Бобби Трулак
2 января 2021 г., 00:21
Минхёка больше не мучили кошмары. Хёнвон задумался об этом только в октябре, когда был назначен первый осенний праздник семестра, и студентам разрешили отмечать как им захочется – группами, кампусами, клубами или чем угодно. В Лоуэлле те студенты, что состояли в клубах, разошлись по своим берлогам, а остальные решили отмечать это дело по-своему, объединившись с Куинси и Метер. Тогда Филипп, который теперь жил с ними одной комнате, радостно сообщил им, что на вечеринку будут приглашены девочки их Уэллсли-колледжа и Рэдклиффа, из-за чего на Хёнвона нахлынули воспоминания.
Через пять минут, когда Филипп смылся к своим друзьям, Хёнвон уселся за стол и сдвинул в сторону кипу газет, из которых Филипп выуживал статьи по экономике послевоенного времени, а потом повернулся к Минхёку. Тот сидел на своей кровати и рассматривал макет, сконструированный будущим архитектором Дереком Шоу, делившим комнату с Кихёном.
– Гляди-ка, какая тонкая работа, – хмуря свои красивые брови, сказал Минхёк. – Если уж он не выиграл, тогда чего этим судьям надо?
Дерек принимал участие в конкурсе на лучший макет для предполагаемого жилого комплекса за северной окраиной Кембриджа, и проиграл с разницей в один балл какому-то мужичку из Вашингтона – тот прислал свой макет просто так, от нечего делать. По гордости мистера Шоу это поражение лупануло с такой силой, что он почти разбил свой «проигравший» проект, и только Кихён уговорил его оставить работу на память. Они заметили этот макет у Кихёна, когда были у него в гостях в прошлые выходные, и Дерек сказал им забрать «эту херню» из комнаты, чтобы она не мозолила глаза. Так что теперь у них появился очень дорогой сувенир ручной работы.
Теперь в свободное время Минхёк вертел его и так и эдак, а потом спросил, приедут ли в Гарвард геодезисты из Нью-Йорка на национальную встречу всех гениев, запланированную на конец ноября. Хёнвон вообще не питал особого интереса к таким мероприятиям, потому что необходимость присутствовать на параде его сильно утомляла, и он вообще не видел смысла уточнять, кто там должен был приехать. Однако уже в скором времени Минхёк вернулся и радостно сообщил, что геодезисты будут, только из Атланты. Хёнвон так и не понял, зачем ему были нужны эти геодезисты, но спрашивать не стал – если бы Минхёк хотел объяснить, сделал бы это без приглашения.
Пока что в ожидании осеннего праздника и собрания всех гениев, Минхёк сидел и разглядывал этот макет, который уже должен был засалиться от того, что его вечно лапали.
– Хватит теребить этот чертов макет, сломаешь же, – вздохнул Хёнвон. – Лучше знаешь, что мне расскажи… с каких пор ты не просыпаешься по ночам? Я вот что-то даже не задумывался об этом.
Минхёк поднял на него почти испуганные и очень смешно округленные глаза и притих, размышляя. Он явно тоже не придавал этому значения, раз задумался только сейчас, когда ему об этом сказали.
– Ух ты… надо же, а ведь и правда не просыпаюсь. Сплю как убитый, – поднимаясь с кровати и возвращая макет на полку, сказал Минхёк. – С тех пор… как…
– … как появился Кихён-и?
– Ага, – кивнул Минхёк. – Наверное, с тех пор появились совсем другие причины, чтобы не спать спокойно по ночам. Этот гвоздь в заду занимает все мысли в обычное время, так что воспоминания возвращаются реже.
Хёнвон согласился:
– Я тоже сплю спокойнее с тех пор, как он перестал нас обманывать. Правда, знаешь… иногда кажется, что ему проще быть с тобой, чем со мной. Я думал, это из-за моей требовательности в сексе, но он утверждает, что всем доволен.
Минхёк вздохнул, слез с кровати и пересел за стол, оказавшись при этом напротив Хёнвона.
– Он не говорил об этом с тобой? Он хочет кое-что рассказать. Я узнал это первым, но тебе он боится рассказывать. И я боюсь – боюсь твоей реакции.
– Мы же редко пересекаемся, он просто не успел ничего рассказать – ответил Хёнвон. – Но если вы трахались без меня, все нормально. Самому иногда хочется остаться с ним только вдвоем, но я не уверен, что он доверится мне без твоего присутствия. Он как будто побаивается меня.
– Глупости, он верит тебе, – рассмеялся Минхёк. – Но нет, мы не трахались без тебя. Это о его прошлом. Он должен сам рассказать, так будет честнее. Просто я хочу тебя предупредить, чтобы ты немного сдерживался, когда он заговорит.
С каждым следующим словом становилось все интереснее. Так вот с чем были связаны все эти неловкие заминки, иногда возникавшие между ними? Как будто им было о чем поговорить, но Хёнвон мешал им своим присутствием. Это чувство навещало его периодически с самого лета, но Хёнвон старался не придавать этому значения, чтобы не быть мнительным. Он и так был довольно подозрительным и ревнивым, ему не хотелось усугублять свое стремление все контролировать.
Но значит, были причины. Все-таки были.
– А почему это я должен сдерживаться? Он что – принимал участие в разработке ядерного оружия? – усмехнулся он, глядя на Минхёка, который как-то стушевался под его взглядом.
– Ты просто помни, что прошлое – наше и его – нельзя исправить или стереть. Главное, что сейчас все хорошо.
– Я никогда не переживаю о прошлом, потому что понимаю, что его нельзя изменить, – уверенно сказал Хёнвон, заметив, как Минхёк мазнул по нему почти насмешливым взглядом. Очевидно, Минхёк придерживался другого мнения. – Что? Ты не веришь? Когда это я убивался из-за того, что не мог изменить прошлое?
Минхёк вздохнул и даже расправил плечи, а потом посмотрел на него улыбающимися глазами – прямо и долго.
– В том и дело, что ты всегда стараешься сделать так, чтобы не оставалось сожалений. Но до этих пор все это касалось меня, и события, пусть и частично, но были в твоей власти. А его ты не видел, и то, что происходило с ним, ты не мог изменить. Помни об этом.
– Ладно. Я подожду, пока он сам расскажет.
На взгляд Хёнвона Кихён не мог рассказать ничего такого, из-за чего он изменил бы себе и стал горевать над прошлым. Хёнвон старался не задерживаться в воспоминаниях, хотя и не делал попыток от них избавиться – он жил с ними, свыкался с реальностью и просто делал выводы. Он никогда не жил прошлым, и все предостережения Минхёка сейчас казались какими-то странными.
С Кихёном они действительно виделись нечасто – с сентября учебный год разогнался с такой скоростью, что они даже не всегда успевали поспать и поесть. Первый семестр считался самым ответственным, поскольку в этот период задавалось настроение на весь год, а также закладывалась основа всех знаний, которые следовало углублять и развивать в течение всего года. У Кихёна были свои проблемы и задачи, у них свои. Они пересекались только в библиотеке Уинтропа, потому что теперь Кихён жил в кампусе Уинтроп Хаус. Этот жук устроился в библиотеку, потому что Уилли написал ему хорошую рекомендацию, добавив к ней какие-то документы. Так что даже на новом месте Кихён неплохо обжился.
Правда, раздражало то, что жил он теперь в одной комнате с тремя другими парнями, и встречаться с ним было тяжело. При этом и сама библиотека Уинтропа была совсем другой – в ней было пять больших комнат, но стеллажи были довольно низкими, Кихён доставал до верхних полок со стула. К тому же, читальный зал там был отдельным, а стойка библиотекаря находилась где-то в закоулке, так что добраться до нее было тяжело. И ни о каких поцелуях за стеллажами речи не шло, потому что во всех пяти комнатах постоянно было полно народу.
Если библиотека при Кёрклэнд Хаус казалась каким-то сказочным завораживающим местом, то библиотека при Уинтроп Хаус была современной, практичной и лаконичной – ничего лишнего или загромождающего. Кихён очень хвалил тамошнюю картотеку и вообще говорил, что все стеллажи были в полном порядке, а книги были отлично структурированы. Очевидно, его не смущало то, что теперь их беседам за книжными полками и в темных углах пришел конец.
Они восполняли эти пробелы, договариваясь – по вечерам перезванивались из приемной, и уточняли, было ли у него или у них время на встречу. Если им везло, то могли сойтись где-нибудь в Кембридже, посидеть в кино или сходить куда-то еще. Конечно, они нашли выход и для своих развлечений – старушка, когда-то державшая пекарню, а теперь передавшая бизнес в руки дочери, сдавала им небольшую комнату рядом со своей квартирой. Рента обходилась в копейки, зато можно было наведываться в комнату когда угодно и делать там что угодно. Им запретили приводить девушек и пригрозили полицией на случай нарушения уговора, и они клятвенно заверили ее, что никаких девушек в комнате не будет.
И слово держали, конечно.
За весь сентябрь они встретились только раз пять, и этого было жутко мало. Позже, в ноябре, должно было полегчать, и они ждали этого времени. Кихён тоже ждал. Он становился все более уверенным, даже перестал жаловаться на их напористость и отсутствие нормального отдыха в перерывах. Хёнвон стал замечать, что Кихён привыкал к разным вещам и теперь не задыхался, если они обнимали его с двух сторон.
Им было весело втроем, и они часто обсуждали какие-то пустяки, стараясь обходить стороной серьезные темы. Это было даже забавно – они проходили серьезными все лето, и время, которое другие используют для веселья, убили на обсуждение дальнейших планов и проблем. А осенью, когда все переключились на учебу и реальность, они вдруг нашли себе уголок, чтобы было где мечтать и страдать фигней.
Отношения можно было бы назвать идеальными, если бы не было этого странного ощущения, временами всплывавшего в груди и не дававшего ему покоя. Иногда, чувствуя себя как будто лишним, Хёнвон проверял, так ли это было на самом деле – он не сомневался в Минхёке и его любви, и полагал, что если кому-то он здесь и мешал, то этим человеком должен был быть Кихён. Поэтому он наблюдал за ним особенно внимательно, стараясь заметить, не были ли его прикосновения неприятны Кихёну, не вызывали ли его слова или шутки раздражения или холодности. Он был очень внимателен и не пропускал ни единой детали, но ничего подозрительного так и не заметил – Кихён открывался ему полностью и всегда охотно отвечал на любую его инициативу, вне зависимости от того, выражалась ли она в словах или прикосновениях.
Теперь, когда он понял, в чем была причина, ему стало страшно интересно, что именно за разговор состоялся между Минхёком и Кихёном. Вопросов было очень много, но больше всего его интересовало, не случилось ли с Кихёном чего-то непоправимого. Хёнвон думал об этом и приходил к выводу, что Кихёну следовало поторопиться и все рассказать, и отсюда возникал другой вопрос – почему Кихён не поделился с ними обоими сразу? Что такого страшного было в Хёнвоне, почему он не захотел рассказывать о своей жизни при нем? Вел ли Хёнвон себя неправильно? Он старался быть мягче, и ему даже казалось, что он неплохо обуздал свою требовательность, но Кихён отчего-то не спешил впускать его дальше.
Хоть бы сказал, что именно Хёнвон делал не так. Было бы легче исправиться.
Он даже подумывал спросить напрямую, и, в конце концов, решил сделать это в ближайшую встречу, но, как назло, Кихён сказал, что был занят всю неделю. Что ж, это было досадно и неприятно, но Хёнвон был готов подождать, тем более что ему было чем скоротать это время – у самого было дел невпроворот.
Поскольку в понедельник Кихён сказал им, что будет занят до самой пятницы, они поняли намек и решили не тревожить его без лишней необходимости. Во вторник Хёнвон хотел сходить и все-таки позвонить, чтобы хотя бы поговорить, но Минхёк сказал ему, что отвлекать занятого учебой человека нехорошо. Они договорились вытащить Кихёна на выходных, чтобы хотя бы пройтись по северной части гарвардского двора – там, где были только учебные здания и еще несколько столовых. Идеально было бы выйти на мост и немного постоять там, чтобы в буквальном смысле проветрить голову, но Хёнвон сомневался, что Кихён мог согласиться.
В среду, покидая аудиторию после очередной лекции, Минхёк сказал, что в перерыве договорился встретиться с Дереком – он хотел забрать документы, прилагавшиеся к макету.
– К счастью, он их не выбросил, – сказал Минхёк, когда они выходили из здания и направлялись к фонтанчику, сооруженному в центре площадки между двумя корпусами. – А то без этих масштабов, чертежей и расчетов макет остается просто красивой игрушкой.
– Ну, так нам его и подарили просто как игрушку, – заметил Хёнвон. – Или нет? Зачем тебе здоровенный проект со всеми потрохами?
– Не пропадать же добру, – улыбнулся Минхёк.
Это было важной частью их отношений – они давали друг другу достаточно свободы и не лезли в такие решения. Если у Минхёка была какая-то идея, которую он хотел реализовать в одиночку, Хёнвон не пытался вмешаться или даже понаблюдать за процессом. Каждому требовалось пространство, чтобы быть нормальной человеческой единицей со своими личными интересами и планами. Так что он прекратил свои расспросы и решил довериться Минхёку.
Дерек ждал их на лавочке возле фонтанчика – сидел, прикрывшись полосатой курточкой и стараясь не задремать. Он клеил ночами свои макеты и делал еще кучу всего, и Хёнвон удивлялся, как Кихён терпел все это. Видимо, за это лето Кихён научился мириться с привычками других людей и уступать в таких вопросах хоть немного.
– Эй, – пиная ножку скамейки, засмеялся Минхёк. – Не спи, у тебя еще занятия впереди.
– Бля, ты не мог бы повежливее, – ворчливо ответил Дерек, приподнимая очки и продирая глаза.
Он вытащил их своего увесистого портфеля несколько папок и протянул Минхёку. Тот сразу же открыл верхнюю и пролистал ее, зажав рукой место сгиба.
– Нифига… и это просто как набросок?
– Конечно… это же не готовый проект. Вот если бы выиграл, можно было бы нормально доработать. Так что я не знаю, зачем тебе эта макулатура, но фиг с ним, если тебе надо, а у меня есть, то зачем я бужу жопничать.
– Справедливо, – кивнул Минхёк. – Спасибо, приятель. Передавай Кихёну привет, чтобы он там без нас не заскучал.
– Ему бы сейчас бадяга не помешала, а не ваши приветы, – поднимаясь со скамейки и изворачиваясь, чтобы посмотреть, не прилипла ли к его заднице пыль, сказал Дерек.
– Бадяга? – не понял Минхёк.
Хёнвон тоже не сразу понял, но к моменту, когда Минхёк задал свой вопрос, до него уже дошел смысл слов Дерека.
– Ну, да… Брайд с медицинского… вы не знали? А о чем Кихён пиздел с вами по телефону вчера или позавчера?
Видимо, Дерек только сейчас понял, что сморозил что-то нехорошее, не входившее в планы Кихёна – он даже испуганно замер, переводя взгляд с Минхёка на Хёнвона и обратно.
– Этого Брайда случайно не Джорджем зовут? – спросил Хёнвон, поправляя на плече ремень сумки.
Дерек кивнул.
– Значит, вы… ну, надо было догадаться, – пробормотал он, вроде обращаясь к ним, но при этом говоря с самим собой. – Вы бы уже давно прижали Брайда, если бы Кихён вам сказал. Бля… вы только не выдавайте меня, а? Я ничего не говорил. Нахрен. Вообще. Понятно? Вы это не от меня узнали. А то Кихён меня распилит к чертям, если узнает.
– Мы не скажем, – заверил его Хёнвон. – Но он сам догадается, будь уверен. Так что там с этим Брайдом? Он ударил Кихёна или реально избил?
– И не то и не другое. Хотя… смотря, что считать избиением, конечно, – осторожно ответил Дерек. – Но если вы придете, я предупрежу, чтобы вас впустили. Сами там посмотрите. В целом ничего страшного.
Хёнвон вздохнул, жалея, что воздух был еще недостаточно холодным – остыть не помог даже очень глубокий вдох.
– Ладно. Вечерком заглянем к вам.
Еще до наступления вечера они оба успели так измучиться, что пропустили мимо ушей почти все лекции, после чего решили не тянуть до темноты и прийти во двор Уинтроп Хаус. Они не спешили подниматься, просто так было спокойнее – сидеть во дворике и ждать, пока стемнеет.
