкаясь в Кихёна так, словно ему хотелось прорвать одежду. Впрочем, ему действительно хотелось, но это было невозможно.
Кихён откинул голову слегка назад, и Хёнвон прижался лицом к его шее, зная точно, что Минхёк сделал сейчас то же самое с другой стороны. Очень хотелось представить, что чувствовал Кихён, и что сейчас происходило в его голове, но даже собственная взрывалась от разных мыслей и ощущений. Хёнвон чувствовал, как двигался Минхёк, потому что тело Кихёна, слишком легкое и тонкое для подобных манипуляций, подавалось назад всякий раз, когда в него толкались. Хёнвон встречал каждое такое движение, толкаясь в ответ, и совсем скоро Кихён вообще перестал двигаться, потому что это было невозможно – они не оставляли ему ни пространства, ни времени.
Хотелось извиниться за это, и Хёнвон со странным весельем подумал, что Кихён мог использовать сегодняшний опыт как подтверждение для своей теории о том, что они занимались сексом через него, но ему самому было достоверно известно, что все не так. Кихён не был для них проводником, он был нужен им обоим, каждому в отдельности, но они могли как-то его делить между собой, потому что очень сильно друг друга любили. В этих отношениях на троих было столько противоречий, что у любого психолога поехала бы крыша, узнай он о том, что на свете существуют такие люди.
Кихён довольно долго не сдавался, но под конец, когда все стало происходить слишком быстро, и Хёнвон даже сам не понял, как вытянул рубашку из-за пояса его штанов, залезая руками внутрь, к теплой коже, выдержка Кихёна закончилась. Его довольно тихий, но самый настоящий стон поднялся к потолку, и Хёнвону показалось, что этот звук был до того реальным, что его можно было схватить рукой. Голос Кихёна вообще звучал по-особенному, когда они занимались сексом.
Все закончилось слишком быстро. Хотя в определенный момент, когда Кихён начал стонать практически каждый раз, когда его тело прижимали особенно сильно, Хёнвон подумал, что не доживет до конца. А затем его накрыло так, что он на время потерялся и удержался на ногах, только потому что вцепился в бока Кихёна, на которых должны были остаться синяки. На боках и на шее точно.
Ему не удалось понять, когда кончил Минхёк, но он почувствовал, как задрожал Кихён, теряя контроль полностью и задерживая дыхание. Подумалось, что Кихён очень красиво и сладко стонал, пока они вели его, но в сам момент оргазма всегда терял голос и переживал этот момент беззвучно. Очень хотелось видеть его лицо, но сейчас позиция не позволяла взглянуть на него, и Хёнвон ограничился тем, что стиснул его покрепче, продолжая целовать в уже влажную то ли от его рта, то ли от пота шею.
Было бы разумно ожидать, что Кихён обмякнет на несколько секунд, но он почти сразу же собрался, хотя ноги его держали слабо. Хёнвону пришлось немного отступить и усесться на наполненную книгами коробку, прижимая Кихёна к себе и усаживая на свои колени. Минхёк отходил, прислонившись спиной к дверцам, ему было проще.
– Когда-нибудь вы меня убьете, закопаете где-нибудь в Лоуэлле, а потом продолжите жить себе, как жили. И ваша любовь станет еще крепче, потому что у вас появится огромный общий секрет, – сказал Кихён, расслабляясь на его коленях.
– Чушь, – засмеялся Хёнвон. – Совершенная чушь.
– Так все и будет. Мне нужно свалить раньше, чем вы до этого додумаетесь. Господи, что я такое? Вот чем я становлюсь?
– Ты думаешь о слишком серьезных вещах, – сказал Минхёк, отлипая от шкафа. – Я вот сейчас думаю, что в общежитии слишком тонкие стены, а ты очень красиво стонешь, и я не хотел бы закрывать тебе рот в следующий раз, только чтобы соседи не услышали. И что с этим делать?
– Только попробуй мне рот закрыть, – устало пригрозил Кихён. – Тогда ты точно меня больше не увидишь.
– А если я сделаю это своим ртом? – спросил Хёнвон, протираясь носом по его измученной с обеих сторон шее.
Кихён вдруг вскочил с его колен и отлетел к другой стене так быстро, что Хёнвон даже не успел ничего почувствовать.
– Что с тобой? – испугался Минхёк. – Мы тебя поранили?
– Блять, мои штаны… у меня еще и сзади пятно, да? Из-за тебя! – он уставился на Хёнвона горящими от досады глазами. – Вы меня всего испачкали!
– Да ладно, у меня эти штаны вообще новые, – лениво ответил Хёнвон. – И нет у тебя сзади никакого пятна.
Можно было расслабиться. Со штанами все было не так уж и страшно.
Кихён, очевидно, не поверил – он ощупывал свой зад с сосредоточенным видом, и Минхёк, конечно, начал смеяться.
– И что теперь делать будем? – удостоверившись, что хотя бы сзади был порядок, спросил Кихён.
Он вытянул из ближайшей незапечатанной коробки «Заводной апельсин» и принялся листать книгу от корки к корке, чтобы хоть чем-то себя занять или просто не смотреть на них.
– Сейчас вытащим рубашки из штанов и пойдем до общежития. Можешь заглянуть к нам, – ответил Хёнвон. – И я думаю, нужно сделать это как можно скорее, пока Уилли не подошел, иначе рвать когти будет уже поздно.
Кихён захлопнул книгу и поднял взгляд на Хёнвона – теперь он стоял напротив, и мог хорошо его рассмотреть. Хёнвон не прятался и даже ответил на прямой взгляд, чтобы Кихёну было проще удовлетворить свой интерес.
– Ты читал это? – поднимая книгу и показывая обложку, спросил Кихён. – Ты знаешь надсат?
– Да. Мне не понравилось, сразу скажу. Идея хорошая, но чтобы дойти до нее, нужно продраться через такое дерьмо… мне кажется, оно того не стоит.
– А вот «I put a spell on you» тебе нравится.
– Это другое дело, – ответил Хёнвон.
– Как скажешь, – откладывая книгу на другую коробку, сказал Кихён. – Вытаскивайте свои рубашки и давайте уже пойдем. Уилли сегодня не зайдет, и Кёрклэнд Хаус сейчас пустой, так что можно не переживать. Вы же еще не были у меня в гостях?
Предложение было не то, чтобы заманчивым, но выхода все равно не было – Хёнвон уже подумал о том, что тащиться до самого Лоуэлла с пятном на светлых брюках совсем не хотелось. Поэтому Кихён проявил неожиданную щедрость и смелость, учитывая все то, что они здесь устроили.
В свете электрической лампы это было не особо заметно, но когда они выбрались из библиотеки, Хёнвон заметил на его шее следы – они уже стали проступать. Нужно было вести себя немного иначе, не стоило так его кусать и мучить. Кихён поморщился, вытаскивая ключ из двери, а потом кивнул им, показывая, на какую дорожку перейти.
Они действительно еще никогда не бывали в его комнате, хотя им уже доводилось сидеть в холле или в приемной и ждать его. Один раз Хёнвон был в кафетерии. Но дальше этого они не заходили.
Кихён прошел мимо пустой приемной и свернул в боковой коридор, откуда можно было сразу подняться наверх. Коридор на втором этаже был узковатым, но зато в комнатах все было иначе. Точнее, место, где жил Кихён, выглядело как целая квартира – три комнаты, объединенные общей гостиной.
Минхёк остановился прямо посреди гостиной, заложив руки в карманы и оглядываясь.
– И вправду у вас тут все совсем по-другому. Я думал, это просто разговоры.
– У вас мне понравилось больше, – расстегивая штаны прямо рядом с письменным столом, сказал Кихён. Потом немного подумал и добавил: – В правильном смысле.
– А я думал, во всех смыслах, – засмеялся Минхёк. – Тем более, сейчас ты раздеваешься.
– Потому что ванная комната вот здесь, – указывая пальцем на белую дверь рядом с собой, сказал Кихён. – Я не хочу раздеваться в комнате, а потом тащиться сюда. И вы тоже давайте, снимайте свои штаны. Нужно их сразу постирать.
– У вас есть стиральная машина? – спросил Хёнвон, расстегивая пуговицу.
– Нет. Если нужна машина, нужно идти в прачечную, но нет, на первый этаж я сейчас спускаться не буду. Так что будем стирать вручную. Ах, черт, все-таки придется сходить в комнату.
Пока они раздевались и скидывали одежду на пол, Кихён вернулся из комнаты.
– Сейчас идите мыться и стирать штаны, и вот вам белье. Задницы у нас почти одинаковые, так что проблем не будет. А штанов вашего размера у меня нет.
И что это значит? Хёнвон упер руки в бока, совсем не думая, как это могло выглядеть со стороны, пока не поймал смешливые искорки в глазах Кихёна. Ну, да, стоять в одной рубашке, да еще и с кулаками в боках – это, наверное, было забавно.
– И как мы пойдем к себе?
– Высохнут ваши штаны, и пойдете. Сейчас солнце на правильной стороне, так что все будет нормально. Ну? Я жду.
Пришлось пойти в ванную, не задавая больше вопросов. Кихён зашел следом за ними и указал на небольшую пластиковую коробочку синего цвета.
– Это мое. То есть, мыло, мочалка, и зубная паста и все, что вам потребуется – все это брать нужно отсюда. Вещи в других коробках чужие.
– Ладно, – кивнул Минхёк. – А может, ты с нами останешься? Вместе быстрее помоемся.
Кихён покачал головой и вышел из ванной комнаты.
– Я вот не знаю, его убить или еще раз трахнуть, – сказал Хёнвон, закрывая дверь на задвижку.
В ванной комнате пахло стиральным порошком и мылом, почти как в хозяйственном магазине. Кафель был белым и новеньким, а еще очень чистым, совершенно без капель подсохшей пены и всего остального. Наверное, за ванной комнатой следил Кихён.
– Не убивай, – улыбнулся Минхёк. – Как думаешь, он понял, что теперь все будет по-другому?
– Думаю, он это понял раньше нас. Иначе, с чего бы ему прятаться за выдуманной юбкой? Он, вроде «встречался» с ней и в то время, когда согласился потрахаться с нами в порядке эксперимента. Так что, если уж в общем, то его «девушка» не должна была останавливать ни его, ни нас, но мы все держались, потому что знали – если начнем встречаться опять, это уже не будет простым исследованием с его стороны и обычным сексом с нашей, – сказал Хёнвон, снимая рубашку и майку. – Мы все знали, что потом все будет иначе. Серьезнее.
– Но… втроем. И он согласен?
– Я не знаю. Но вроде, и не против.