Через некоторое время дверь открылась, и на крыльце показался Кихён. Разглядеть его с этого расстояния было нельзя, поскольку сумерки искажали все очертания, но зато остатков дневного света вполне хватало, чтобы узнать его.
Он сразу же направился к ним, кутаясь на ходу в теплую куртку, как будто была не середина осени, а самая настоящая зима.
– И что это с тобой? – спросил Хёнвон, делая несколько шагов навстречу.
Кихён покачал головой и остановился прямо перед ними.
– Зачем пришли? Это Дерек проболтался?
– Если ты хотел, чтобы он этого не делал, нужно было так ему и сказать. А так он не проболтался, а просто упомянул, – сказал Хёнвон, наклоняясь к его лицу и стараясь рассмотреть его получше.
Холодные сумеречные тени портили все краски, но припухлость нижней губы разглядеть не помешали. Кихён отодвинулся и даже отвернулся, скрещивая руки на груди.
– Ничего страшного, пройдет.
– А под одеждой тоже есть? – спросил Минхёк, взяв его за локоть и подтягивая ближе.
– Да нормально, – неопределенно отмахнулся Кихён. – Я ж не умираю.
– Его отчислят?
Этот вопрос занимал Хёнвона несколько часов с момента, как он узнал о том, что с Кихёном что-то случилось, и Джордж Брайд имел к этому непосредственное отношение.
– И вообще, что произошло? – продолжил Минхёк.
Кихён вздохнул так, что поднялись и опустились плечи. Он, конечно, поступил очень хитро – вышел к ним, пока не включились фонари, не впустил в комнату, где можно было легко разглядеть его под лампой. Хёнвон был почти уверен, что при нормальном свете они бы нашли на его лице еще парочку интересностей, но нервировать и без того пострадавшего человека не хотелось, так что он держал свои мысли при себе.
– Что произошло… он узнал, что Дана замужем. Что все это время его… водили за нос. Ну, то есть, мы с Даной не только вас одурачили – его, получается, тоже. А узнал он об этом гораздо позднее. Разозлился. И его не отчислят. Я не собираюсь стучать на него, об этом и речи быть не может.
Хёнвону пришлось сдерживаться все время с тех пор, как Дерек сообщил им эту прекрасную новость, но сейчас это было особенно тяжело, потому что Кихён с разбитой губой стоял прямо перед ними, и смотреть на него было больно. Он не позволял себе задумываться о том, как все происходило, и насколько неприятно было принять удар в лицо, да и вообще какими словами все это сопровождалось. До этого дня Хёнвон видел Джорджа вблизи лишь однажды, но даже этого хватило, чтобы понять, что этот человек относился не к лучшим представителям своего вида. Что он вообще был редкостным дерьмом, если уж начистоту.
– Стучать? То есть… никто другой не знает, или остальные покрывают его вместе с тобой? – спросил он, уже плохо себя контролируя.
– Видели его друзья, но… толку-то от этого мало, сам понимаешь.
– Они тебе угрожали? Они что-то еще тебе сделали? – взяв его за плечи, спросил Хёнвон.
Просто думать о том, что Кихёна побили, было не настолько плохо и больно, как видеть это сейчас – смотреть на него, слушать его голос и понимать, что именно случилось.
– Нет! Нет, ты о чем? Джорджу тоже досталось, но они и не помогали ему и не защищали его.
– Какие же сука правильные друзья, – заметил Хёнвон, сжимая его крепче. – Где этот Джордж живет, ты, конечно, не скажешь. Но мы можем и сами узнать. Черт… вот же черт, нужно было сразу догадаться. Нужно было раньше понять, что этот ублюдок что-то сделает, нужно было заранее его отпиздить, чтобы даже мысли не возникало… как же… Прости, малыш, я должен был раньше об этом подумать.
Кихён положил ладони поверх его рук и поднял на него взгляд. Он смотрел так, как будто видел что-то удивительное – почти с восхищением, только у этого восхищения был странный оттенок. Оттенок ужаса, наверное.
– Да ты при чем? – шепотом спросил Кихён. – Ты… действительно, ты такой вот человек. Вот такой ты человек… – Было не очень понятно, к чему он бормотал эти слова, но они явно предназначались не Хёнвону, хотя формально Кихён как будто обращался к нему. Однако, поскольку они как бы висели в воздухе, Хёнвон решил на них не реагировать. Правда, потом Кихён обратился к нему уже конкретнее. – Хёнвон-а, ты совсем не имеешь к этому отношения. Это мои с Джорджем дела, ты не ничего не должен был делать или вообще как-то вмешиваться.
– Тогда зачем я вообще нужен? Что я тогда здесь делаю рядом с тобой, если от меня нет никакого толку? Помогаю тебе кончить? Ты можешь и сам для себя это сделать.
– Ты здесь нужен, потому я люблю тебя, – сказал Кихён, сжимая его руки на своих плечах. – Потому что я вас люблю. И мне ничего не нужно в ответ, понятно? Ну… если вы тоже будете меня любить, это будет охрененно замечательно, но если нет – я не умру.
Лучше бы он этого не говорил. Лучше было не слышать этих слов любви, которые сейчас хлестнули больнее, чем если бы Кихён сказал, что ненавидит его. От этого внутри разгорелась такая боль, что захотелось просто сесть и завыть, потому что вот он – любимый и любящий, прекрасный, за которого стоит отдать себя целиком и ни о чем не жалеть, но почему если у них все так здорово, почему этот прекрасный сейчас стоит тут с разбитой губой и синяками под курткой? Хёнвон мог поспорить на все деньги в мире, что под одеждой у Кихёна был настоящий ад.
– Пусть ты ничего не ждешь, – прижимаясь лбом к его лбу, сказал он. – Пусть так, это даже нормально. Но это не значит, что я должен успокоиться и просто наслаждаться твоей любовью, ничего не делая. Я сам требую это от себя, и сам жду от себя многого. И поэтому мне так херово, что я не догадался, и не защитил тебя.
Это тоже было лишним – не стоило говорить об этом открыто, потому что Кихён, конечно, принялся убеждать его в обратном, но Хёнвон даже не слышал его, потому что и так знал, что он там говорил. Кихён говорил быстро и тихо, вполголоса, и он звучал так мягко, будто успокаивал – как будто в утешении сейчас нуждался не он, а Хёнвон, с которым все было в порядке, и которого не били по лицу.
– Нет-нет, – прерывая поток его речи, прошептал Хёнвон. – Нет, это просто урок на будущее. Теперь я буду знать, что делать. Это ошибка, на которой я научусь и стану лучше. Правда, дорого она обошлась, конечно.
– Да не ошибка это, черт бы тебя побрал! – захлебываясь собственным дыханием, почти выкрикнул Кихён. – Это мои дела с Джорджем, тебе здесь вообще делать нечего! Даже Бобби ни при чем, хотя это он ее муж, а не ты! Что ты вешаешь на себя лишнее? Как ты вообще жить собираешься?
– Ошибаешься, я лишнего не принимаю, – покачал головой Хёнвон, все еще не отрываясь от его лба. – Это были ваши с Джорджем дела, пока это были игрушки. А теперь он руку на тебя поднял. И если его не исключают, тогда фигли – пусть ответит.
– Не делай этого, – попросил Кихён. – Не вмешивайся, я сам разберусь.
– Как ты это сделаешь?! Ты бубнишь тут о том, что не хочешь стучать, и терпишь эту боль за завтраками, обедами и ужинами, когда ложку ко рту подносишь, а если тебе в живот досталось, то ты и с постели встать нормально не можешь! Как ты собираешься разбираться? Такие как Брайд понимают только свой язык, и ты на нем говорить не умеешь.
Кихён зажмурился, прикусывая губу и становясь похожим на совсем маленького ребенка. И это совсем не помогало почувствовать себя лучше.
– Так ты даже об этом думаешь… о том, как я ем. Какой же ты… какой ты сложный, Хёнвон-и. Мне не больно есть, честно. Почти зажило.
– А зубы чистить?
– Боже… – Кихён снял ладони с его рук и обнял его за талию, притягивая к себе. – Боже, что ты за человек. Меня, наверное, только мать так берегла.
– Там из окон могут увидеть, – напомнил им Минхёк, подходя к ним и обнимая сверху. – Я понял тебя, Кики – ты не хочешь, чтобы мы ставили себя под удар.
– Я не поэтому… то есть, это одна из причин, но в целом я просто не хочу, чтобы за меня кто-то что-то решал. Это неправильно, блять, я взрослый половозрелый человек!
– Но ты же не один, – уже спокойнее ответил Хёнвон. – Нельзя быть таким, когда есть люди, которым хочется, чтобы с тобой все было хорошо. Просто нельзя быть таким, понятно?
У Кихёна на этот счет было другое мнение, и в этом они с Хёнвоном не совпадали. В общем, Хёнвон тоже не собирался менять свою точку зрения и оставлять все, как было.
До этого они ни разу не заглядывали к Кихёну на лекции, потому что совсем не пересекались и даже ходили по разным зданиям и корпусам, поэтому они даже не представляли, с какими людьми Кихён ходил на занятия и сдавал зачеты. Однако через все того же Дерека удалось познакомиться с парочкой студентов-медиков, приходивших к Кихёну готовить доклады и прочие учебные работы.
Минхёк в этой ситуации оказался между молотом и наковальней, потому что понимал их обоих, но больше склонялся к стороне Хёнвона, вынуждая себя при этом оставаться ближе к позиции Кихёна. Он очень хотел что-нибудь предпринять, у него точно так же зудели кулаки начистить рожу этому Брайду, но он старался уважать мнение Кихёна и был убежден в том, что следовало держаться в стороне.
У них даже случился незначительный конфликт на этой основе.
– Ты хоть понимаешь, что будет, если Кихён узнает о том, что ты наводишь справки, я уже не говорю о том, что ты собираешься как-то с этим Брайдом контактировать? – сидя в пустой гостиной перед телевизором, спросил Минхёк уже на следующей неделе.
– Понимаю. Но я переживу, если он набросится на меня с обвинениями или кулаками. Я не переживу, если его опять кто-то поколотит. Ты видел этого Брайда?
Минхёк кивнул, запахивая расстегнутую рубашку на животе и задирая ноги на диван.
– Но попытайся поставить себя на место Кихёна. Он не хочет, чтобы мы делали это, и у него даже несколько причин. Первая – он сам справлялся до этого и сам справится и в будущем. Вторая – этого Джорджа Брайда прикрыли друзья, а нас вот прикрывать никто не будет. Тебя отправили сюда не для того, чтобы ты вылетел с позором, не успев даже набрать профессиональных навыков. А третья – я думаю, что Брайд и все остальные могут счесть Кихёна сопливчиком, бегущим жаловаться друзьям и ищущим защиты после каждой царапины.
– Ну… ладно, если ты по номерам, то и я по номерам, – вздохнул Хёнвон. – Для начала – Кихён, может, и справлялся до этого, но сейчас, судя по его губе, в которую его даже целовать страшно, он нихрена не справляется. Во-вторых – кто сказал, что я буду делать что-то противоправное, за что могут выпереть из Гарварда? Есть разные способы воздействия. И третья – знаешь, это не царапины. Это далеко не царапины. В следующий раз эта тварь Кихёну зубы выбьет, и что он будет делать после этого? На родео выступать с такими же беззубыми?
Минхёк скрестил руки на груди, скомочиваясь плотнее, так что даже захотелось немного его потискать, как в детстве.
– Я тоже хочу убить этого Брайда, поверь. Но я уважаю желание Кихёна, хотя это и тяжело. И я против того, что собираешься делать ты.
Хёнвон хмыкнул:
– Да ничего я не собираюсь делать.
– Да конечно.
Зря, конечно, Минхёк ему не поверил. Хёнвон действительно ничего особенного не делал. Очень удачным было то обстоятельство, что Брайда поселили в Куинси, где у Хёнвона и Минхёка еще оставались знакомые из персонала. Иногда, возвращаясь из Бостона, они привозили какие-нибудь подарки уборщицам и тем, кто работал на кухне и в кафетерии. Поэтому приходить в Куинси можно было в любой день недели – его охотно впускали и даже позволяли сидеть в кафетерии и в специальной учебке. Хёнвон запомнил, что в Куинси были небольшие комнаты и очень тонкие стены, так что учебные помещения всегда были заняты. Вот этим он и пользовался, объясняя, что в Лоуэлле учебок не было – там были достаточно просторные комнаты, и все студенты готовились у себя.
Он действительно брал с собой все материалы и тетради и специально приходил в ту учебку, где сидел Брайд. Конечно, этот козел его помнил – он был тупоголовым, но отнюдь не слепым и хорошо понимал, что в Гарварде было не очень много азиатов. Поэтому с самого первого дня, как Хёнвон стал навещать учебку Куинси, Брайд напрягся.
Хёнвон приходил в Куинси каждый день в течение двух недель, почти до конца октября. Уже в конце первой недели Брайд поймал его на выходе из учебки и схватил за грудки.
– И что ты здесь забыл? Ты живешь в другом корпусе, зачем ты сюда таскаешься? Если ты хочешь…
– Я просто готовлюсь к занятиям, – улыбнулся Хёнвон, с небольшим удовлетворением отмечая, что, оказывается, этот Брайд был немного ниже него. Смотреть на него сверху было потрясающе.
– Сваливай готовиться куда-нибудь в другое место, – процедил Брайд.
– А ты мне указывать собрался? – приподнимая брови, нарочито снисходительно спросил Хёнвон. – И кто ты такой? Ты старший студент моего общежития? Или ты старший студент Куинси?
– Съебывай отсюда, по-хорошему.
– А не то что?
– А не то я…
– Что? Что «я»? – передразнил его Хёнвон, уже начиная получать неприкрытое удовольствие от этой беседы.
– Ты… ты хочешь сказать, что ты сильнее меня?
– Ты мне скажи, кто сильнее, – посоветовал Хёнвон. – Хотя, можешь даже не говорить. По тому, как ты напрягся, все и так понятно.
– Я уже тогда понял, что Кихён педик, – стараясь придать своему лицу брезгливое выражение и явно прикладывая усилия, чтобы не сорваться, сказал Брайд. – А ты сейчас это подтвердил. Потому что примчался сюда после того, как ему врезали пару раз.
Сохранять спокойствие было очень тяжело. Хёнвон даже сам не знал, почему было так сложно – потому что Брайд смешил его или потому что само его существование приводило в бешенство.
– А Кихён здесь при чем? – спросил Хёнвон, наклоняясь чуть ниже.
– При том. Ты из-за него сюда таскаешься, думаешь, я не понимаю?
– Кихён живет в другом доме, если ты не заметил.
Дальше Брайд разразился таким потоком ругательств, что проходивший мимо старший студент Куинси сделал ему замечание и пригрозил, что если он не перестанет ругаться, ему запретят ходить в учебное помещение. Конечно, Брайд указал на Хёнвона, сказав, что в учебке сидят посторонние из Лоуэлла, на что старший студент ответил, что из Лоуэлла вообще приходят ребята, которым нужно готовиться в тишине, потому что там учебок нет.
После этой стычки Брайд демонстративно делал вид, что не замечал Хёнвона, но заниматься нормально под наблюдением все равно не мог. Хёнвон ждал, что друзья Брайда заинтересуются этой ситуацией, но ничего подобного не было – они, очевидно, считали, что Брайд должен был разбираться сам. Немного позже Хёнвон понял, что они в целом относились к Кихёну неплохо, и не собирались заступаться за Брайда.
Хёнвон не выжидал эти две недели специально, он просто искал удобный момент, чтобы поговорить с Брайдом нормально. Первая часть разговора, на который он рассчитывал, состоялась сама по себе, и в этом Брайд полностью оправдал его ожидания, но для второй части потребовалось время. Только перед самым воскресеньем Хёнвону удалось поймать момент, когда в помещении остались только он и Брайд с парой друзей. Когда последний студент вышел и прикрыл за собой дверь, Хёнвон сложил свои тетради в портфель и пересел за стол напротив Брайда.
– Чего? – хмуро спросил Брайд, сразу же закрывая свою тетрадь.
– Я никому не расскажу, что ты рисуешь там порно под видом конспектов, – улыбнулся Хёнвон, усаживаясь удобнее.
– Иди в задницу.
– Нет-нет, так не получится, – покачал головой Хёнвон. – Ты думаешь, что Кихён здесь один, и можно делать, что угодно. Что эти ребята будут молчать, успокаивая себя тем, что они просто рядышком стояли, и все будет в порядке. Синяки с Кихёна сойдут, и губа уже зажила, конечно. Но я видел его с подпорченным лицом, и я помню, что в этом месте есть человек, который однажды сказал такие вот занятные слова… «Но наступит день, когда ты останешься один, Кихён, и тогда посмотрим». Так было, кажется? – Хёнвон посмотрел по сторонам, встречаясь глазами с парнями, сидевшими рядом с Брайдом. – Или это вы тоже не помните?