Они довольно быстро справились с помывкой и стиркой, а потом Кихён развесил их штаны прямо за окном, в которое действительно било послеполуденное солнце, оставил в комнате, и уже сам пошел плескаться в ванной. Вернулся он довольно-таки быстро – с выжатыми штанами, одетый в домашние шорты и простую рубашку в редкий мелкий цветочек.
– Ты прямо деревенский женишок, – хмыкнул Хёнвон, рассматривая рисунок рубашки, в котором, оказывается, присутствовали еще и почти незаметные с первого взгляда черные точки.
– Отгребись от меня, – фыркнул Кихён. – Что нашел, то и надел.
– А это кровать твоего соседа? – спросил Минхёк, сидевший за письменным столом. Он даже указал на кровать, стоявшую у противоположной стены.
– Нет у меня соседа. Никто не хочет со мной жить.
– Почему? – удивился Минхёк. – Потому что ты кореец?
– Нет, потому что я не разрешаю сидеть с включенным светом до двух часов ночи. Спать тоже нужно.
– А почему бы тебе не снять штаны? Будет равноправие. А то мы без штанов, а ты в шортах. Несправедливо, – сам не зная, как так получилось, предложил Хёнвон.
Наверное, эти слова сорвались, потому что другие произносить точно не стоило – Хёнвон едва не сказал, что и не сомневался, что терпеть характер Кихёна могут только святые люди или воображаемые друзья. В конце концов, это было неправдой, потому что у Кихёна была Дана, да и они тоже были. И они даже при всем желании не могли от него отлепиться.
Кихён уселся на свою кровать рядом с ним, и Хёнвон даже слегка сполз от того, как прогнулся матрас.
– Мы озабоченные придурки, – глядя на свой цветастый живот, сказал Кихён. – Только и можем думать, что о сексе.
Он действительно расстегнул пуговицу на поясе шорт, и Хёнвон, не дожидаясь, пока он стянет их совсем, взял его за плечи и прильнул к его губам. До конца гуляния было еще несколько часов, штаны должны были сушиться еще довольно долго.
*
Летом они действительно сняли комнату в Бостоне, но уже втроем, а не вдвоем. Они довольно быстро решили поступить именно так, поскольку для Хёнвона не существовало других вариантов – он много думал о безопасности, и о том, что Кихёну будет неудобно жить одному в большом городе, пусть даже и рядом с больницей, в которой он собирался работать. В связи с тем, что теперь их стало на одного человека больше, им пришлось дольше искать комнату – нужно было выбрать вариант, находившийся одинаково близко как к больнице, так и к кафе, в котором они с Хёнвоном собирались подрабатывать. В конце концов, гарвардские документы сделали свое дело, и им предоставили уютную меблированную комнату на троих, и даже с собственным туалетом. Душ, правда, был общим для четырех комнат, так что по вечерам приходилось ждать своей очереди.
И все-таки было очень весело.
Кихён работал по сменам, поэтому они видели его не каждый день – иногда они уходили на работу, когда его еще не было, а приходили, когда он уже успевал уйти. Он приносил домой какие-то медицинские приспособления и изучал их в свободное время, и иногда они мешали ему, потому что надоедало просто сидеть и наблюдать за ним.
Два или три раза в неделю их графики совпадали, и им удавалось хорошо провести время. Поскольку возможности были ограниченными, они научились не обращать внимания на время суток и просто делать, что хотелось, не задумываясь о том, был кто-то в соседних комнатах или нет. Чуть позже они приловчились звонить друг другу в течение рабочего дня, и Кихён, если ему удавалось позвонить из автомата или из больницы напрямую, просил кого-нибудь из них к телефону, и обычно подходил тот, кто был свободен. Он привык звонить в дневное время, потому что по вечерам их было тяжело поймать. Они привыкли выкраивать свободные минутки, чтобы звонить ему по ночам, потому что днем он почти не отдыхал – днем ему было проще самому выбирать время, чтобы связываться с ними.
Разговоры по телефону были пустыми и какими-то формальными – они просто обменивались стандартными фразами о делах и приемах пищи, но даже этого было достаточно.
Если удавалось провести вместе целый вечер, они могли еще и поговорить. В такие часы они не зажигали свет и просто валялись на большой постели, которую устроили прямо на полу, чтобы не скрипеть пружинами. Такие разговоры, когда все они были открытыми и свободными, приносили куда больше радости – они были бесконечными, интересными и познавательными. Они обсуждали будущее, и тогда Хёнвон делился своими мрачными мыслями касательно войны во Вьетнаме, а Кихён говорил о медицине в Корее, и о том, как сильно задерживался прогресс на их родной земле. Минхёк говорил и о том, и о другом. Его интересовало все, что происходило и в Америке, и в Корее, потому что в одной стране они находились сейчас, а в другую они собирались вернуться.
Он знал, что Хёнвона очень тревожило время их обучения – то, что они не совпадали. Они должны были вернуться домой на год раньше, и целый год Кихён должен был провести один, и не было никакой возможности задержаться, потому что в Корее для них уже готовили рабочие места, которые они должны были заполнить. Кихён говорил, что думать об этом еще рано, потому что у них оставалось два полных года, а у него еще три. Он был прав, но Минхёк все равно чувствовал тревогу Хёнвона и иногда тоже начинал бояться этого будущего, в котором им предстояло оставить Кихёна.
Временами его страхи рассеивались, потому что к ним заходила Дана, которая теперь относилась к ним с меньшим недоверием, и тогда они понимали, что в полном одиночестве Кихён вряд ли мог остаться. У него были Дана и Бобби, всегда готовые прийти на помощь или взять его с собой на выходные за город, но на этот счет у Хёнвона тоже имелась своя точка зрения – он говорил, что все это было только до рождения ребенка. Став матерью, Дана могла если не совсем забыть о своем друге, то уж точно отдалиться от него. Поскольку теперь она была законной супругой Бобби, ее беременность можно было прогнозировать на ближайшую пару лет.
В конце июля графики сбились совсем, потому что их с Хёнвоном разнесли по разным сменам, и теперь они ходили на работу по одному. Конечно, Хёнвон был против, но сделать было ничего нельзя. Они стали видеться еще реже – можно сказать, только по выходным или с утра пораньше. В первую неделю такой жизни Минхёк даже подумал, что они могли жить и по отдельности, и ничего бы не изменилось. Какой был смысл делить с ними комнату, если он их почти не видел. Правда, когда они встретились в воскресенье, и Кихёну не нужно было никуда бежать, он понял, как сильно ошибался.
Встречи после такой долгой разлуки были куда ярче, и то, что происходило между ними, становилось чем-то выходившим за рамки простого секса. Они многому научились, хотя и до этого считали себя вполне опытными. Кихён, которого они почему-то воспринимали как человека с минимальными знаниями и умениями в этом деле, со временем смог как-то лучше раскрыться. Он все еще побаивался их, и это чувствовалось во всем, и однажды он очень серьезно сказал, что если бы их было не двое, то все было бы куда проще.
Но их могло быть только двое. Иначе не было бы вообще ничего.
Минхёк уже очень давно не оставался в одиночестве так надолго – теперь выдавались дни, когда он мог увидеть Хёнвона только утром, проводить его на работу, а потом встретить вечером. Иногда, если везло, под вечер возвращался и Кихён, но обычно он бывал настолько уставшим, что отказывался даже от поцелуев. Это было и понятно, потому что он уже поймался один раз на «просто поцелуй» за которым потянулись почти два часа всего остального. Наверное, нельзя было так с ним поступать, и они напоминали себе, что он был один, в то время как их было двое, и он сильнее уставал, потому что совсем не успевал отдыхать. Иногда он прямо просил оставить его в покое и не трогать его хотя бы минут пять, чтобы он остыл, но как можно было его не трогать?
Если же выдавались свободные дни, Минхёк занимался подготовкой к осеннему семестру, управлялся со своими бухгалтерскими делами, ходил по магазинам и покупал разную мелочь для хозяйства. Хёнвон занимался тем же самым. Кихён в свои выходные, которые не совпадали с ними, занимался комнатой – драил ее, раскладывал вещи, перевешивал занавески или делал что-нибудь еще. Однажды Хёнвон сказал ему, что нет смысла обживать комнату, из которой они съедут меньше, чем через месяц, и Кихён ответил, что не хотел жить в сарае ни дня, не говоря уже о трех оставшихся неделях.
Они не говорили об этом вслух, но оба знали, что полюбили его. Слово «люблю» казалось слишком большим, и произносить его вслух не хотелось, но Минхёк ничего от себя не скрывал, и знал, что теперь в его жизни появился еще один человек, за которого он был готов отдать все. Так становилось куда сложнее, потому что любить двух сразу – совсем не то же самое, что отдавать себя только одному. Они научились не привязываться к местам и конкретным вещам, и все годы во время и после войны весь смысл жизни и мироздания в целом заключался для Минхёка в жизни Хёнвона – в том, чтобы он хорошо себя чувствовал и был здоровым. Это было очень просто, потому что не приходилось выбирать. А теперь появился Кихён, и многое усложнялось.
Например, в редкие дни, когда они с Кихёном бывали в квартире одни, выдавались моменты, когда они просто лежали на полу, и Кихён складывал свои ладони на его груди и опускал на них подбородок, разглядывая и улыбаясь. Минхёк знал, что Кихён находил его красивым – он не раз говорил об этом, удивляя их своей прямотой. Но от этого теплого и любящего взгляда хотелось спрятаться, потому что он казался благом из другого мира – он был настолько приятен, что воспринимался почти как грех. Кихён целиком был настоящим грехом, от которого нужно было бежать, но ничего не получалось.
Усмиряя свой страх, Минхёк отвечал на его взгляд и думал в этот момент о том, что хотел бы, чтобы Кихён так же смотрел и на Хёнвона. Он надеялся всем сердцем, что такие взгляды доставались и Хёнвону. И радость от того, что он был любим – он даже не сомневался в этом – немного разделялась в самой себе. Все было очень сложно.
Иногда, когда он обнимал Кихёна и чувствовал, как он отвечал на поцелуй, он жалел о том, что Хёнвон не мог делать того же самого в этот же момент. Но с другой стороны, когда они оставались наедине, и Кихён, следуя единственному установленному между ними правилу, избегал прямых провокаций и грязных шуток, потому что им было нельзя заниматься сексом без Хёнвона, Минхёк думал о том, что жизнь была несправедлива. Все-таки хотелось его и для себя тоже. Это было верхом эгоизма, наверное, и он не знал, страдал ли тем же самым Хёнвон, но временами ему очень хотелось воспользоваться этим временем, которое они проводили только вдвоем с Кихёном.