– Заткнись, – прервал его Брайд. – Заткнись и проваливай!
– А если тебе недосуг вспоминать, когда ты сказал эти слова, то я тебе напомню – мы тогда впервые встретились в «Ярмарке Теккерея», – тоже повышая голос, продолжил Хёнвон. – Так что я, имея хорошую память, сразу же связал разбитую губу Кихёна с твоей отвратительной рожей.
– Ну, и что ты сделаешь? Побежишь в администрацию или запишешься на прием к президенту Гарварда? – стараясь напустить на себя расслабленно-издевательский вид, спросил Брайд. – Ты ничего не можешь сделать. Зато я могу, я могу отметелить тебя так же, как и Ю, и ничего мне за это не будет, понял? Даже сейчас, когда мы говорим с тобой, ты один, а я нет.
– Когда мы были наедине, ты вел себя иначе, едва ли не обоссался, не помнишь? Ну, при твоей-то памяти неудивительно. Хотя сейчас это не имеет значения. В администрацию я сообщать не стану, ты прав. И у меня нет стада друзей, готовых прикрывать меня, пока я избиваю других студентов. Зато я знаком с миссис Роберт Трулак, и мне достоверно известно, что она очень беспокоилась все те дни, пока Кихён отказывался видеться с ней, чтобы не расстраивать ее своим видом. Я могу легко развеять все ее сомнения, рассказав ей, что произошло.
– Да и похер, все равно она уже замужем!
Голос подвел Брайда в самый неподходящий момент и сорвался прямо на последнем слове – вышло почти постановочно, как в каком-то кино.
– Сотри сопли, раз тебе все равно, – уже не считая нужным скрывать свое презрение, посоветовал Хёнвон.
В воскресенье они с Минхёком отправились в Кембридж, в ту самую комнату, где договорились встретиться с Кихёном. Они виделись и до этого, поскольку Кихён перестал прятаться, но встретиться полноценно могли только сейчас.
По дороге Минхёк поднял воротник своего легкого пальто и практически зарылся в него подбородком.
– Ты обременяешь мою совесть, – сказал он. – Если Кихён спросит, делали ли мы что-нибудь с Брайдом, что мне ответить?
– Ничего не отвечай, – сказал Хёнвон. – Я сам все скажу. Скажу, что ничего мы с ним не делали.
– Ага, потому что это были не мы, а ты.
– И я тоже ничего не делал. Поговорить – это вообще не считается.
– Почему это, а? – удивился Минхёк. – Словами иногда можно и убить.
– Не такого, как Брайд. Мне пришлось подбирать понятные ему слова, а то он туповат. Но я надеюсь, до него дошло.
Кихён уже ждал их в комнате – он даже открыл им дверь, услышав их шаги на лестнице. Он выглядел совсем хорошо, и обещал, что позволит им раздеть себя. До этого он прятался и нервничал, даже когда зажила губа, и Хёнвон думал, что на животе или боках у него были совсем уж темные пятна, раз он так долго им отказывал.
– Дождался, – улыбаясь во весь рот, поприветствовал их Кихён. – Я купил по дороге горячие сэндвичи, но они уже остыли.
– Согреем, – входя в комнату первым, заверил его Минхёк. – Сейчас здесь будет так жарко, что они сами согреются.
Кихён засмеялся, а потом посмотрел на Хёнвона, все еще улыбаясь, но глядя при этом как-то серьезно. Хёнвон заметил, что в последнее время Кихён стал относиться к нему немного иначе – как будто бережнее и осторожнее. Ощущение страха или неловкости пропало, и появилось нечто другое – будто Кихён боялся причинять ему боль или считал, что Хёнвон мог рассыпаться от неосторожного слова или движения. Это было удивительно. Никто и никогда не относился к Хёнвону именно так.
Он пытался вспомнить, с каких пор это началось и однажды подумал, что Кихён изменил к нему отношение после того разговора перед зданием Уинтроп Хаус. Однако если это и было правдой, то Хёнвон совсем не понимал, почему Кихён вдруг решил, что о нем нужно было заботиться.
Правда, потом стало уже не до мыслей. Кихён оказался между ними, и все было настолько естественным и легким, что казалось, ничего правильнее на этом свете не существовало.
Поскольку Кихён стал значительно устойчивее, им с Минхёком теперь было куда проще – раньше, если они занимались любовью втроем одновременно, приходилось сдерживаться, а теперь они позволяли себе не думать о том, что делали.
Однажды Кихён спросил их, был ли в их жизни период, когда они думали, что их развлечения на троих ненормальны – например, до встречи с ним, когда они приглашали кого-нибудь на пару раз. И тогда Хёнвон почти без раздумий ответил, что не было такого времени – не было и быть не могло, потому что они видели слишком много аморального во время войны. Люди, которые убивали не по приказу, а для развлечения, мужчины, которые убивали женщин после самых разных издевательств, люди, которые бросали или подставляли друг друга – все они, выжив после войны, заводили новые семьи, устраивались на работу, продолжая жить и спать по ночам. Вот это было ненормально. А заниматься сексом втроем, когда все трое абсолютно всем довольны – это нормально. И даже хорошо.
Хёнвон почти никогда не мучился совестью – только если его действия наносили какой-то вред Минхёку, но с некоторых пор он научился жить так, чтобы такого не происходило. Он всегда позволял себе поступать определенный образом, только если был полностью уверен в своей правоте, и потому не страдал от сомнений, угрызений совести или тревоги.
И даже теперь, когда они опять делили Кихёна как в ту самую первую проведенную вместе ночь, он совсем не думал о том, что они поступали неправильно или делали что-то стыдное. Наверное, Кихён тоже чувствовал себя значительно лучше и мог получить больше удовольствия от того, что его хотели сразу два человека, и каждый из них выражал это по-своему.
А может быть, ему было сложнее, потому что он хотел ответить сразу двум, но не мог этого сделать полноценно – кто-то всегда находился за его спиной, и все, что он мог сделать, это просто попробовать потянуться рукой назад и схватиться за этого человека. В данный момент этим человеком был сам Хёнвон, и Кихён держался за его бедро, пока они делали то, что им нравилось от самого начала. Хёнвон не торопился проникать и двигал внутри него пальцами, стараясь подготовить не только физически, потому что ему казалось, что у них был значительный перерыв, и Кихён должен был немного отвыкнуть. Он не знал, что именно там делал Минхёк, и ему даже хотелось проверить, играл ли он только с Кихёном или делал это и для себя сразу – у Минхёка были большие ладони, и дрочить сразу двоим одной рукой ему было удобнее. И самым восхитительным в этой ситуации было то, что Кихён, который очень старался сдерживаться, почти растаял и теперь тихонько постанывал, запрокинув голову назад и почти сложив ее на плечо Хёнвона. Так что Минхёку было удобнее целовать его шею, а Хёнвону было проще дотянуться до его щеки и оставлять на ней легкие поцелуи.
Когда Кихён повернулся к нему, чтобы поцеловать его в губы, Хёнвон охотно ответил, но после этого предупредил:
– Ты ничего не должен сейчас делать, просто принимай нас, ладно?
– Но я очень хочу что-то отдавать вам.
Минхёк на секунду оторвался от его шеи и засмеялся:
– Дурашка, мы и так тебя забрали, что еще ты можешь нам отдать?
Им действительно пришлось довольно долго ждать возможности снова побыть втроем именно так, и поэтому они почти не разбирались и не старались друг под друга подстроиться. Даже прекрасно понимая, что так Кихён уставал сильнее, они тянули его каждый к себе и забирали все, до чего могли дотянуться руками или губами. Хёнвон понимал, что для Кихёна это было почти слишком, но ему самому было настолько мало, что он не мог остановиться.
И тогда пришло это осознание. Ему хотелось Кихёна только для себя. Прямо в этот момент он уже не мог смотреть на то, как Минхёк целовал его и касался его руками, потому что ему хотелось делать это самому. И да, никто не запрещал, потому что Кихён все еще был рядом с ним, и Хёнвон мог целовать его с другой стороны и трогать его, сколько душе угодно, но это было другим – ему было нужно абсолютно все. Это был первый раз, когда совсем не хотелось делиться, несмотря на то, что до сего момента Хёнвон ни разу не испытывал этого чувства.
Ощущение было настолько сложным, что он даже не сразу осознал всю глубину и трагичность этого желания. Он хотел отделиться от Минхёка. Он не хотел отделяться от Минхёка. Он хотел быть с Кихёном и любить его только в одиночку. Но его любовь была еще сильнее, потому что Кихён любил и принимал их обоих, с их странной историей и неестественной связью. Он знал, что Минхёк любил и желал Кихёна настолько же, насколько и он сам. Ему хотелось, чтобы Минхёк был счастлив. Он понимал, что Кихён был счастлив и с Минхёком тоже. И когда они оба были счастливы, Хёнвон тоже чувствовал себя полноценным и живым. Но ему все равно хотелось Кихёна для себя, и при этом он просто не мог ограбить Минхёка и отнять у него то ценное, что было у них обоих.
Слишком, слишком сложно.
Заметил ли Кихён это, когда Хёнвон перевернул его на живот и придавил сверху, не позволяя подняться и толкаясь в него так, что стоны Кихёна стали больше походить на вскрики? Понял ли он, что Хёнвон как будто прятал его и от себя, и от Минхёка, потому что когда он лежал лицом вниз, никто из них не мог видеть его или целовать его губы? Кихён всегда понимал чуть больше, чем от него можно было ожидать, и даже больше, чем это было нужно. Иногда он видел и понимал даже то, о чем сам Хёнвон даже не догадывался, хотя ему очень хотелось.
– Ему больно, – положив руку на его запястье, одними губами сказал Минхёк, пока Кихён лежал, сжимая в руках концы подушки и стараясь заглушить собственный голос. – Будь нежнее.
Да, нужно было замедлиться, он ведь сам всегда говорил Кихёну, чтобы тот сигналил, если становилось худо.
Хёнвон наклонился и поцеловал Кихёна в лопатку, останавливаясь и давая ему отдохнуть.
– Прости, малыш. Прости меня, я увлекся. Хочешь, я совсем выйду?
Кихён помотал головой, а потом повернул голову так, чтобы лечь щекой на подушку.
– Нет. Нет, все хорошо. Продолжай.
Уже значительно позже, когда они почти остыли и просто лежали в постели, стараясь не крошить сэндвичи и не капать чаем, Хёнвон поймал на себе внимательный взгляд Кихёна. Тогда-то и стало ясно, что Кихён что-то почувствовал, но ничего не понял, и ему было некомфортно от этой мысли – он очень хотел понять.
Объяснять было слишком долго – Хёнвон и сам почти сошел с ума от одного только чувства, которое даже не мог никак назвать.
Минхёк свесился с кровати и достал из сумки коробку с конфетами, которые они купили, пока шли по Кембриджу. Внутри оказались шоколадные конусы со слегка вытянутыми и скругленными вершинами, обернутые ломкой цветной фольгой.
Кихён развернул одну конфету и уставился на нее, хмурясь и явно над чем-то раздумывая.
– Что тебе в ней не нравится? – спросил Минхёк, укладываясь на подушку и закидывая одну руку под голову. – Форма? По-моему, мило.
– Вот эта часть, – Кихён потрогал вытянутую вершину шоколадки – похожа на пипетку. Такая фигня, которой капают лекарства в сахар, вы такое видели.
– Видели, – согласился Минхёк, дотягиваясь до голой спины Кихёна другой рукой и задевая его кожу самыми кончиками пальцев. – Но, на мой взгляд, она больше похожа на твои соски после Хёнвона.
– Правда? – приподнимая брови, вполне серьезно спросил Кихён. – Не замечал.
– Правда-правда.
– А давай я тебе такие сделаю, – смеясь и поворачиваясь к нему, предложил Кихён.
– Ты не сможешь. Нужно быть Хёнвоном, чтобы такое сделать.
– Ну, давай, попробуем.
Кихён улегся на живот, действительно двигаясь к груди Минхёка и прихватывая губами его сосок. Это было и мило и красиво, но Хёнвон до боли сжал челюсти, наблюдая за тем, как губы Кихёна сжимались вокруг слегка порозовевшей плоти.
Ничего Кихён не понял. Совсем ничего.
Впрочем, куда интереснее было, ощущал ли Минхёк нечто подобное? Хотя бы раз?
*
То, насколько Минхёк знал Хёнвона, просто поражало. Кихён не стал выяснять, делал ли Хёнвон что-нибудь с Джорджем, потому что и так понял – делал. Переубедить его было нельзя, так что для сохранения мира и хороших отношений пришлось смириться. Возможно, Кихён так быстро решил сделать вид, что ничего не заметил, потому что его волновало совсем другое – Хёнвон действительно считал себя обязанным заботиться о нем. И то, как он отреагировал на разбитую губу Кихёна, лишь подтверждало слова Минхёка.
Теперь, считая себя связанным с Кихёном, Хёнвон будет очень болезненно относиться к любым опасностям или неприятностям, связанным с ним.
Уже в начале ноября, проснувшись в съемной спаленке, Кихён не спешил подниматься с постели и просто лежал между ними, слушая их дыхание и рассматривая каждого. Хёнвон лежал на боку лицом к нему, а Минхёк на спине, и он мог свободно их разглядеть.
Во сне каждый из них казался еще ребенком, но не совсем еще изгладившиеся воспоминания о прошлой ночи не позволяли Кихёну называть их детьми даже мысленно, поэтому он ограничивался тем, что отмечал сходство. Особенно в случае с Хёнвоном – тот прошлой ночью был каким-то грубым и напористым, и Кихён подумал, что за все полгода, что они периодически ныряют в общую постель, Хёнвон ни разу не проявил себя настоящего. Возможно, он должен был сделать это как-нибудь позже. Во всяком случае, именно сейчас Кихён был уверен, что если Хёнвон не отпустит себя на волю и не позволит себе быть таким, каким ему действительно хочется – хотя, возможно, и он сам сейчас не курсе, каким именно ему нравится быть – то они не смогут продолжить эти встречи.
Нельзя же постоянно сдерживаться и быть таким, каким тебя хотят видеть. Просто чтобы не доставлять проблем.
– Эй, – зажимая двумя пальцами нос Хёнвона, прошептал Кихён.
Тот всхрапнул и открыл глаза, возмущенно сдвигая брови. Его и без того пухлые губы медленно поджались, а потом вернулись к обычному состоянию слегка надутыми от обиды. Кихён отлично помнил, что Хёнвон любил поспать, и поднимать его раньше Минхёка было просто бесчеловечно, но теперь ему очень хотелось поговорить. Здесь был крохотный балкончик, площади которого хватало как раз на двоих, чтобы стоять впритирку, подпирая задницами дверь, и именно туда Кихён хотел его вытащить. На жуткий утренний холод, да. Иногда у Кихёна тоже получалось игнорировать вопли совести.
Огромным преимуществом в этой ситуации было то, что Хёнвон всегда просыпался тихо и медленно. Если бы он применил этот удушающий прием к Минхёку, то сейчас проснулся бы весь этаж и, возможно, кто-нибудь из соседей снизу или сверху. Но Хёнвон перевел на него сонный взгляд и еще раз поджал губы – уже более осознанно и более обиженно.
– Что? – спросил он еле слышным шепотом, чтобы не разбудить Минхёка.
– Просыпайся, красавица, – улыбнулся Кихён, целуя его в лоб и вытаскивая из внутреннего уголка его глаза «сонную козявку». – Я тебя подожду на балконе.
– Нет, – хватая его одной рукой и приваливаясь так, что Кихён сразу почувствовал, как сократился объем его легких, запротестовал Хёнвон. – Засыпай сейчас же, егоза.
– С чего это я егоза? – возмутился Кихён.
– А гвоздь в заднице тебе больше нравится?
– Я могу устроить тебе настоящий гвоздь в заднице, – пригрозил Кихён, прежде чем легонько ткнуть его в бок. – Разбудим же.
– Ладно, если это так важно… поднимусь.
Пришлось ждать – Хёнвон поднялся не сразу, но как только он уселся и поставил ноги на пол, Кихён выполз из-под одеяла и принялся натягивать брошенные вчера на пол штаны. Вылезать из-под одеяла, конечно, было не очень приятно – с утра воздух в комнате был холодным, да и вообще, погода не располагала к утренним разговорам на ветру, но Кихёну очень хотелось поговорить.