Почувствовав, что это желание стало усиливаться, Минхёк стал чаще выходить – иногда даже вместе с Кихёном, потому что тому становилось скучно сидеть в одиночестве. Они ходили гулять в парк или даже навещали Хёнвона на работе. Сидеть дома только вдвоем становилось опасно, и в связи с этим возникал другой вопрос – а когда Хёнвон и Кихён оставались одни, как они справлялись с этим? Хёнвон не любил выходить без лишней необходимости, потому что ненавидел эти неожиданные выпады от всяких перебравших белых, он вполне разумно полагал, что выслушивал достаточно разного дерьма на работе, и в выходные ему хотелось посидеть в тишине. Как Хёнвон контролировал себя?
Иногда Минхёку становилось интересно, действительно ли Кихён относился к ним одинаково, но ответа на этот вопрос не было. Его отношение не было абсолютно одинаковым, потому что они и сами были разными, но сила его чувств и привязанности – какой она была по отношению к каждому из них? Поначалу он пытался соблюдать полный баланс в сексе, отдавая им всего поровну, но потом понял, что у них были неодинаковые запросы и желания. И тогда Кихён стал стремиться удовлетворить каждого из них, но это слишком сильно его выматывало, потому что они хотели многого и не всегда могли остановиться. Иногда Минхёк замечал, что Хёнвон отказывал себе в чем-то, потому что жалел Кихёна. Он и сам делал далеко не все, чего ему хотелось.
– Когда я целую тебя, тебе не обязательно отвечать, – как-то раз сказал Минхёк, когда понял, что Кихён уже засыпал, но проснулся, потому что он прикоснулся губами к его плечу. – Я делаю это, потому что хочу целовать тебя, а не потому что ты мне сейчас что-то должен. Ты должен спать дальше, договорились?
Минхёк стал замечать, что и Хёнвон искал близости в чем-то другом – чаще брал Кихёна за руку и засыпал, сжимая его пальцы, или просто лежал и смотрел на него, пока он спал.
Но если в их головах творился такой кошмар, то через что проходил Кихён? Минхёк прекрасно понимал, что Кихёну непросто давалась мысль о том, что он любил двух людей сразу. Возможно, его держало только то, что эти двое любили и друг друга, а потому ни в чем его не винили или даже любили его в ответ еще сильнее, потому что он не разделял их своими чувствами. Но все-таки принять такого себя было, наверное, очень трудно – даже человеку, проштудировавшему базовые теории Фрейда и Юнга.
Как-то раз уже ближе к концу каникул они разговорились – они были только вдвоем, но время шло к вечеру, и выходить не хотелось. Кихён сидел за столом и листал газету, бесцельно пробегая глазами по заголовкам, а Минхёк лежал на полу и смотрел на него снизу. Они разговаривали о разных привычках и вещах, которые им не нравились, и Минхёк признался, что не любил, когда люди спрашивали, что за шрам был на его спине. Поэтому он старался не ходить в общий душ.
– Он появился давно, – сказал он, упоминая об этом впервые. Вообще впервые в жизни. – Лет одиннадцать назад, когда мы были еще совсем пацанами, мы как-то задержались, пока мотались в город за линию фронта. Там тяжело было переходить, и мы не успели к закрытию лагеря. А в лагере все на нервах были, потому что линия подошла слишком близко, и нужно было уже на следующий день переходить на другое место. Охрану выставили. Если в обычные дни еще можно было после закрытия прошмыгнуть, то в этот раз почему-то не впустили. – Минхёк усмехнулся, только сейчас понимая, насколько абсурдными были такие решения. Война странно действовала на людей, и они поступали самым неожиданным образом. Наверное, во всем был виноват страх. – Лагерь тогда рядом с лесом стоял, и мы за пару дней до этого нашли там в лесу домик заброшенный. Вонючий и грязный, но зато домик. Решили туда пойти переночевать. И не дошли, как ты понимаешь. Нам страшно было дохуя, наверное, поэтому сбились. В общем, заблудились как будто. Ночью так показалось. А по ночам там лисы бегают, я даже не могу тебе их описать… они в обычной жизни далеко не такие красивые, как в книжках. И нападают очень быстро. Если бы не Хёнвон, они бы меня разорвали. У него спичка была… всего одна. Он ее о подошву зажег и… в общем, повезло, там можно было ветки поджечь. Правда, страшно было, что лес вообще загорится, но или разодранными быть или сгореть – небольшая разница. Я уже и не помню точно, как все закончилось. Потом на животе еще две недели спал, потому что спина… пиздец, короче, со спиной был.
Кихён слушал очень тихо и внимательно, а потом вздохнул и слез со стула на пол.
– Я не для того рассказал, чтобы ты меня жалел, ладно? – сразу сказал Минхёк. – Просто рассказал. Есть вещи, которые знаем мы вдвоем с ним, и ты тоже должен знать. Так… честнее, наверное. Когда меньше секретов, так лучше.
– Если честно, я тоже иногда хочу вам рассказать, – признался Кихён. – Но при Хёнвоне как-то не очень приятно такое выкладывать. Не знаю, почему. Мне кажется, ему это будет не особо интересно.
– Почему? После всего ты все еще думаешь, что он холодный?
– Нет, – Кихён потряс головой – я думаю, он непонятный. А еще некоторые вещи… он воспринимает очень серьезно, а некоторые как будто пропускает. А я хочу, чтобы к моим словам отнеслись серьезно и не хочу ни в чем сомневаться.
«Ты думаешь, что он тебя не любит?»