Он даже вернулся к вешалке возле двери и надел куртку, а потом, проходя мимо Хёнвона, бросил ему на колени его легкое пальто, чтобы не вздумал выходить из комнаты в одном свитере.
И все-таки на балконе он мгновенно замерз. Когда за его спиной скрипнула дверь, Кихён посторонился, отходя к самым перилам, потому что уместиться на крошечной площадке вдвоем можно было только так.
– Как думаешь, хозяйка когда-нибудь сидела на этом балконе? – спросил Хёнвон, застегивая верхнюю пуговицу пальто. – Сейчас она здесь уже не уместится.
Кихён фыркнул, выдыхая облачко пара.
– Думаю, если кто-то вытащит стул и захочется усесться здесь при закрытой двери, то ему придется просунуть свои колени между прутьями перил. Охрененно узкая и вообще маленькая площадка.
– И все-таки мы здесь, – вздохнул Хёнвон.
– Ага. Я же говорил, что люблю тебя?
Хёнвон помолчал, прежде чем засопеть – он даже ничего толком не ответил. Наверное, все еще не освоился с привычкой Кихёна ляпать такие вещи в лоб и без предупреждения.
– Ну… говорил.
«Наверное, ему страшно, что я хочу услышать ответ», – с некоторой долей веселья подумал Кихён.
– Расслабь булки, я не жду, что ты скажешь мне то же самое, – толкая его локтем, тихонько засмеялся он. – Я просто хочу сказать, что люблю тебя, и люблю Минхёка, и то, что я сейчас расскажу… мне не хочется этого делать, потому что теперь я понял, как больно тебе может быть от этого рассказа. А может и не быть… Минхёк признался, что он проболтался тебе о том нашем с ним разговоре… ну, знаешь, на самом деле, там нет ничего страшного, я просто драматизирую. Чем больше я об этом думаю, тем меньше вижу… меньше травмирующего, отвратительного и болезненного. Думаю, я воспринимал все это как трагедию, потому что просто был еще маленьким. Пора взрослеть. Поэтому, если мой рассказ покажется тебе смешным, можешь даже посмеяться.
– Да давай уже, – влажно шмыгая носом, буркнул Хёнвон. – Как я могу разжать булки, если ты тут канат перетягиваешь?
Кихён почти прижался к его плечу и заговорил. Он много раз думал о том, как сделает это. С Минхёком рассказ получился экспромтом, так что думать не приходилось, но это, наверное, было и лучше, потому что Минхёку не требовалась подготовка. Кихён не сомневался в том, что Минхёк любил его, но сейчас он понял, что в чем-то тот был сильнее Хёнвона – по крайней мере, к таким новостям он относился проще. И разбитое лицо Кихёна он, конечно, принял близко к сердцу, но его не корежило так, как Хёнвона. Дело было вовсе не в силе чувств, дело было в характере и вообще взгляде на жизнь, которую они старались прожить каждый по-своему, двигаясь при этом в одном направлении.
А еще Кихён чувствовал себя глупо. Потому что, прокручивая в своей голове детали произошедшего – те, что мог вспомнить за давностью лет – он приходил к выводу, что действительно просто нагнетал трагедию там, где ее быть не должно. Ничего же не случилось. Некоторым везло меньше. А большинство вообще уже не живут.
– Я уже и не знаю, нужно ли было это рассказывать… когда носишь в себе, это кажется больше, а когда говоришь вслух – меньше, – подытожил он, все-таки поворачиваясь к Хёнвону и утыкаясь лбом в его плечо. – Может быть, вам обоим это знать и не нужно, просто я сказал Минхёку, и теперь вот… говорю тебе. Чтобы не было… недосказанностей.
– Кто сказал тебе, что это пустяки?
– Я сам.
– Ну и дурак.
По тому, как звучал его голос, можно было сказать, что Хёнвону было действительно больно, но он держался. Наверное, Минхёк сказал ему попридержать реакцию, чтобы ничего не испортить.
– Нет, я хуже, чем дурак, – вдавливая свой лоб так, что Хёнвону, наверное, стало больно, прошептал Кихён. – Потому что из-за этой безделицы тебе плохо.
– Это не безделица. Стал бы я страдать просто так.
– А ты не страдай, – просто сказал Кихён. – Знаешь… перед тем, как приехать сюда, в Америку, я жил в квартире с одной семьей. Мать и две дочки. И как-то раз мать хотела, чтобы дочери отправились в Пусан. Что-то по работе. Что-то с портом связанное. Я бы не подслушивал, но в той квартире и пердеть было неудобно, потому что слышно было даже у соседей, так что сам понимаешь. Так вот младшая дочь не хотела ехать, и они разругались. Тогда она объяснила, что в Пусане с ней уже произошли… некоторые вещи. А ее мать… – Кихён вздохнул, делая передышку, потому что говорить об этом было неприятно, но почему-то сейчас это казалось очень важным и подходящим. – Ее мать в ответ рассказала, что с ней случались вещи и похуже. Даже в деталях рассказала. Эти слова не прозвучали, но я просто услышал это – знаешь, услышал в своей голове, но так четко, как будто ушами. Словно она сказала ей: «Заткнись и не ной, мне еще тяжелее». На следующий день они уехали в Пусан рано утром. Наверное, эти слова не только я тогда услышал.
Хёнвон ответил не сразу, и за время его молчания Кихён даже успел пожалеть о том, что выложил эту историю о своих бывших соседях.
– Эта женщина просто не любит свою дочь, – поворачиваясь к нему и целуя его в макушку, сказал Хёнвон, прерывая его приступ самобичевания. – А я люблю тебя. И я не преуменьшаю твою боль, и даже тебе этого делать не советую.
– Хёнвон-а…
– Ты так нежно зовешь меня, что я просто обязан так же нежно ответить. И чего тебе?
– Пожалуйста, люби себя так же сильно, как любишь нас.
– С этим я сам разберусь.
Хёнвон, конечно, был тем еще паршивцем, когда дело доходило до слов – разговаривать с ним было и интересно и тяжело одновременно. При хорошем настроении это даже забавляло, но когда он упирался посреди серьезного разговора, Кихёну хотелось зарядить ему в лоб чем-нибудь потяжелее, и в такие минуты он жалел о том, что его кулак под это определение не совсем подходил.
А ведь он тоже врезал Джорджу, и не раз. Тому вообще хорошенько досталось, но, если подумать, Брайд всегда был немного неженкой. Поэтому и выбрал фармацевтику, хотя с химией у него было не так хорошо, как у Кихёна. У Хёнвона изнеженности не было ни на грош… ну, может, на полгроша, если оценивать на эту сумму его любовь к подушке и теплым одеялам. Но в экстремальных условиях Хёнвон мог спать и просто на асфальте, так что да, холеным мальчиком он не был.
Они говорили об этом с Минхёком, когда тот заглянул к нему в обеденный перерыв на кофе. В Уинтропе была специальная плитка для кофе, и ее почему-то не регистрировали как прибор, что позволяло пользоваться ею в любое время. Кихён был не бог весть каким мастером варить кофе, но Минхёк со своей стороны был не бог весть каким дегустатором, так что им хватало.
Остальные предпочитали вообще уходить из библиотеки на обеденный перерыв – под остальными подразумевались Ридли и Майкл, братья погодки, которые делили с ним стойку. Они сматывались из библиотеки едва ли не по звонку, и Кихён иногда сравнивал их с рабочими текстильной фабрики, на которой он проработал целую неделю до того, как устроиться в родильное отделение перед повторным поступлением в Гарвард.
– У тебя что – нет никаких занятий после обеда? – спросил Минхёк, принимая из его рук кружку с кофе и даже прикрывая глаза.
У него постоянно мерзли ладони, и было куда лучше, когда он грел их при помощи горячих напитков, а не у Кихёна за пазухой.
– Сегодня нет. А что?
– Ну, обеденный перерыв, и все такое. Обычно тебя не застать здесь до трех часов, пока лекции не закончатся.
– Да нормально, – небрежно кивнул Кихён. – Я сегодня пропускаю вечерние лекции, потому что уже прослушал их в записи.
О, вот это было самым лучшим в Уинтропе – здесь было куда прогрессивнее, чем в Кёрклэнде, где на стеллажах покоились только классики, пусть их и путали местами. А здесь был целый стеллаж с разными записями, и иногда можно было прослушивать какие-нибудь ленты, пользуясь своим особым положением. Так Кихён набрел на записи стандартных лекций, хранившиеся как наследие университета.
– Как удобно. А наших лекций нет?
– Нет, я уже проверил. Как дела у Хёнвона?
Минхёк покатал кофе во рту, а потом сглотнул и сделал глубокий вдох.
– Что такое? – забеспокоился Кихён. – У него с предметами что-то?
– Да нет, у него все отлично. Просто ему нужно много пережить, и я так и не понял, что именно с ним происходит. Как будто… он как будто знаешь, что-то переживает в одиночку, а я не могу понять, что, и он не делится со мной. У нас такое случается, и потом мы все равно все друг другу выкладываем, но на этот раз меня что-то беспокоит.
– Это не из-за того, что я ему рассказал? Уже пару недель прошло.
– Нет. Ты правильно сделал, что рассказал, но его состояние связано с чем-то другим. Он раздражается и постоянно молчит, хотя обычно он нормально разговаривает.
– И он не хочет встречаться.
– Да, и это тоже проблема, – согласился Минхёк. – Он ведь даже к тебе сюда не заходит, я прав?
Кихён тоже думал об этом, но пока эти мысли были в его голове, они не казались такими уж страшными. Здесь эта система работала наоборот – пока ничего не было произнесено вслух, ситуация казалась еще более или менее терпимой, но сейчас, когда Минхёк озвучил свои беспокойства, стало гораздо хуже. Потому что дело показалось действительно серьезным.
– Не заходит. Можно сказать, не заходит – только за книгами.
В том, как Минхёк любил Хёнвона, была своя неповторимая и неизбывная прелесть, которой Кихён мог наслаждаться со стороны сколько угодно. Он почти с трепетом наблюдал за тем, как Минхёк гордился Хёнвоном и демонстрировал это без всякого стеснения, как он заботился о нем и оберегал его – по-своему, но все-таки – от разных неприятных штучек. Со стороны Хёнвона любовь выглядела не менее очаровательно, но в данный момент Кихёна занимал именно Минхёк – со своими тихими, но сильными переживаниями и предположениями, и с готовностью терпеть, пока Хёнвон сам обо всем расскажет.
– Я соскучился по тебе, – допив свой кофе и дожевав булочку, сказал Минхёк. – А из-за него мы опять не трахались две недели.
– Хочешь сделать это в библиотеке при закрытых дверях? – пошутил Кихён.
Минхёк схватил его за лежавшее на столе запястье и потянул к себе.
– Даже не шути так. Потому что я действительно хочу.
– Так и я хочу, что скрывать-то. Но мы не будем, да?
– Мне очень тяжело, но нет, не будем.
– А как вы вообще относитесь к тому, что когда-то это все равно произойдет, если мы и будем дальше встречаться? – спросил Кихён.
Он думал об этом и раньше – о том, что невозможно будет постоянно только и делать, что ждать друг друга. Тогда они потратят большую часть своей молодости на ожидание, а в редкие случаи, когда все трое будут в сборе и при должном настроении, будут трахаться так, что кто-нибудь когда-нибудь серьезное пострадает. Скорее всего, этим кем-то будет Кихён.
– Я отношусь к этому положительно, – ответил Минхёк. – К тому, что вы можете переспать без меня. Потому что это доставит вам радость. И Хёнвон, вроде, тоже относится хорошо. Но пока мы не поговорили об этом втроем, вот прямо нормально и официально, я боюсь что-то делать. Ему и так хреново, не хочу усугублять. И потом, нам все еще нужно выяснить твое мнение – готов ли ты трахаться с нами по отдельности или мы уже подсадили тебя на секс втроем.
– А давай пригласим его на переговоры и устроим тут обсуждение, а потом подпишем договор, – улыбаясь, предложил Кихён.
Минхёк поднес его руку к губам и поцеловал костяшки его пальцев.
– Эта библиотека не такая сексуальная, как Кёрклэндская, но не нарывайся, хомячок, вазелин-то у тебя в карманах вряд ли завалялся.
– Это ты должен был взять его с собой, потому что ты ко мне в гости собрался, а не я к тебе.
– Не нарывайся.
Кихён точно знал, что ничего такого Минхёк бы не начал, но доводить его было все-таки очень интересно.
Напоследок, прощаясь у двери и уже сжимая в ладони ключ, чтобы отпустить Минхёка и запереться изнутри так, как будто все это время просидел один, Кихён все-таки остановил его, схватив чуть повыше локтя. Ну и пусть Хёнвон их избегал, почему Минхёк-то должен страдать? Кихён чувствовал, что должен был сделать это.
Он немного приподнялся, хорошо еще, разница в росте между ними вовсе не была критичной, и поцеловал его в губы. Это было просто, и между тем, Минхёк все равно не сразу ответил. Потом, конечно, обнял его обеими руками, и держать его стало неудобно. Да это было и не нужно – все и так было замечательно, поэтому Кихён просто обнял его за шею.
В этот момент он почему-то подумал о том, как было бы странно, если бы после всего Хёнвон разлюбил его или понял бы, что никогда не любил. Что с ними произошло бы тогда? Он остался бы с Минхёком, если бы ему было позволено, но страдал бы всю оставшуюся жизнь, продолжая любить еще одного человека, теперь не отвечавшего ему взаимностью. Прелестными эти их странные отношения были только в том случае, если все трое друг друга любили, и никак иначе. А если нет?
Кихён зажмурился и прижался к Минхёку теснее, радуясь тому, что ни у одного из его коллег-библиотекарей не было запасного ключа, и вообще единственный ключ сейчас был зажат в его руке. Даже если бы ему стало слишком больно видеть Хёнвона, он был согласен на эти долгие мучительные годы, при условии, что Минхёк продолжал бы любить его в ответ. А Минхёк продолжал. Это вовсе не было признаком эгоизма – просто, если бы Кихён решил уйти только лишь из-за того, что кто-то один перестал его любить, он бы отсек и второго, который был ни в чем не замешан. Это было бы несправедливо. Поэтому стоило пожертвовать своим спокойствием и чувством полноценности, если бы это принесло Минхёку радость.
– Ты слишком много думаешь. Перестань, это же не на пользу, – прямо в его губы прошептал Минхёк.
– Да ладно. Совсем не думать гораздо вреднее.
Кихён потянулся за вторым поцелуем, зная точно, что ему не собирались отказывать.
Он не очень часто позволял себе об этом думать, но на самом деле в его голове периодически всплывали мысли о том, что Хёнвон действительно мог к нему охладеть. Кихён был очень внимательным к тому, что они делали, когда занимались любовью, и он помнил, что Хёнвон любил секс почти в любой позиции, только если она позволяла им оставаться лицом к лицу. Конечно, у него бывали и вынужденные ситуации, когда, допустим, лицом к лицу уже был Минхёк, и тогда Хёнвон делал то, что было ему доступно. Но если у него был выбор, он предпочитал смотреть Кихёну в глаза. А в последний раз, который был чертову пропасть времени назад, он перевернул Кихёна на живот, и это было странно.
Нет, физически это было потрясающе, как и все, что эти двое делали с ним, но с другой, не связанной с телом стороны, Кихён чувствовал какое-то разочарование. Может быть, поэтому он и рассказал Хёнвону о своем прошлом на следующее же утро – потому что подумал, что теперь этот рассказ не принесет такой уж сильной боли.
В общем, да, тогда Кихён впервые подумал, что Хёнвон остыл, и теперь можно было ему все рассказать.
Самым неприятным было то, что Хёнвон многое скрывал и продолжал успешно этим заниматься, а лезть к нему с вопросами Кихён не хотел. Если уж даже Минхёк этого не делал, то какой вообще был смысл в расспросах. Конечно, временами накатывало желание внести ясность, но Кихён терпел и не дергался, боясь вообще как-то задевать жизнь этих двоих – ту часть жизни, в которой каждый из них существовал только для себя.
Пытаясь размышлять здраво, Кихён приходил к выводу, что такое все равно когда-нибудь бы началось – ну, не могли они вечно быть счастливы втроем. Все равно кто-то решил бы отколоться – например, влюбился бы в кого-то другого. Это еще в лучшем случае. А в худшем – в худшем они просто устали бы от него и от необходимости постоянно его делить, соблюдать осторожность и делать все остальное, что они делали сейчас. Ведь не у одной нормальной пары нет этого сумасшествия – воздержания наедине, утаенных или допущенных не в то время разговоров, необходимости ждать, наблюдать, гадать…
Вот поэтому он не хотел всего этого! Поэтому он называл Дану своей девушкой и отказывался от них – он с самого начала знал, что ничем порядочным это не закончится. Но им же нужно было все испортить – нужно было вломиться тогда в библиотеку и обкончаться там до глухоты, чтобы потом все пришло именно к этому – к этой странной тишине, напоминавшей уже отчуждение. И еще именно в тот момент, когда он так сильно к ним привязался.
Нет, эти отношения могли работать нормально, только если все трое любили друг друга. Пусть не в равной степени, но очень сильно.
– Минхёк-а, – стараясь не дышать слишком уж прерывисто в телефонную трубку, улыбнулся Кихён как-то вечером. – Ты же помнишь, что я люблю тебя? Я не говорил тебе этого. Зайди завтра еще в библиотеку, чтобы я сказал тебе это напрямую. А то нехорошо получается.
Он говорил на корейском, потому что сейчас английский казался чужим. Для таких разговоров требовался родной язык, и точка.
– Хорошо… а ведь тоже тебе этого не говорил. И вот тебе ответочка – я тебя тоже люблю.
– И ты мне говоришь это по телефону? – возмутился Кихён.
– А ты мне сейчас не по телефону сказал? – поддразнил его Минхёк. – Так что счет один-один, докторишка. Завтра я зайду в библиотеку и скажу тебе это напрямую. Нет, ну зачем это я должен признаваться нормально, когда ты тоже делаешь это ненормально?
Кихён засмеялся, прижимая трубку к уху и чувствуя себя и счастливым и несчастным одновременно.
– Я тебя еще сильнее люблю, – сказал он, наконец.
Ему стоило некоторых усилий не спросить, как там Хёнвон. С сегодняшнего утра Кихён решил больше не спрашивать о Хёнвоне. Не отказаться от него – нет, зачем? Просто отпустить, наверное.
– Завтра я зайду к тебе, и посмотрим, кто кого сильнее любит, – хрипло засмеялся Минхёк.
Между ними все было настолько замечательно, что казалось, будто они уже только вдвоем, хотя вслух никто ничего не говорил, и они не выносили Хёнвона за скобки, да и сам он не отказывался от них троих. Кихён уже настроил себя на то, что, возможно, со временем Минхёку тоже надоест такая жизнь, в которой Кихён проводит время с ним одним, а думает все равно о двоих, и он тоже решит открыть новую страницу. И тогда Кихён останется один. Поболеет и выздоровеет. Лучше бы это случилось после того, как они закончат колледж, то есть, до… ах, нет, лучше не считать.
В самом конце ноября намечалась эта дурацкая встреча с разными университетами, или, как ее называл Хёнвон – встреча всех гениев или что-то в этом духе. В Гарварде собирались лучшие студенты страны, чтобы прослушать комплекс общих лекций, необходимых каждому успешному человеку. Целый семинар – пять дней по шесть часов с перерывом на час. Лекции-лекции-лекции. По специальностям и без них. Общие и узконаправленные. Кихён был единственным второкурсником среди фармацевтов, которого пригласили на этот праздник квадратных задниц – он называл это мероприятие именно таким образом, потому что даже от двух часов сидения под профессорскими речами, зад уже становился плоским, и плевать было на мягкие сидения в специальных аудиториях. Но все-таки приглашение было честью, и отказаться от него было нельзя. Да и незачем.
Кихёну сделали специальное предложение – перевестись в Гарвардскую Медицинскую школу гораздо раньше. Иными словами, закончить колледж досрочно и приступить к обучению по специальности в отдельной Медицинской школе, где уж точно было достаточно лабораторий и даже был доступ к настоящей клинике, в которой все без исключения студенты могли практиковаться. Это было потрясающе.
Вот, допустим, Хёнвон и Минхёк могли вообще не поступать в Школу бизнеса, потому что им это было и не особо нужно – в колледже давали достаточно знаний, чтобы приступить к работе в сфере экономики сразу после четырех лет. Тем более в Корее, где не было вообще никакой сферы экономики – так, одно название. А с медициной все иначе – здесь учиться на живом нельзя. Поэтому Кихён собирался все-таки поступить в Медицинскую школу в Бостоне.
Он хотел поговорить об этом с Минхёком, когда тот забежал к нему в библиотеку, как они и договорились, но ничего не сказал, потому что такой обмен новостями мог опять их разделить. Это тоже было неудобно – он не знал, было ли Хёнвону до него дело, и не мог исключить его полностью и общаться с одним только Минхёком. Дурацкие границы присутствовали и здесь, и Кихён очень хотел иной определенности.
– Я тебя люблю, – с порога влепил он, пока Минхёк стряхивал с бумажной папки снежинки.
С утра пошел снег, и настроение у всех было отличным – детей в Гарварде не было, но всем все равно нравилось зимнее настроение.
– Грязно играешь, – сказал Минхёк, сгребая его обеими руками и прижимая к своему холодному пальто.
– Фу, мокро! – сморщил нос Кихён. – Мокро и холодно, иди отсюда.
– А я тебя сильнее люблю, – прошептал Минхёк.
«Ты ведь не откажешься от меня?»
А вот это уже было эгоистично, но Кихён не мог думать по-другому – ему не хотелось, чтобы его бросали сразу двое. Хотя так было бы правильнее – так всем им пришлось бы страдать гораздо меньше. Поэтому Кихён не брал с Минхёка никаких обещаний и ни к чему его не обязывал. Он просто подумал, что если бы их отношения закончились в скором будущем, было бы очень некрасиво и грустно, что он говорил эти слова Хёнвону, а Минхёку ни разу. Даже если это сумасшедшее приключение на троих должно было закончиться уже завтра, он должен был успеть сделать это – признаться еще и Минхёку.
– А я… я скажу, что сравнивать силу любви просто глупо, – хихикнул Кихён, расцепляя его руки и выскальзывая на свободу.
– Говнюк, – толкнув его коленом под зад, фыркнул Минхёк. – Но тебе не нужно переживать об этом. Я знаю. Твои глаза и руки все сказали еще летом, так что я знаю.
– Тогда я буду только смотреть на тебя и никогда больше не скажу, что люблю.
– Не передергивай, козлина, – взвился Минхёк. – Я просто хотел, чтобы ты поменьше беспокоился!
Кихён открыл дверь в «кофейню» и пропустил его вперед.
– Я понял, старина. Спасибо.
– Не называй меня стариной, я чувствую себя плесневелым старикашкой.
– Нет, ты старина в том плане, что я… как будто сто лет тебя знаю. Так что я тоже старина – для тебя. Для остальных я молодой и красивый Кихён Ю.
– Который послезавтра будет на собрании всех гениев вместе с нами? – широко улыбаясь, напомнил Минхёк. – Это будет первый раз, когда мы прослушаем лекцию вместе с тобой. Я займу тебе место, чтобы ты не сидел один.
– А может, у меня есть друзья? – наливая воды в стальную кастрюльку, спросил Кихён.
Минхёк за его спиной так бессовестно заржал, что Кихёну захотелось развернуться и выплеснуть на него всю воду.
– Ну, предположим, у тебя есть друзья. Все равно было бы здорово, если бы ты сел с нами. С ними ты просиживаешь все обычные лекции по будням, этого должно хватать.
На самом деле друзей у Кихёна не было, и он действительно был рад, что Минхёк пригласил его посидеть с ними – давить кресло в одиночку в течение шести часов не хотелось. Поэтому уже с утра, едва попав в аудиторию, он принялся скользить глазами по рядам, и довольно скоро нашел их – Минхёк махал ему рукой. Хёнвон сидел рядом, уткнувшись в тетрадь.
Кихён подошел к ним, похлопал Хёнвона по плечу и обошел сидение с другой стороны, чтобы усесться рядом с Минхёком.
– Хочешь посидеть между нами? – спросил Минхёк. – А то фиг знает, кто приземлится рядом с тобой с той стороны.
– Нет, я здесь посижу, – улыбнулся Кихён. – Нормально.
Хёнвон поднял голову, отрывая взгляд от конспекта, посмотрел на него с секунд десять, а потом вернулся к своим записям. И если вот это должно было растянуться на все время праздника квадратных задниц, то Кихён лучше посидел бы один.
Он даже попробовал отсесть на следующий день – зашел в аудиторию, поблагодарил Минхёка за то, что тот занял для него место, а потом направился к свободным секторам. Хёнвон поймал его за запястье и сжал покрепче.
– Почему это ты уходишь? – глядя на него снизу, спросил он. – Из твоих здесь все равно никого нет.
Итак, Хёнвон заметил, что никого из сокурсников Кихёна на лекциях не было.
Он сидел тихонько и почти все время делал записи, не перешептываясь с Минхёком и не отвлекаясь, но, как оказалось, видел он все равно куда больше, чем Кихён мог предположить. Когда положенные дни семинара истекли, для студентов устроили нечто вроде праздничного вечера на открытом воздухе, что было просто идиотской идеей при ноябрьском холоде. Зато Минхёк, наконец, помчался искать своих геодезистов из Атланты, с которыми так и не успел пересечься за эти дни. Дело в том, что перерывы между лекциями были такими короткими, что они едва успевали отстоять очередь в туалет, а потом перехватить что-нибудь в столовой, а по вечерам они разбирали записи и делали все остальное. Если бы приезжие студенты жили где-то в пределах гарвардского двора, Минхёк еще успел бы их найти, но всех гостей расселили в Кембридже, и добраться до города было уже невыполнимой задачей.
Так что вечером в пятницу Минхёк оставил все свои вещи у Хёнвона и побежал на поиски, которые по прикидкам Кихёна должны были растянуться на весь вечер, потому что в Гарварде было дофигища народу. Через часок народ стал расползаться по разным уголкам и кафешкам, и двор стал пустеть. Хёнвона нашли его сокурсники и пригласили выпить вместе где-нибудь в кембриджском баре, на что тот ответил с благодарностью, но твердо – никуда ему не хотелось.
Кихён, который с некоторых пор чувствовал себя рядом с ним не очень удобно, даже не знал, радоваться ему или расстроиться от того, что Хёнвон продолжал стоять рядом с ним.
– Ты меня избегаешь? – наблюдая за ним краем глаза, спросил он, когда один из студентов прямо перед ним вдруг обрадовался, заметив, что опять пошел снег.
– Нет, – ответил Хёнвон. – Я только что вообще отказался идти куда-то и остался с тобой.
– Но у меня другое ощущение, – сказал Кихён. – Я сейчас к тому, что тебе лучше, наверное, вернуться в свою комнату. Отдохни, поспи или сделай что-нибудь еще для души. Когда вернется Минхёк, я ему скажу, что ты пошел в общежитие. Идет?
Хёнвон выпустил поток густого пара, больше походившего на сигаретный дым.
– Если ты так хочешь, – сказал он через пять секунд, а потом, не прощаясь, зашагал куда-то во двор, но явно не в сторону Лоуэлл Хауса.
Конечно, было неприятно расходиться вот так, но с другой стороны – зачем было держать человека, которому не интересно здесь находиться? Оставаться было в общем незачем, но Кихён хотел дождаться Минхёка, а потому решил еще немного поморозиться и постоять у самого края двора. Впрочем, долго стоять в одиночестве ему не пришлось – уже через минуту к нему подошел Филипп, с которым Минхёк и Хёнвон делили комнату.
– Ну, что, дружище, как ты? Как настроение? Понравились лекции?
– Еще не знаю, у меня так пухнет голова, что я смогу разобраться, наверное, только к Рождеству, – ответил Кихён, чувствуя себя значительно лучше.
Общество Филиппа было приятным и легким – тот любил поболтать, был доброжелательным и вообще отличался оптимистичным складом ума.
– У меня тоже, старик, – засмеялся Филипп. – Хочешь выпить с нами? Я-то думал, эти педики будут с тобой, но если их нет, плакать не стану. Без них тоже хорошо.
Филипп ласково называл Хёнвона и Минхёка «педиками», причем действительно вкладывая в это слово что-то теплое от сердца, но иногда Кихёну казалось, что Фил и вправду верил в то, что эти двое были в отношениях. Держась следом за ним и пробираясь через площадку к стороне Кембриджа, Кихён думал, что в итоге эти двое так и останутся вдвоем, пережив всех своих любовников и любовниц – будут коротать старость за играми в шахматы или решением экономических задачек.
С Филиппом было еще несколько третьекурсников, парочка из которых состояла в каком-то престижном клубе. Кихён не особенно вникал в их разговоры и даже не выпивал, просто сидел и смотрел на них из угла. Они сидели как раз в «Ярмарке», к которой он уже успел привыкнуть. Кихён оставил для Минхёка записку на столике находок – они условились оставлять друг другу сигналы на случай, если бы начали искать друг друга. Так что он не думал, что бросил Минхёка на произвол судьбы, тем более что в комнате тот должен был встретиться с Хёнвоном.
В разговорах кто-то упомянул, что на сегодня перекличка в общежитиях по Гарварду была отменена, поскольку слишком много студентов собиралось поехать к своим родителям в Бостон, чтобы отметить с ними завершение семинара. Парням казалось забавным, что, пользуясь случаем, в город полетели даже первокурсники, к которым семинар не имел отношения – просто им хотелось провести хоть один вечер вне общежития. Кихён подумал, что в его комнате, которую он делил с другими второкурсниками, наверное, никого не было – все его соседи были коммуникабельными и веселыми парнями.
Его пиво уже успело выдохнуться, а он не допил стакан даже до половины и просто наблюдал за остальными. Возвращаться к себе не хотелось, и вообще ничего не хотелось делать. На душе было как-то мерзко, и он боялся оставаться один, потому что знал, что мысли о том, в какой кошмар он встрял, могли смолотить его в мелкую муку. Сидеть среди полузнакомых людей было не то, чтобы сильно приятно, но и не страшно – хотя бы можно было не вникать в разговоры и находиться среди живых студентов, слушать их смех и понимать, что помимо собственных драм на свете есть куча всего другого. Возможно, что-то из этой кучи когда-нибудь его заинтересует.
Он даже не понял, сколько конкретно времени прошло после этого, но в определенный момент просто почувствовал, что один из окружающих голосов обращался уже конкретно к нему.
– Ищешь себе нового педика?
Почему-то когда слово «педик» произносил Джордж, ничего ласкового в нем не оставалось.
– А где твой красавчик с челкой, как у моего пони? – продолжил Джордж, стоя вплотную к столику и привлекая внимание всех, кто там был.
– У тебя есть пони? – спросил Кихён.
Зря. Не нужно было ввязываться и отвечать, теперь этот Джордж мог остаться хоть на полчаса. Он очень хорошо держался последний месяц и делал вид, что Кихёна не существовало, но теперь он, как и все в этом пабе, был пьян, и у него слетели тормоза.
– У меня есть пони, а у тебя есть жених, похожий на него. У нас больше общего, чем можно ожидать, да? Может, нам познакомиться поближе? У тебя, наверное, просто офигенная задница или очень умелый рот, если этот козел к тебе так прилип.
Кихён рассеянно подумал, что даже не понял, о ком именно Джордж сейчас говорил. Если рассуждать логически, то больше подходил Хёнвон, потому что его Джордж уже видел. К тому же, Хёнвон явно там что-то делал, чтобы усадить Джорджа – и этих мер даже хватило на целый месяц. Но если рассуждать чисто визуально… то Минхёк носил сплошную челку, и она больше походила на то, что обычно носили пони. Ну, сравнительно с челкой Хёнвона – тоже очень длинной, но разделенной надвое. Наверное, им стоило постричься – такие волосы здорово сажают зрение.
– Отвали от него, – прозвучал голос Филиппа. – Это как минимум невежливо – подходить к чужому столу и травить тут гадости.
– А, так ты уже нашел нового? – обрадовался Джордж, прежде чем обратиться уже к Филиппу. – И как он? В зад дает или только сосать умеет?
Наверное, нужно было что-то сделать, но Кихёну было просто лень. Он сидел в самом углу на диванчике – угловые диваны только вошли в моду, и теперь появились в «Ярмарке». Выбираться оттуда было слишком хлопотно – по обеим сторонам от него сидели люди, а перед ним как раз был стол. Кихён даже вспомнил, почему не пил – потому что не хотел ходить в туалет. Чтобы выйти отсюда, ему нужно было поднять двух или трех посторонних людей, это было неудобно. И сейчас это все еще было неудобно, хотя ситуация была уже посерьезнее, чем просто поход в туалет.