Слово «любовь» было запрещено. Только поэтому Минхёк и не задал этот вопрос.
– Ладно, я тебя не заставляю при нем все рассказывать, – улыбнулся Минхёк, протягивая к нему руку. – Говори, когда хочешь.
– Тогда я сейчас расскажу, – опуская глаза, сказал Кихён. Он потянулся к нему в ответ и взялся за самые кончики его пальцев. – Я как-то упоминал, что тот лагерь, в котором я жил, на несколько недель оказался у северных? Тогда никто из детей не выжил. Никто, кроме меня. Просто взрослым голод перенести проще, а дети не могут справиться, потому что растут, да и собственный организм у них еще не обзавелся такими ресурсами, чтобы ими пользоваться в таких случаях. А нам совсем не давали есть. Наверное, хотели голодом уморить нахрен. Скорее всего. Может, можно было бы как-то выкручиваться, воровать там или добывать что-то… крыс ловить, например. Но большинство из нас связали. Пусть и драными веревками, но все-таки. Какое-то время даже ходить под себя приходилось, не поверишь. – Кихён вздохнул, делая паузу, и Минхёк сжал его пальцы крепче. – В общем, как я выжил. Там был один человек… северный. Один из них. Я думаю, он был… ну, или сейчас тоже он где-то есть… не суть, ладно, какая теперь разница, но я думаю, что он гомосексуалист или просто ему нравятся маленькие мальчики.
Сердце Минхёка остановилось, и стало очень холодно. В голове сразу возникло столько вопросов, но ни один из них нельзя было задать, а ждать, пока Кихён продолжит, было невыносимо.
– Он ничего мне не делал. Почти ничего. Только целовал иногда. Ну, и кормил. Я вот не знаю, что было лучше – умереть все-таки от голода или разрешать ему все это. Просто в определенный момент я… совсем не понимал ничего, и ел, кажется, просто инстинктивно. Мало что помню с того времени, если честно, но иногда… от самого себя противно становится. Ничего не поделать.
Минхёк отпустил его руку, только чтобы перебраться ближе и взять его за локти, подтягивая к себе. Никаких сомнений не было, хотя он все еще помнил о Хёнвоне, и о том, что они были не только вдвоем.
Он перетянул Кихёна так, что тот почти уселся на его колени, а потом взял его лицо в руки и принялся целовать. Это было необходимо им обоим, и прямо сейчас он не мог подобрать никаких правильных слов, потому что их просто не было в этой ситуации. Да, Кихён говорил о поцелуях какого-то другого человека, о том, что они доставляли ему боль даже сейчас, но Минхёк точно знал, что другие поцелуи могли если не залечить его раны, то хотя бы облегчить эту боль.
– Спасибо, что рассказал, – в коротких перерывах между поцелуями, прошептал он. – Милый, не стыдись этого. Я рад, что ты остался жив, ты должен был выжить. Спасибо, что выжил, Кики, спасибо, что остался живым. Теперь ты с нами, и это такое счастье. Я могу держать тебя, я могу быть с тобой, разве это не счастье?
Кихён отстранился от него и долго смотрел ему в глаза, а потом наклонился, вжавшись лицом в ложбинку между его плечом и шеей, и расплакался. Он плакал не тяжело, без того надрыва, который пугал Минхёка в слезах других мальчиков – Кихён имел достаточно мужества, чтобы не скрывать свою слабость. Он вцепился в плечи Минхёка и всхлипывал, прижимаясь к нему всем телом.
Они просидели так некоторое время, пока Кихён не успокоился, а потом еще долго целовались и просто молчали, рассматривая друг друга. Хёнвон сомневался в том, что Кихён любил их, но Минхёк не страдал от подобных мыслей ни дня. Как можно было сомневаться, когда он смотрел такими сияющими глазами и одним взглядом отдавал все, абсолютно все?
– Кики, я должен тебе сказать, что… возможно, я не расскажу Хёнвону об этом. Если ты хочешь, чтобы он знал, это твое решение, я не могу как-то влиять на это, но сам… может быть, позже, не сейчас, – сказал Минхёк, когда на улице стемнело, и они улеглись на постель, глядя в темно-серый потолок. – Хёнвон, он немного другой. Он начнет страдать.
– Да я и тебе причинил боль своими рассказами, – с горечью сказал Кихён. – Я не думал, что будет вот так. Прости за это.
– Нет, – твердо сказал Минхёк. – Нет, ты сделал очень хорошо, что рассказал. Даже если мне больно, и если будет еще больнее, я хочу все знать. И я не лишаю этого же права Хёнвона, я просто… боюсь, что его боль будет другой. Он будет страдать, что не может исправить это, что не может защитить тебя, пусть даже и в прошлом. Он, если честно, не немного другой, он вообще другой человек.
– Или я стану ему противен. Он ненавидит слабость, – предположил Кихён, и его голос звучал спокойно.
– Глупости, – покачал головой Минхёк. – Он не воспримет это как слабость. Просто… я пока не могу сделать этого. Рассказать. Позже, возможно, я это сделаю.
– Нет, я должен сам, наверное. Или вообще, лучше не придавать таким вещам большого значения.
Минхёк приложил ладонь к его щеке.
– Нет, милый. Сейчас я чувствую, что стал ближе к тебе. И он станет ближе. Это важно, понимаешь? Просто нужно решиться. Мы оба любим его, и не хотим делать ему больно, но когда-нибудь мы решимся.