– Заткнись! – крикнул Филипп, поднимаясь. – Лучше заткнись, пока цел.
– Филипп, не нужно, – со вздохом вмешался Кихён, жалея о том, что ему нужно было снова открывать рот. – Этот кусок дерьма того не стоит.
Он никогда не позволял себе вот настолько оскорблять Джорджа, но сегодня сделал исключение. Просто очень захотелось. Должны же и у него быть небольшие праздники?
Джордж, видимо, тоже отметил, что Кихён его как-то назвал – он выпрямился и даже расправил плечи, прежде чем довольно пафосно начать:
– Этот кусок дерьма выебет тебя в…
Понять, куда именно Джордж собрался его выебать, так и не удалось, потому что Джорджа снесло в сторону, об стену и уже оттуда на пол. Нет, по стене он, скорее всего, стек.
– Филипп! – крикнул Кихён, поднимаясь и видя, как зашевелились двое ребят, сидевших справа от него. – Филипп, ну вот нахрена ты…
Его выпустили довольно быстро, да и сам он выбрался легко – даже удивился, что буквально в пару шагов уже вышел из-за стола.
– Фил, ты что, драки же запрещ…
Кихён схватил Филиппа за локоть, и только после этого понял, что причиной взлета и посадки Джорджа был явно не он.
А через секунду они с Филиппом бросились вперед уже вдвоем, чтобы оттащить Хёнвона подальше и предотвратить смерть Джорджа прямо на полу паба. Остальные ребята среагировали довольно быстро и по ситуации – окружили их стеной, так, чтобы никто из персонала не видел лица Хёнвона и не понял, что вообще происходило.
Хёнвон бил молча, но сильно, с размаху опуская кулаки – методично и очень больно, чередуя руки и глядя исключительно на лицо Джорджа, от которого вполне могло и ничего не остаться. Кихён упал на колени рядом с ним и обнял его за плечи.
– Ему уже хватит, Хёнвон-а, ему достаточно. Ты разобьешь ему скулы.
Он даже не заметил, как перешел на корейскую речь, но именно это и подействовало – Хёнвон расслабился и опустил руки. Потом поднялся, отряхнул пыль с коленей и вышел из паба, не взяв пальто и вещи.
Официантка, которая стояла у двери, сделала вид, что не заметила его, но когда к порогу подошел Кихён, она всучила ему куртку и заодно шмотье, оставленное Хёнвоном.
– Спасибо, мэм, – поблагодарил ее Кихён, делая шаг за дверь.
– Мы скажем, что он неудачно встал со стула и ударился лицом об стол, – сказала она. – Все в порядке, мистер Ю, ваш друг в безопасности.
– Спасибо, мэм. Вы святой человек. Я пойду, пока он не простудился.
– Удачи, парень.
Он догнал Хёнвона через пять минут – пришлось бежать со всех ног, и холодный воздух казался слишком тяжелым для его почти заснувших в пабе легких. Хёнвон даже не обернулся, когда он набросил пальто на его плечи.
– Хёнвон-а…
– Только не говори мне об угрозе отчисления или еще о чем-то таком. Иначе и тебе достанется.
– Нет, я хотел сказать… спасибо. Спасибо, что сделал это. Пойдем ко мне? У меня в комнате наверняка пусто – на сегодня отменили перекличку, как это делают по праздникам или дня парада.
Хёнвон остановился и повернулся к нему.
– Пойдем.
В комнате действительно не было ни души, и Кихён свободно усадил Хёнвона на свою кровать. Тот не особо двигался и даже не снял пальто. Казалось, будто Хёнвон вообще не понимал, что происходило – теперь он словно впал в то же состояние, в каком Кихён был в пабе.
Кихён снял с него пальто и отнес к вешалке. Вернулся, уселся рядом и включил, наконец, настольную лампу, которую до этого держал включенной. Он настолько привык не пользоваться верхним светом, что теперь по привычке включал или настольную лампу или ночник.
– Дай мне тебя посмотреть, – поворачивая Хёнвона к себе, сказал он. – Дай мне свои руки.
– Да нормально, – слабо отмахнулся Хёнвон. – Он меня и пальцем не тронул.
– Костяшки не сбиты? – спросил Кихён. – Давай обработаем, чтобы следы были поменьше. Незачем привлекать внимание.
– Скажу, что работал по груше… в Гарварде есть груша? Или боксерский клуб…
– По-моему, во всем Кембридже нет ничего подобного.
– Тогда скажу, что нашел в Бостоне.
Костяшки не были сбиты в кровь, но краснота все-таки проглядывала. Кихён, не думая, поцеловал тыльную сторону его ладони и уже хотел отпустить, но Хёнвон перехватил его руку, перетягивая к себе.
Он был пьян. Наверное, успел выпить, пока Кихён сидел там в обществе друзей Филиппа и ни о чем не подозревал. Кихён позволил ему прижать свою руку к груди и даже потянулся второй рукой, чтобы поправить его волосы.
Хёнвон стремительно пьянел – буквально на глазах. Наверное, он был тем типом, что может пить сколько угодно и держаться на людях, но падает как подкошенный, едва закроет за собой дверь родного дома. Он как будто расплывался – может, так действовало тепло жилой комнаты или тишина полупустого общежития. Кто знает?
– Моя постель в твоем распоряжении, – сказал Кихён, с улыбкой глядя на него. – Можешь лечь прямо сейчас.
На последнем слове он уже лежал на спине и смотрел на Хёнвона, оказавшегося наверху. И опять это странное молчание. Когда Хёнвон начал целовать его, одновременно расстегивая рубашку и отрывая особенно непослушные пуговицы, Кихён подумал, что вот и пришел конец. Хёнвон молчал и сопел точно так же, как во время избиения Джорджа. Наверное, ему просто нужно было выпустить свой адреналин, и он делал это так – в драке или в сексе.
Слова о том, что они могли бы заниматься сексом и по двое, были только словами – на самом деле Кихён почему-то верил, что их отношения особенные только пока они делают это втроем. Минхёк ведь так и сказал в тот день, когда впервые пришел в библиотеку при Кёрклэнде? Они не пробуют сладкое по отдельности.
Значит, для Хёнвона он перестал быть сладким и стал обычным. Хёнвон был пьян и возбужден после драки, а Кихён был просто рядом. И то, что не поднималось все последние недели, теперь поднялось, потому что просто был удобный момент, и нужно было кого-то уложить на спину. Или на живот? Кихён не сопротивлялся и не отвечал – просто лежал и думал, что же теперь будет.
Хёнвон, очень занятый чем-то своим, горячо целовал его шею и плечи, и страсти этих поцелуев можно было бы поверить, если бы не разнообразные мысли, которые просто держали в оцепенении. Кихён не помогал ему раздевать себя, но рубашка и штаны в скором времени отправились на пол, и он почти с интересом думал, как Хёнвон собирался делать все остальное. Он хотя бы попытается его растянуть или сделает все в самом грубом виде? У Кихёна давно не было секса – ровно столько, сколько Хёнвон их игнорировал и отказывался от встреч. Будет больно. Даже если его будут долго растягивать, все равно будет больно. Так уж заведено.
Может, это бездействие распаляло его, а может, момент и вправду был идеальным, но Хёнвон завелся так, что почти искрил от желания – он даже укусил его пару раз, прежде чем переключиться на его соски. Кихён лежал, чувствуя, как мягкие и теплые губы втягивали его плоть, и как внутри к ним подключался язык, и не находил в этом ничего приятного. Хёнвон держал его, пропустив руки под его спиной, но Кихён думал только о том, что на самом деле эти руки его уже отпустили.
Тогда, на балконе, Хёнвон сказал, что любил его. Может, он из тех людей, что не должны произносить такое вслух? Как только чувства приобретают форму слов, такие люди теряют к ним всякий интерес. Как те, что фанатично стремятся к какой-то цели, а достигнув ее, переключаются на что-то другое, оставив предмет своих желаний позади. Цель достигнута, пора двигаться дальше.
Кихён даже не сжимал зубы – когда Хёнвон надавил на его подбородок, чтобы он открыл рот шире, он подчинился, хотя ему и было тяжеловато принять настолько глубокий поцелуй. Он почти закашлялся, когда Хёнвон надавил своим языком на его язык, и только сейчас в его голове промелькнула мысль, относившаяся непосредственно ко всему, что происходило на кровати – раньше Хёнвон никогда не делал такого.
Конечно, Кихён знал, что Хёнвону нравились более жесткие поцелуи, более настойчивые ласки, более крепкие объятия. Но не до такой же степени!
Он нахмурился и впервые проявил какую-то инициативу – попытался вытолкнуть его язык из своего рта. Ничего не получилось.
И что дальше? Хёнвон поимеет его, как одного или одну из тех, кого не счел нужным показать Минхёку, а потом встанет, натянет штаны и уйдет? Кихён ведь больше не особенный, с чего бы оставаться с ним до утра. Он выйдет, закроет дверь, а Кихён сотрет с себя его сперму краем простыни, перевернется набок, лицом к стене и накроется одеялом с головой. Так все и будет.
Кихёна так унесли эти мысли, что он пропустил момент, когда его рот освободили, позволив ему сделать полный вдох. Несколько секунд он наслаждался воздухом, наполнившим его грудь, а потом понял, что ничего больше не происходило. Хёнвон никуда не делся, он все еще был на нем, но почему-то он сполз пониже, уткнулся лицом в его живот и не шевелился.
Пришлось даже приподнять голову, чтобы посмотреть на его черную макушку с ровным пробором, но в следующее мгновение Кихён ощутил, как тело Хёнвона прошила дрожь – особенно четко она прошла через грудь и плечи.
– Что с тобой? – спросил он, не особенно надеясь, что его услышат, поскольку даже для шепота его голос был слишком тихим.
Хёнвон плакал. Теперь он плакал, прижимаясь лицом к его животу.
– Что мне делать, Кихён-и? – спросил он, приподняв лицо.
Его глаза были сухими, и это пугало. Наверное, Хёнвон не плакал лет с пяти или шести, и теперь эти рыдания обессиливали его.
– Что пожелаешь, я приму все, – ответил Кихён. – Я же люблю тебя, разве ты забыл?
– Черт возьми. Вот же дерьмо… как я могу быть таким? Ты же не понимаешь, что происходит, и хрен знает, что ты думаешь, а я больше не могу… я просто больше не могу, я не знаю, что делать.
– Объясни, вдруг пойму, – предложил Кихён, запуская пальцы в его волосы.
Почему-то показалось, что сейчас нужно было трогать Хёнвона, иначе тот вообще мог подумать, что был здесь ненужным и нежеланным и свалить куда-нибудь подальше.
– Иногда… не всегда, но такое случается, и это уже само по себе ненормально… я хочу тебя только себе. И не могу смотреть на то, как вы целуетесь, я не могу слышать, как ты дышишь – размеренно, вдох, когда он выходит, выдох, когда толкается в тебя. Вдох-выдох, и на выдохе стонешь еще тихо так… я не могу это слышать, это меня убивает! Я хочу быть на его месте в этот момент.
– Ты ведь бываешь на его месте, – напомнил Кихён. – И никто не запрещает тебе бывать здесь, сколько захочешь.
Это звучало очень двусмысленно и пошло, но ничего другого придумать сейчас Кихён не мог.
– Ты просто не понимаешь. Это же ревность… ревность? Я ревную к нему? Как я могу, он же моя половина, как я могу?
– Он твоя половина, но не ты целиком. Нет ничего страшного в том, что ты хочешь заниматься сексом и без него. Если ты хочешь встречаться с кем-то другим, это нормально.
Хёнвон поднялся над ним на руках, заглядывая ему в глаза.
– Кихён-а, ты сейчас о чем?
– О том, что секс вдвоем тоже нужен. Нельзя же постоянно трахаться только втроем. Так что если ты встречаешь парня или девушку, которые тебе нравятся, ты не должен упускать случай. Ты ведь отказывал себе в этом?
Тонкая, но довольно тяжелая ладонь легла на его губы.
– Хочешь меня обидеть? Я только что взял себя в руки, потому что ты не отвечал мне. Но я могу и вернуться к тому, что бросил тут на полдороге.
Кихён кивнул, показывая, что не боялся. Точнее, за свой зад, конечно, было страшновато, но это еще можно было пережить.
– Ты вообще кем себя возомнил? – наклоняясь к нему, спросил Хёнвон. Из-за того, что он рыдал без слез, теперь казалось, что он вообще не плакал тут пару минут назад. Только глаза были слегка красноватыми. – Я тебя хочу, понятно? Тебя одного, понял? Врубился, ты, гениальный тупица из медицинского?! И это меня пугает, это пиздец стремно, потому что Минхёк тоже тебя хочет, и я люблю его, и хочу, чтобы он был счастлив! И еще мне нравится в тебе то, что ты любишь и его тоже – любишь как меня, а не просто так. Я люблю вас обоих, но почему-то иногда мне хочется вас убить, когда вы трахаетесь у меня на глазах! Так понятно? Достаточно доходчиво для тебя, доктор Фрейд?! У меня крыша едет, к чертям собачьим уже целый месяц, а ты лежишь тут голый, с засосами на шее, и рассуждаешь о научном.
– А кто меня раздел, а? Кто эти засосы понаставил?! – отдирая его ладонь от своего рта и приподнимаясь так, что их носы почти встретились, крикнул Кихён. – Думаешь, я этого хотел? Да я такого тут передумал, пока ты тут пытался молоко из моих сосков высосать, я почти свихнулся от всего этого!
– Между прочим, я все еще хочу.
– Чего? Молока?
– Не прикидывайся дурачком.
Кихён двинул ногой, задевая его внутренней стороной бедра.
– Тогда давай сделаем это. Вдвоем. Не думай ни о чем, давай сделаем это.
– Ты… ты этого хочешь? Я не хочу, чтобы ты заставлял себя.
– Хочу. Я хочу тебя. Мне все равно – с Минхёком или без него. И я точно так же хочу его – с тобой или без тебя. Вы для меня не одно целое и не одинаковые. Вы не взаимозаменяемые, вы разные, совершенно разные люди, ценные и желанные независимо друг от друга.
Хёнвон наклонился к нему и опять поцеловал, только теперь уже нежнее и мягче. Кихён ответил, обнимая его за шею и притягивая ближе, и заранее зная, что после поцелуя не будет никакого продолжения. Он даже не задумывался о том, откуда знал это – просто у него была эта уверенность.
– Спасибо за то, что сказал это, – прошептал Хёнвон. – Двигайся к стене, я лягу на краю.
Ну, хотя бы так – если они не переспят, а просто переночуют вместе, это тоже будет замечательно. Даже еще лучше.
*
Минхёк так и не понял, куда делись Хёнвон и Кихён, потому что когда он вернулся от геодезистов из Атланты, ему даже некому было похвастаться тем, что они ему оставили – это были, между прочим, самые настоящие результаты исследования участка под застройку за северной окраиной Кембриджа. Правда, он прилично задержался, так что даже не надеялся найти Кихёна и Хёнвона на том же месте, где их оставил. Поэтому после возвращения он просто заглянул туда, где видел их в последний раз, а затем сразу направился к столу находок, где ему выдали записку от Кихёна, в которой говорилось, что Хёнвон пошел в Лоуэлл, а сам Кихён отправился с Филиппом выпивать в «Ярмарку».
Немного поразмыслив, Минхёк решил пойти в паб и забрать Кихёна, а потом вернуться в Лоуэлл, по дороге оставив его у Уинтропа. Время было уже примерно к десяти часам вечера, так что еще можно было и погулять, но отчего-то не хотелось. Он сомневался, что Филипп стал бы провожать Кихёна до общежития, так что решил позаботиться обо всем сам.
Однако когда он зашел в «Ярмарку», Филипп там был без Кихёна. И там-то ему сообщили странные новости о драке и поспешном бегстве двух корейцев из заведения. Насколько Минхёк успел понять, это была не совсем драка – Джорджу «подпортили циферблат», и теперь он лежал где-то на боковом диванчике с мокрым полотенцем у щеки, а Хёнвон без единой царапины убрался из паба, потянув за собой хвост в виде Кихёна. Все формальности были уже улажены, ему даже отчитались о том, что персонал пообещал хранить тайну, поскольку пьяные выходки Джорджа здесь всем уже надоели.
Минхёк вернулся в Лоуэлл, надеясь найти этих двоих в общежитии, но ничего подобного – никого в комнате не оказалось. Значит, следовало отправиться в Уинтроп Хаус, но Минхёк так устал, что решил просто спуститься на первый этаж и позвонить в приемную, чтобы уточнить у дежурного, вернулся ли мистер Ю к себе и был ли с ним кто-то из других студентов. Парень из приемной сообщил, что мистер Ю пришел мистером Че и с тех пор не покидал пределов общежития, после чего Минхёк успокоился. Можно было поспать.
Он предполагал, что Кихён и Хёнвон могли переспать той ночью, потому что он слабо представлял, как можно было просто продрыхнуть несколько часов, лежа в одной комнате. Единственное, что на его взгляд, могло их остановить – это присутствие соседей Кихёна, которых было аж три штуки, но Минхёк достоверно знал, что Дерек собирался воспользоваться свободой от переклички и провести эту ночь в Бостоне, так что как минимум одного из соседей уже не было.
Утром Хёнвон вернулся в комнату и сказал, что после обеда им нужно будет серьезно поговорить, но Минхёк сразу ответил, что все в порядке, если они переспали без него – он действительно нормально к этому относился. Ему и раньше казалось, что им становилось тесновато, потому что иногда, когда Хёнвон в беспамятстве занимал Кихёна настолько, что нельзя было никак вклиниться – а он это умел – Минхёку и самому становилось немного обидно и одиноко. Он подумывал о том, чтобы поговорить на эту тему втроем, и уже получить нормальное разрешение от них двоих на всякий беспредел, потому что он виделся с Кихёном почти каждый день – ходил к нему в библиотеку и сидел там с ним по полчаса в обед. Разумеется, у него было больше искушений, и он устал от всего этого. Но если они решили этот вопрос без него, то прекрасно – теперь ему тоже не нужно сдерживаться.
После обеда можно было поговорить, но в обед и произошло нечто, изменившее намерения Минхёка и вообще повлиявшее на все дальнейшие события.
Минхёк зашел в библиотеку и обнаружил Кихёна в пушистом кардигане поверх идиотской водолазки явно с чужого плеча.
– Что за фестиваль уродской одежды? – спросил Минхёк, рассматривая его и отмечая длинные рукава водолазки, выглядывавшие из-под вязаных манжет кардигана.
– Холодно, – ответил Кихён.
– Да мне-то не ври, ты же не носишь вещи в облипочку, – засмеялся Минхёк. – Хёнвон шею подпортил? Вот я говорил ему, что воздержание не пойдет на пользу, и он однажды сделает что-нибудь странное.
Кихён тяжело и как-то горестно вздохнул и согласился:
– Да на шее совсем пиздец. Не хочу показывать.
– А чья водолазка?
– Дерека. Взял из его вещей, он еще не знает. У меня же нет ничего такого.
– Ну и ну… так вы преодолели рубеж? – стараясь подавить все-таки всколыхнувшуюся внутри гаденькую ревность, спросил Минхёк.
– Нет. Остановились на самом интересном. Нет, шучу, мы остановились, но интересного там ничего не было.
– Ого… ну, если не хочешь рассказывать, это нормально. Я не настаиваю.
Кихён еще раз вздохнул и включил плитку.
– Вот и хорошо. Потому что и рассказывать нечего.
Но водолазка все-таки указывала на то, что рассказать о чем-нибудь было можно, просто Минхёк действительно не хотел давить. Кихён угостил его печеньем, и они поболтали о прошедшем семинаре, о необычной тишине после, безусловно, пьяной и бурной ночи, и вообще о всяких мелочах. Поначалу Кихён был немного заторможенным, что было на него совсем не похоже, но потом он как-то оживился и даже стал шутить.
И все равно, глядя на него, Минхёк чувствовал какое-то беспокойство, которое не мог ничем объяснить. Просто казалось, что в порядке было далеко не все – будто Кихёну было плохо или тревожно, но он тщательно это скрывал.
– Хёнвон тебя обидел? Сказал что-то по пьяни? – спросил он, когда кофе закончился. – У него иногда случается – он не имеет в виду ничего плохого, просто подбирает неправильные слова. Поэтому редко выпивает.
– Нет, ничего такого, – качнул головой Кихён, как-то натянуто улыбаясь и укрепляя уверенность Минхёка в обратном.
– А что тогда? Ты какой-то странный. Если все действительно в порядке, я настаивать не буду, но мне все-таки кажется, что тебе плохо. Мне с ним поговорить?
– Да все в порядке, правда, – старательно продолжая улыбаться, заверил его Кихён.
Если это то, что чувствовал Хёнвон в то время, пока они с Кихёном молчали о своем летнем разговоре, то это полная жопа. Потому что Минхёку совсем не нравилось ощущение изолированности – как будто от него что-то скрывали. И дело было совсем не в любопытстве – он просто чувствовал, что речь была вовсе не о пустяке.
Но в отличие от Хёнвона Минхек ждать и терпеть не собирался. В этом они тоже отличались друг от друга – Хёнвон мог терпеть и тянуть до момента, пока грянет взрыв, который испугает даже его самого, а Минхёк обычно предпочитал решать вопросы на месте, по горячим следам. Поэтому он не сомневался ни секунды, когда Кихён приблизился к нему, чтобы поцеловать на прощание – он обхватил его одной рукой, а второй оттянул вниз край высокого горла, разглядывая его шею. Почему-то он все-таки удивился, увидев на коже темные, почти фиолетовые следы.
Правда, вслух сказал заранее заготовленное:
– Так и думал.
Прозвучало неуверенно.
– А чему ты удивляешься? – выворачиваясь из его рук, заворчал Кихён. – Ты чего-то другого ожидал, когда решил проверить?
– Я не удивляюсь, я же сказал, что так и думал.
– По твоему тону не скажешь, что эти слова были правдой. Но все действительно в порядке, такое случается. Я не собираюсь никого оправдывать или покрывать, потому что все нормально. И вообще, я ненавижу быть жертвой, нуждающейся в защите, надеюсь, ты уже это понял.
– В случае с Джорджем я тебя понимаю. А в случае с Хёнвоном ты, конечно, не жертва, но ты и сдачи дать ему не сможешь – просто не захочешь, потому что любишь.
Кихён взял его за руку и слегка сжал запястье:
– Все было хорошо. Он ничего мне не сделал, мы даже не трахались. Вообще. Эти следы – это все, что есть. Дальше этого не зашло, я клянусь.
Минхёк взял и его за запястье, заметив, что Кихён слегка сдвинул брови, когда он сжал пальцы.
– Это что? Болит?
Кихён выдернул свою руку и вздохнул.
– Он выпил. Поэтому на руках тоже есть следы. Ты когда пьян тоже не очень хорошо себя контролируешь.
– Вот поэтому я не так уж и часто пью.
– Ты же знаешь, я бы не позволил так с собой обращаться, просто само по себе состояние какое-то было – я даже боли не чувствовал. Мы оба были не только пьяными, а еще и примороженными слегка. Поэтому так плохо все вышло.
Ничего слушать не хотелось. Минхёк задрал рукав водолазки, комкая его вместе с манжетой кардигана, и увидел синеватые следы на руках. Нужно было основательно схватить, чтобы остались такие вот следы.
– Ладно, не бери в голову, – не желая расходовать нервы Кихёна, примирительно сказал он. – Я знаю, он бывает жестким, даже если не хочет. Просто такой человек.
– А с виду он милашка, – улыбнулся Кихён. – Но, кажется, мы все такие.
Очень хотелось спросить, точно ли Хёнвон знал о том, что произошло с Кихёном в детстве. Как он мог обращаться с ним так грубо, если знал обо всем? Разве так было можно?
Минхёк попрощался с Кихёном и вернулся к занятиям, решив поговорить об этом позже. Но почему-то ожидание этого разговора затянулось. Он не нашел подходящего времени для него ни сейчас, ни позже. Они с Хёнвоном все так же проводили вместе все время, но поскольку жили вместе с Филиппом, редко оставались наедине – редко и ненадолго. Фил как раз расстался со своей девушкой и теперь целыми днями учился как полоумный, да и они в преддверии зимнего семестра и рождественских каникул, опять стали прибавлять темп.
Прошло аж две недели, прежде чем они смогли поговорить. К этому времени им даже пришлось отказаться от съемной комнаты, потому что они в нее не возвращались, и платить за нее не было смысла. Они едва успевали удовлетворять интересы компаний, в которых продолжали работать, а по вечерам ходить куда-нибудь с Кихёном. Минхёк заметил, что между Кихёном и Хёнвоном действительно наладились отношения, но ему все равно была неприятна мысль, что этот восстановленный мир мог быть результатом чьих-то ущемленных интересов.
Он не думал, что знал о Хёнвоне все, но он все еще был уверен, что зверь, сидевший на цепи внутри его брата и друга, был очень сильным, с непредсказуемым характером. Эту истину следовало втолковать и Кихёну, но тот почему-то относился ко всем предупреждениям легкомысленно, отвечая, что все прекрасно понял и не боялся. А вот Минхёк боялся, хотя понял это гораздо раньше и при этом понял по-настоящему, а не просто на словах. Потому что несколько лет назад именно он видел, как Хёнвон гонял лис и выживал в лесу – Кихён этого не видел и даже не мог предположить, насколько сильным и взрывным мог быть этот хлипкий на вид паренек. Кихён не понимал, что синие запястья и следы на шее – далеко не все, что мог оставить Хёнвон.
В этом Минхёк также находил что-то страшное и неприятное для себя – в том, что Хёнвон причинил Кихёну вред, пусть даже и небольшой. Они оставляли на нем засосы, как же без этого, но чтобы они были такими темными и походили на укусы – нет, до такого они не доходили, потому что не хотели делать ему больно. И Минхёку Хёнвон никогда не делал больно – он ни разу не ударил его даже в шутку, и за все годы их дружбы, даже те, что прошли до войны, они ни разу не подрались. Тогда почему Хёнвон сделал это с Кихёном? Как именно могли посинеть запястья – он явно держал его. Вывод напрашивался будто сам собой – он хотел удержать Кихёна? Так зачем удерживать, если человек не сопротивляется, верно?
Даже думать об этом было больно, причем по двум причинам сразу – потому что не хотелось связывать Хёнвона с чем-то плохим даже просто в своей голове и потому что не хотелось думать, что между его любимым людьми могло произойти нечто подобное. Он любил Кихёна совсем другой любовью – не той же самой, что и Хёнвона. Но его чувства к Кихёну были самыми настоящими и сильными, и он не мог закрыть глаза на то, что этот человек как-то пострадал. Это было неправильно.
Поэтому разговор был необходим, но завести его удалось только куда позже – когда улицы и аллеи украсились рождественской иллюминацией. В начале декабря Фил познакомился с другой девушкой из Рэдклиффа и стал бегать туда по вечерам, пользуясь свободным доступом к залам и аудиториям соседнего университета, практически части Гарварда. В один из вечеров, когда у них оставалось не так уж и много заданий, Минхёк, наконец, смог заговорить с Хёнвоном.
– Помнишь тот вечер, когда закончился этот сбор национальных гениев? – начал он, сразу очерчивая временные границы, чтобы не было лишних вопросов.
– Помню.
– Помнишь, вы остались с Кихёном, а потом ночевали у него?
– Конечно.
Хёнвон снял очки и положил их на стол, разворачиваясь к нему и глядя с ожиданием. Что в нем было прекрасно – он никогда не торопил и мог дождаться, пока Минхёк выложит все сам.
– Я хочу знать, что произошло.
– Я чуть не трахнул его.
– Ты же его держал, правильно? Я посмотрел тогда на его запястья… и шею видел. Он закрыл все это водолазкой, но я же любопытный.
Хёнвон кивнул.
– Ты покаяться не хочешь? – продолжил Минхёк. – Хотя бы извинился перед ним?
– Конечно. Но он сказал, что не видит в этом ничего плохого.
– Да он так нас любит, что простит, что угодно! – почему-то теряя терпение, крикнул Минхёк. Наверное, его вывело из себя именно спокойствие Хёнвона. – Как ты мог так с ним поступить? Он же рассказал тебе о том, что с ним было в лагере, когда их накрыли северные?
– Да, – кивнул Хёнвон.
– Как ты мог тогда так с ним поступить? – повторил Минхёк. – Если ты знал, что другой человек делал с ним примерно то же самое, как можно было вообще даже подумать о таком?
Хёнвон не двигался и не менялся в лице – просто сидел и молчал. Такое между ними было впервые – в детстве они, конечно, ссорились, но из-за столь серьезных вещей подобного не было ни разу. Минхёк или Хёнвон – кто-то один всегда уступал. Но в этой ситуации Минхёк не мог уступить, потому что речь шла не только о них двоих.
– Мне даже нечем оправдаться, – наконец, ответил Хёнвон. – Пьяное состояние не оправдает этот поступок. Если тебе будет от этого легче, то я тоже себя за это ненавижу. Возможно, даже сильнее, чем ты меня сейчас.
– Я тебя не ненавижу, но меня просто возмущает то, что произошло. Ты же сам не мог спустить Джорджу эту разбитую губу Кихёна, все не мог успокоиться, пока что-то там не сделал, а почему ты ведешь себя так, будто ничем не лучше?
– Минхёк-а, это уже случилось. Я хотел бы, но не могу это исправить. И на следующее утро, и через утро, и спустя десять других утр, мне было очень плохо и стыдно. Особенно стыдно, когда он улыбается мне или берет за руку. Или целует. Но я не могу ничего с этим сделать, потому что это уже произошло.
– Ты так спокойно рассуждаешь на эту тему. Разве тебе не было больно, когда он говорил тебе о лагере? Я думал… думал, ты другой. Думал, ты расстроишься и будешь очень страдать, поэтому мы не сразу тебе рассказали.
Хёнвон вздохнул не то с раздражением, не то с сожалением – Минхёк был слишком взволнован и не понял.
– А что мне сделать? – спросил Хёнвон. – Нет, правда, как ты думаешь – что мне сделать?
– Ничего. Изначально нужно было держать себя в руках.
– А теперь, значит, мне совсем никогда не будет прощения? Это такое, что нельзя простить? Мне уйти?
Хёнвон был все еще спокоен, но в его словах было столько горечи и обиды, что Минхёк даже испугался. И чтобы не выдать свой страх, решил сразу же положить конец этим рассуждениям.
– Не нужно манипулировать моими словами, ладно? – повышая голос, начал он. – Ты должен как-то ответить за то, что сделал! Кихён не видит в этом ничего плохого, но зато вижу я.
– И мне теперь перед тобой за это извиниться? Тебя там даже не было! – крикнул Хёнвон.
Это был первый раз со времен глубокого детства, когда Хёнвон сказал что-то настолько громко.
– Не передо мной!
– А чего ты хочешь от меня? Зачем вообще ты завел этот разговор?
– Я хочу понять, почему ты это сделал?
– Потому что я больше не мог терпеть! Потому что мне надоело смотреть на то, как ты целуешь его, потому что я больше не хочу всего этого на троих, я устал от этого!
– Пусть так, я тоже не всегда могу совладать с собой, но на нем ты зачем отыгрываешься?
– Я сделал это всего один раз.
– Это не умаляет значимости произошедшего.
Хёнвон с силой выдохнул через губы, а потом отвернулся.
– Ты сказал, что хочешь понять, зачем я это сделал. Я тоже не совсем понимаю. Так получилось. Просто получилось. Я знаю, что виноват, и я готов сделать все, чтобы загладить свою вину, но Кихён… он другой, он принимает все и ничего не требует, он хочет понять и его сердца хватает на нас двоих, а я совсем другой. Но насчет тебя я сейчас могу сказать точно, что ты врешь, когда говоришь, что хочешь понять меня. Ты просто обвиняешь меня, и хочешь показать, какой я монстр, будто я сам этого не знаю. И если ты хотел заставить меня чувствовать себя извращенцем и психом, то тебе это удалось.
Что-то внутри яростно запротестовало, удержав Минхёка от какого-нибудь хлесткого ответа.
Это ведь его любимый человек. Тот, кто был готов отдать за него все, и который делал это без сомнений. Тот, за кого Минхёк и сам все готов отдать. А сейчас он сделал ему больно, ничего нормального не добившись.
С ума сойти. Как поступить в этой ситуации?
В воцарившейся тишине треск открывшейся двери показался раскатом грома, и они оба вздрогнули, когда Филипп ввалился в комнату, подтаскивая за собой Кихёна. Весело тут было только Филиппу.
Ну, хоть кому-то было хорошо.