Наверное, все происходило так, потому что они редко собирались втроем, а если такое и случалось, то они тратили почти все время на секс и все, что к нему относилось. Нужно было больше разговаривать, чтобы сгладить эту небольшую неровность в их общении, но всего за неделю эта крошечная трещинка почему-то существенно выросла и стала шире. Кихён, наверное, тоже чувствовал это, и, может быть, даже жалел, что рассказал Минхёку о том, о чем молчал десять лет. А может, и нет.
До начала учебного года они успели провести вдвоем еще два дня, и на основе этого откровенного разговора между ними успело прорасти много небольших связей – это просто поражало. Минхёк спрашивал, как именно Кихён решился после этого спать с парнями, уточнял, не делали ли они чего-то, что напоминало ему о прошлом. Кихён смеялся и целовал его в щеки, как ребенка, отвечая, что он полностью отдавал себе отчет в том, что спал с совершенно другими людьми, и все, что они делали, принадлежало только им, не напоминая ни о ком другом. Он рассказал о своем первом опыте с парнем, о том, как долго сомневался, было ли это настоящим, потому что тогда еще не мог отделять воспоминания от текущего момента. Прошлое еще долгое время сбивало его с толку, и он думал, что обращал внимание на мальчиков, потому что его первый очень поверхностный опыт был получен с парнем.
– Я даже не сразу понял, что его поцелуи были не совсем обычными. Я был еще маленьким, и для меня любые прикосновения были простыми. Все чисто для чистого взора. Но чем дальше шли годы, чем больше я узнавал о мире, тем яснее понимал, что все, происходившее тогда, носило какой-то странный оттенок. Это сложно объяснить… но он… умывал меня, и иногда даже развязывал руки, чтобы я мог о себе заботиться. Если бы он был просто добрым, он бы делал это для всех, или хотя бы для нескольких, а так… Хорошо еще, я лежал подальше от остальных, потому что в плену все сбились кучками, а я был без родителей, так что… никто просто не успел меня к себе взять. Иначе люди убили бы меня за то, что там происходило. Уж взрослые бы точно все поняли.
– Но ты не делал ничего плохого, – сказал Минхёк, перебирая пальцами его волосы. – Ты не мог ничего с этим сделать. Я вообще удивляюсь, что ты не возненавидел всех мужчин после этого.
Кихён засмеялся и перевернулся на спину, отвечая:
– Был похожий момент… я тогда еще тоже маленьким был, но до меня уже стало доходить. Но и это прошло. Многое прошло или забылось. С другими происходили вещи гораздо хуже, со мной, можно сказать, вообще ничего не случилось. Просто все равно мерзко на душе как-то иногда бывает. Не представляю, что случается с теми… с женщинами… да и мужчинами тоже. С кем случилось все. Они же как-то живут.
У Минхёка была своя теория на этот счет, и он знал, что нужно было сказать. С его точки зрения эта истина была незыблемой, и даже Хёнвон не мог убедить его в обратном.
– Мы всегда утешаем или затыкаем себя тем, что другим гораздо хуже. Мы занижаем планку нормальности, чтобы почувствовать, что ничего страшного не произошло. Нельзя так поступать, – сказал он, обводя пальцем заострившуюся линию подбородка Кихёна. За лето, полное всяких дежурств и стрессовых ситуаций, он похудел еще сильнее. – Не нужно снижать эту планку. Все, что проходит ниже нее – это плохо. И если то, что произошло с тобой – это плохо, но ты пытаешься убедить себя в том, что отвратительное может быть нормальным, ты просто передвигаешь эту планочку вниз. Это запрещено. Нужно подтягиваться и стремиться к лучшему. Конечно, зная меру, не совсем уж… не знаю, там вдаваться в нарциссизм или становиться идиотом-эгоистом, нет. Но нужно ценить себя и свою жизнь, и знать, чего она стоит. Понятно?
Кихён поймал его руку и прижался к его ладони губами.
– Но тогда… скажи, Минхёк-а, а что тогда происходит у нас? Где проходит эта грань относительно наших отношений?
– Параллельно, – засмеялся Минхёк. – И не под и не над ней. То, что делаем мы, это только наше.
Такие разговоры сближали их, и Минхёк все чаще думал, что между Кихёном и Хёнвоном таких бесед точно не было. Это было страшно, потому что хотелось, чтобы между ними не оставалось секретов, чтобы все было поровну, но так уже не получалось.
Самым ужасным было то, что Хёнвон тоже почувствовал это, причем очень быстро. В последний день перед началом семестра они собрались в квартире, и, разумеется, оказались в постели совсем не из желания поспать, хотя все были уставшими после трудового лета. И тогда Минхёк заметил, что Хёнвон словно начал что-то искать в Кихёне – что-то, чего ему не хватало. Он, наверное, еще сам не осознавал этого, но в его движениях, поцелуях и взглядах было что-то ищущее – нечто жаждавшее объяснений или сближения. Как будто он почувствовал разницу между тем, что было между ним и Кихёном и тем, что было между Минхёком и Кихёном. Он словно пытался перекрыть эту разницу физически, но не мог этого сделать.
Это было больно. Нужно было перестать бояться и просто рассказать ему, уничтожив этот разрыв, но даже при том, что Кихён пытался убедить себя в том, что этот рассказ не такой уж и страшный, Минхёк знал, что по Хёнвону это ударит очень сильно. Таким Хёнвон был человеком – он очень хотел защитить тех, кого любил и делал это всеми средствами.
Кихён, наверное, тоже знал, что происходило, поэтому был особенно податливым и отзывчивым, сам тянулся к Хёнвону, обнимал его и гладил ладонями по спине и плечам. Немного меняя позицию, Хёнвон положил одну его ногу на свое плечо и придерживал ее рукой за щиколотку, а второй держал его запястье и сжимал довольно сильно. Минхёк не вмешивался – теперь они позволяли себе разделяться хотя бы так, чтобы Кихён не слишком уставал от них. Единственное, что Минхёк мог себе позволить – прижаться губами к плечу Кихёна или взять его свободную руку, чтобы переплести или перецеловать все пальцы.
– Ты в порядке? Я не слишком быстро? Скажи, если тебе неприятно, – попросил Хёнвон.
Он часто говорил Кихёну, чтобы тот не терпел, если они делали ему больно, но сейчас даже в его просьбе было что-то особенное. Минхёк мог бы подумать, что ему показалось, но он слишком хорошо знал Хёнвона и его привычки.
– Все хорошо, – кивал Кихён, улыбаясь ему и явно сдерживаясь, чтобы не прикусить губу. – Все замечательно.
– Что мне сделать? – спросил Хёнвон, наклоняясь чуть ниже и оставляя поцелуй на его ноге, прямо рядом с лодыжкой.
– Ничего не надо, – почти испуганно подбираясь от этого поцелуя, на выдохе простонал Кихён. – Ты что делаешь?
Хёнвон поцеловал его ногу еще раз, только теперь уже в лодыжку.
– Как умею, – ответил он.
Кихён немного приподнялся и снял свою ногу с его плеча, а потом потянулся к нему свободной рукой и положил ее на его грудь, медленно проводя сверху вниз, к животу.
Если бы Хёнвон не был занят своими поисками, он бы понял, что ему только что признались в любви одним движением ладони. Но Хёнвон искал в Кихёне что-то свое и ничего не заметил.
Он продолжал и потом, когда Минхёк придерживал Кихёна на себе и осторожно двигался снизу, чтобы не особенно его тревожить. Хёнвон лежал рядом и рассматривал Кихёна – его сведенные брови и прикушенную губу, его слегка раздувавшиеся на каждом выдохе ноздри. Он не трогал Кихёна только чтобы не отвлекать и не отнимать его сейчас у Минхёка, но его внимательный изучающий взгляд был слишком заметным, и в какой-то момент Кихён прикрыл глаза, чтобы отгородиться.
Это разделение заходило слишком далеко, и нужно было что-то с ним делать, но теперь Минхёк понял, что Кихён должен был все рассказать сам, потому что Хёнвон ждал этого именно от него.
Уже глубокой ночью, когда Кихён, наконец, улегся на свою подушку, Хёнвон перекатился набок и положил ладонь на его живот, приближаясь губами к его уху. Он не пытался ничего скрыть, и Минхёк прекрасно все слышал, отчего стало даже стыдно – Хёнвон был абсолютно честен с ними.
– Хочешь как-нибудь сделать это со мной?
Кихён открыл глаза, хотя до этого он явно собирался заснуть.
– Мы с тобой делаем это при каждой удобной возможности, – ответил он, поворачиваясь к Хёнвону.
– Нет. Я говорю о другом, ты не понял. Хочешь вставить мне? Ты всегда только принимаешь, может быть, тебе это надоело?
Они очень хорошо знали друг друга, и Минхёку не требовались объяснения или какие-то предупреждения, он прекрасно понимал, что решение Хёнвона ни к чему его не обязывало, и если уж Хёнвон решился на смену ролей, это вовсе не значило, что Минхёк тоже должен был это сделать. Но предложение все равно было очень неожиданным, тем более от Хёнвона. Минхёк достоверно знал, что Хёнвон никогда такого никому не говорил и вряд ли вообще даже пытался всерьез представить себя в позиции принимающего.
– Нет, – ответил Кихён после недолгого раздумья. – Мне достаточно того, что ты делаешь со мной своим ртом. Так что я не всегда принимаю.
– Ты не чувствуешь себя так, что тобой только пользуются? – спросил Хёнвон. – Мне бы этого не хотелось. Так что хорошо подумай.
– Если тебе очень хочется попробовать, то можно как-нибудь, – опять закрывая глаза, сказал Кихён. – Но я не думаю, что эмоционально это будет для тебя комфортно.
– А для тебя?
– Мне это не нужно.
– Тогда что тебе нужно?
– С чего ты взял, что мне чего-то не хватает? – вслепую находя его лицо и поглаживая щеку, улыбнулся Кихён. – Меня только что удовлетворили так, что хватит до конца осеннего семестра.
Минхёк взял руку Кихёна со своей стороны и сжал ее, надеясь, что Кихён тоже понимал – во время учебы Хёнвон будет чувствовать разницу еще острее, потому что они станут видеться почти каждый день.
Примечания:
And I don't care/If you don't want me - И мне все равно/Что ты не хочешь меня.
Because you're mine - Потому что ты мой (моя).
Строчки из песни "I put a spell on you" ("Я заколдовал тебя").
Надсат - выдуманный Энтони Бёрджессом жаргон для книги "Заводной апельсин". В надсате присутствуют слова из разных языков, в том числе и из русского. "Рвать когти" - одно из выражений, используемых главными героями. В оригинале выглядит как rvatt kogti))))