– А ты чего стоял под дверью? – втаскивая Кихёна почти до своей кровати и бросая на постель рюкзак, спросил Филипп. – Они в последнее время смирные, не бойся их. Даже разговаривают еле-еле.
Кихён ничего не ответил и уселся на табурет, стоявший подальше – обычно они складывали на него стопки книг или еще что-нибудь.
Судя по его лицу, он успел услышать многое. Возможно, не все, но очень многое.
– Да так… я совсем недавно пришел, – ответил он, разглаживая складки на брюках.
Филипп полез в свою тумбочку за деньгами и по-доброму засмеялся:
– Парни, вы бы накормили его чем-нибудь, он, кажется, собирается в обморок упасть.
Кихён и вправду был бледным и растерянным.
Никто Филиппу не ответил, и он, почувствовав, наконец, атмосферу комнаты, вытащил голову из тумбочки и уселся на кровать, осматривая их.
– Нихрена себе… педики поругались. А малыш сейчас заплачет.
– Не называй его малышом, – резко сказал Хёнвон.
Филипп посмотрел на него, постепенно меняясь в лице, перевел взгляд на Минхёка, а потом дошел и до Кихёна.
– Так, ребенок, – вставая и хватая Кихёна за руку, сказал он – пойдем-ка мы с тобой отсюда. – Он довольно легко поднял Кихёна на ноги и потащил теперь уже прочь из комнаты. – Оставим их пока что. Я знаю, сам тебя сюда приволок, так что ты уж прости…
Дверь за ними захлопнулась, и Хёнвон повернулся в ее сторону, словно хотел увидеть через створку, как эти двое уходили по коридору.
– Фил, наконец, догнал, – сказал он, вздыхая. – Теперь он точно знает, что мы педики.
– Да он и до этого знал, – ответил Минхёк.
Фил вернулся поздно вечером, как раз перед перекличкой, застав их бодрствовавшими над учебниками и тетрадями. Он скинул пальто, не потрудившись даже повесить его, но зато аккуратно снял ботинки, потому что уже понял, что два корейца против одного американца по-любому побеждали, а потому играть следовало по их правилам. Правда, ранее, когда он затащил в комнату Кихёна, никто из них не разулся – Филипп очень спешил, а Кихён был очень в шоке.
– Это то, что я подумал? – плюхнувшись на свою кровать, спросил он. – Вы оба в него втюрились? Вы вроде… втроем, получается?
– Только твоего осуждения и не хватало, – ответил Хёнвон, поднимая голову и растирая рукой шею.
– Но это… как-то не по-людски, знаете… не мое это дело, конечно, просто он что-то не очень счастлив. В общем, сами знаете.
В том и было дело, что ничего они сами не знали.
На следующий день они пришли к нему вдвоем, и Кихён признался, что слышал очень многое, но что конкретно, так и не сказал. Ему было тяжело говорить на эту тему, и Минхёк решил, что было правильно дать ему немного отдохнуть.
Получалось очень интересно – за последние пару месяцев они почти не занимались сексом, но каждый день занимали мысли друг друга. Это было неожиданно, если учесть, что изначально они все ради этого самого секса и задумали, а теперь тщательно избегали любой возможности заняться им.
Хёнвон стал ходить вместе с ним в библиотеку на обед, и на некоторое время дела изменились. Правда, Кихён все еще вел себя несколько странно – редко улыбался, меньше разговаривал и в целом был задумчивым и тихим, что было совсем ему не свойственно. Понимая, что с ним что-то происходило, Минхёк пытался вытянуть его на разговор, сталкиваясь при этом с глухой защитой – Кихён ничего не выдавал и прикрывался стандартным «все отлично, тебе показалось». Наверное, боясь, что такой ответ выбесит его, Хёнвон даже не старался завести серьезный разговор и просто ждал.
А ждать было тяжело, хотя время и проносилось со страшной скоростью мимо них – наступала пора предрождественских зачетов и оценок, и все они были очень заняты. Кихён мастерски пользовался этим временем, поскольку в библиотеке была полная загрузка, и в любое время там не было свободного места. Ближе к рождественским каникулам отменили даже обеденный перерыв, поскольку студентам требовался постоянный доступ к фолиантам, иначе они бы полезли через окна, наплевав на решетки.
В читальном зале не было свободных мест, а в небольшие комнаты со стеллажами выстраивалась очередь, так что порой Кихёну приходилось кричать на тех, кто отличался особенной нетерпеливостью. Он стал значительно серьезнее и теперь уже не стеснялся повышать голос, поскольку был старшим среди библиотекарей, если не считать того, кто работал здесь в учебное время – профессионального библиотекаря, покидавшего свой пост с приходом Кихёна.
Время шло действительно быстро, но по ночам Минхёка все равно доставали мысли о Кихёне. Разумеется, все это происходило в то время, когда он не думал о Хёнвоне, и о том, что так с ним и не помирился.
Если бы их ссора была обычным рядовым случаем, то все можно было бы понять и разложить по полочкам. Но их ситуация была совсем другой – они почти никогда не ругались, и уж если доходило до злобы, это значило, что повод был действительно серьезным. А на сей раз повод для ссоры был просто сверхсерьезным, так что уступать Минхёк не собирался. Он хотел, чтобы Хёнвон извинился перед Кихёном и пообещал больше не повторять подобного, но на все его претензии Хёнвон ответил, что не мог ничего обещать и не собирался впустую тратить слова. Конечно, Минхёк понял, что извиниться Хёнвон был не против, но самому Кихёну это было не нужно, да в придачу еще и непонятно – он действительно не обижался на Хёнвона и считал, что все было нормально.
Стало быть, состояние Кихёна была связано совсем не с поступком Хёнвона, а с тем, что он услышал, стоя под их дверью. И нужно же было ему прийти именно в тот вечер!
Совпадение было слишком уж фатальным, чтобы быть совпадением в принципе, но ничего другого не оставалось – пришлось смириться с тем, что их первый скандал произошел в присутствии Кихёна. И одному богу было известно, что Кихён при этом подумал. Может быть, он решил, что ему все это было не нужно? Зачем ему связываться с двумя психами, орущими друг на друга и не умеющими нормально выражать свои мысли?
Это было огромной проблемой, о которой Минхёк даже не подозревал до недавнего времени – они с Хёнвоном чаще всего не объясняли друг другу свои мысли и желания, потому что понимали друг друга без слов. А когда возникла ситуация, в которой их телепатическая связь не помогла, они обнаружили, что их языки не работали нормально – они просто не умели излагать свои мысли человеческим языком. Хотя все дело могло быть и в том, что конфликт был слишком личным – слишком внутренним для каждого из них.
Размышлять об этом можно было сколько угодно, толку все равно было не очень много. К тому же, Кихён все решил сам.
В первый день рождественских каникул Кихён позвал их в «Ярмарку», и они оба почувствовали, что разговор предстоял нелегкий. А когда ближе ко времени встречи он позвонил из городского автомата и попросил их собрать с собой все библиотечные книги, которые они взяли за это время, стало совсем страшно.
Он ждал их в пабе, за тем самым столиком, за которым они отмечали прошлое Рождество. Сидел у окна, но не смотрел за стекло – просто полировал взглядом столешницу, сцепив руки перед собой.
– Привет, – услышав их шаги, он поднял голову. – Вы не взяли книги?
– Взяли, – показывая на свой рюкзак, сказал Хёнвон. – Что случилось?
– Ничего не случилось, – улыбнулся Кихён.
Выглядело так, будто он заплакал, хотя конечно, он улыбался. Просто лучше бы плакал.
Они уселись напротив него и стали смотреть. За последние дни он сильно похудел, и его щеки совсем ввалились, а глаза глядели устало и отрешенно. У него даже начали шелушиться губы – он явно недоедал.
– Не буду перетягивать канат, как говорит Хёнвон, – вздохнул Кихён. – Просто скажу, что нам нужно прекратить. Точнее, мы уже прекратили, нам нужно просто перестать цепляться друг за друга. Давайте разойдемся. Это даже не предложение, я просто говорю вам – мы расходимся. Вы идете в свою сторону, я в свою. У нас изначально были разные дороги, вот и продолжим.
Перед ним была чашка кофе, и он сделал из нее большой глоток.
Воцарилось молчание. Что они должны были сказать? Минхёк не знал, что чувствовал Хёнвон, но зато сам он ощущал дикий страх вперемешку с болью.
Жить без него? Как так?
Он даже не мог представить это будущее – ни в этой жизни, ни в какой другой. Как можно представить жизнь без него, если он уже в ней появился?
– Что ж… если все так спокойно, тогда я продолжу. У моего решения есть основание, и оно серьезное. Просто так я не стал бы говорить такое и устраивать такие представления. Но сейчас я думаю, что это лучший выход. Звучит банально, конечно, но других слов просто нет. В общем, я желаю вам добра… блять, это еще банальнее. Зато правда. Я хочу, чтобы вы были счастливы. Все уже и так зашло слишком далеко – с тех пор, как я появился в вашей жизни, между вами начались какие-то недомолвки, которые стали вас убивать. Сразу скажу, что я верю в вас и знаю – вы можете жить и по одному. Но счастливо жить вы можете только вместе. И если кто-то когда-то совершит это преступление – разделит вас – то это точно буду не я. Пока все не зашло еще дальше, я хочу положить этому конец. Потому что я люблю вас обоих и не желаю видеть, как вы умираете и умирает то, что живет между вами. Вы и ваша любовь гораздо дороже того, что было у вас со мной или у меня к вам.
– Было? – переспросил Хёнвон.
Его голос звучал как чужой – как-то сухо, будто мог треснуть и рассыпаться.
– Сейчас еще есть, – терпеливо ответил Кихён. – Но в скором будущем станет «было». Я люблю вас обоих – и вместе, и по отдельности. И черта с два я позволю себе вас убить.
– Ты не можешь, – прошептал Минхёк.
Он не говорил в голос, потому что боялся заплакать.
– Еще как могу.
– Нет, не можешь… ты не можешь нас бросить! – его шепот почти перешел в шипение. – Я не могу тебя отпустить.
Кихён сделал еще глоток. Наверняка пить ему не хотелось, просто он так отбивал для себя паузы.
– Я уже это сделал, и ничего другого не остается. Я подал заявление на перевод в Бостон. Со следующего года начну учиться там.
– Бостон? – в один голос возмутились они. – Ты променяешь Гарвард на Бостон?
– Я уже это сделал, – повторил Кихён. – И сейчас я пришел просто попросить вас забыть о том, что я все еще учусь здесь. Это будет непросто, потому что впереди еще шесть месяцев до конца учебного года, но это необходимо. Запишитесь в библиотеку при Школе бизнеса или вообще в общую по Гарварду. Так будет правильнее.
– Нет, Кихён-а, так не получится! Я буду приходить к тебе каждый день, я не оставлю тебя в покое! – пригрозил Минхёк.
– Оставишь, – вздохнул Кихён. – Я просто не буду открывать тебе дверь и попрошу в приемной не впускать вас в Уинтроп. В библиотеке с вами будут работать другие, это очень просто. Нужно просто потерпеть полгода, а потом меня здесь не будет.
– Потому что ты услышал тогда, как мы ссорились? – наконец, спросил Хёнвон. – Тебе стало страшно из-за этого? Но так не будет постоянно. Мы найдем способ решать эти проблемы.
Кихён опустил голову, сжимая кулаки.
– Ну, зачем вы вынуждаете меня быть жестоким? Я просто больше не хочу этого. И я не хочу с вами дружить и лицемерить. А теперь выкладывайте книги на стол. – Он произнес последнее предложение таким тоном, словно собирался их уволить. – Вы все равно не сможете заставить меня делать то, чего я не хочу.
– Ты хочешь, – поднимаясь из-за стола, сказал Хёнвон. – Просто ты считаешь, что не можешь себе этого позволить. И ты не веришь в нас – в то, что мы можем разобраться. Возможно, ты прав.
Настолько обидно Минхёку не было вообще никогда в жизни. Он даже не вытащил книги из рюкзака – просто оставил все на стуле и вышел из паба. Находиться там было выше его сил.
*
Конечно, они могли бороться за него – могли продолжать ходить в Уинтроп или делать что-то еще, это было довольно просто. Они могли ловить его в перерывах между лекциями. Гарвард, Рэдклифф и Уэллсли отлично пересекались, и в них все знали друг друга – о том, где Кихён бывал и куда он собирался, можно было спросить у кого угодно. Они ничего не делали, потому что не было смысла. Кихён сказал, что больше ничего не хотел, и это было правдой.
Он был честен с ними в их последнюю встречу, и они оба думали об этом все последовавшее за этим совершенно дерьмовое Рождество и еще более дерьмовую новогоднюю ночь. Минхёк размышлял о своей доле вины в этом деле, поскольку именно он начал тот самый разговор, испугавший Кихёна. Хёнвон думал о том, что ему следовало быть сдержаннее.
Единственное, что оставалось для них загадкой – о чем думал Кихён.
Хуже стало, когда началась учеба, и все принялись подшучивать над ними.
«Эй, Ли, неужели все корейцы такие обидчивые? Вы как будто не с другом поссорились, а с девушкой расстались».
«А где ваш хорошенький дружок? Нашел себе более привлекательных кавалеров?»
«Может, вам стоит скинуться на подарок подороже – тогда он вас простит».
И все в таком духе.
Это были незлые шутки – ребята постоянно подтрунивали друг над другом, это было в порядке вещей, но они все равно жутко раздражались. Потому что в это дело не должны были вмешиваться окружающие.
Они продолжали учиться, обсуждать свои дела, ходить на работу и делать все вместе, и постепенно конфликт между ними действительно забылся. Наверное, под грузом совершенно другой беды – теперь у них были проблемы поважнее. Они потеряли Кихёна или просто он пожелал потеряться, неважно – теперь их снова было всего двое.
– Ты жалеешь, что так получилось? – спросил Минхёк однажды уже в конце зимнего семестра.
– Я о многом жалею, – уклончиво ответил Хёнвон. – И почти все это связано с ним.
– Он уйдет совсем скоро, – сказал Минхёк, потому что ему действительно казалось, что четыре месяца до конца учебного года пролетят как один день.
– Знаю. Но что мы можем сделать?
Да ничего они не могли сделать – просто жили и ждали, пока наступит и закончится июнь. Зато в попытках не думать о своем великом проебе, они заработали такие очки в колледже, что их стали считать заучками. Филипп пытался вытягивать их на вечеринки, но ни о чем подобном и речи не было – они хотели сидеть взаперти, потому что так было удобнее и проще. Не рисковать. Если бы они столкнулись с ним где-нибудь… это была бы катастрофа.
Возможно, атомный взрыв бы не грянул, но в голове каждого произошли бы такие ядерные реакции, что от их мозгов не осталось бы даже тени на полу.
Кихён ничего с ними не хотел. Или хотел абсолютно все, но действительно – как и сказал Хёнвон – не мог себе этого позволить. Это было жестоко.
А в конце июня им позвонил Бобби Трулак и оставил им свой рабочий адрес.
– Ближайшие шесть лет я проведу в этом кабинете, поскольку теперь работаю в большой компании, – сказал он своим спокойным бархатным голосом.
Этот голос настолько нравился Минхёку, что он даже не спросил «а нахрен ты мне об этом говоришь, мне совершенно без разницы, где ты будешь работать следующие шесть, шестнадцать и шестьдесят лет».
– Спасибо, – добросовестно записывая продиктованный адрес, все-таки поблагодарил он. – К сожалению, ни у одного из нас еще нет постоянного адреса, так что мы не можем обменяться с тобой. Но пока мы здесь… если вдруг сложится такая ситуация… если такое когда-нибудь произойдет, то обращайся. Мы будем рады тебе помочь.
– Когда Кихён поступит в Медицинскую школу, вам понадобится якорь, за который можно зацепиться. Дана вас ненавидит, а Кихён очень страдает, но не подает виду. Он ничего такой парень. И вы тоже.
Минхёк повесил трубку и повернулся к Хёнвону.
– И что он сказал? – меланхолично поинтересовался тот.
– Сказал, что Кихён поступил в Медицинскую школу. Гарвардскую. Не в чертов Бостонский университет, а в школу при Гарварде. Ты понимаешь?
Хёнвон кивнул и задумчиво произнес:
– Ну, да, она же находится в пригороде Бостона. Почему бы ему и не сказать, что он переводится в Бостон. Чертов проныра. – Хёнвон убрал упавшую на глаза челку и улыбнулся: – А этот Бобби действительно ничего такой.
Все они здесь были ничего такие.
