Дышат о любви

      Погода с того дня испортилась напрочь: вьюга обрушилась на столицу поздней ночью, заметая следы чьих-то теплых ботинок и зимних шин дорогих автомобилей и покрывая все горизонтальные поверхности мокрым, плотным, снежным покрывалом. Сложно было найти человека, которого не волновала погодная аномалия, непрекращающаяся уже несколько дней. Но, как минимум, один такой был. Вернее одна.       Ее сейчас вообще мало что волновало, учитывая количество алкоголя, находившегося в истощенном организме. Пустые бутылки были повсюду, в какой угол комнаты не глянь. Застоявшийся сигаретный дым ничуть не тревожил лежащее на полу обездвиженное тело, как и бьющийся в темные окна сильный ветер, который однозначно разбудил бы чутко спящих жильцов.       Запутанные, светлые волосы были разбросаны вокруг бледного фарфорового лица, придавая еще большую мрачность данной картине. Плотная ночная рубашка была расстегнута на несколько пуговиц, приоткрывая грудь, на которой в темноте проглядывались красные полосы. Такие же на исхудалом животе и бедрах — последствия жалких попыток хоть как-то перебить жуткую боль разрывающегося сердца.       Телефон, который Третьякова не спускала последние несколько суток с рук, покоился почти разряженный на кровати меж холодного белья. Куча пропущенных и смс высвечивались на экране при новом уведомлении, так что фото ночного моря, поставленного на обои, полностью закрывали белые окошки. Звонили и писали, кажется, все, кроме единственного человека, голос которого хотелось услышать, а его обладательница тщательно сбрасывала звонки и не ответила ни на одно из многочисленных сообщений.       Честно говоря, больно. До жути, до хруста разрывающихся ребер, до истерзанных в кровь губ. Снова воспользовались и бросили, ничего хуже этого Мария никогда не испытывала в своей жизни. Боль разрывала ее изнутри, мысли сжирали, не давая думать о чем-либо другом. Она не знала, как еще прекратить это, поэтому воспользовалась прежним методом, заливая в себя жгучую полупрозрачную жидкость с темным оттенком, которая обжигала внутренности похлеще самого страшного огня. Мысли громко разбивались, как случайно упавший хрусталь, оставляя после себя неприятный осадок, как стертые от ударов об стену костяшки.       Рассвет разрезал темноту помещения, оставляя полоску света на худом теле и обнажая случайно оставленные раны. Еще пара часов, и тишину дома нарушили глухие и больно громкие для стоявшей атмосферы шаги. Прошлись по первому этажу, поднялись по лестнице, и дверь в спальню приоткрылась, по которой глазами внимательно пробежался незванный гость.       Увидев на полу обездвиженное тело, он широкими шагами настиг его. Большая ладонь легла на сердце, которое еле-еле, но еще билось. Без всякого промедления звонок в скорую и в испуге бегающие по комнате глаза. Черт ее дернул, эту дуру, опять напиться до беспамятства.       Вскоре ее уже везли в душной машине скорой помощи, пытаясь привести в чувства. Удавалось плохо — яркий свет бил в глаза, Мария закрывала их и снова отключалась. Врач скорой помощи похлопывал по щекам, просил стараться не закрывать век и оставаться в сознании.       — Жень, — хрипло прошептала белокурая, хватая рядом сидящего мужчину за запястье, — позвони Лауре, умоляю.       — Что? — в недоумении хмурясь, наклонился Баев над бывшей женой.       — Прошу, — она закатила глаза и снова отключилась.       И пока врач снова предпринимал попытки привести ее в сознание, Баев взял ее телефон, который прихватил с собой, снял блокировку, — к счастью, она так и не поменяла пароль, он по-прежнему был датой рождения их сына, — и зашел в телефонную книгу. Там был только один контакт с таким именем, поэтому он, не задумываясь, нажал на звонок. Оператор уведомил о недостатке средств, поэтому ему пришлось звонить со своего. Но ни на первый, ни на четвертый звонок женщина так и не ответила.       Уже в больнице, когда мужчина ждал каких-то новостей, ему на телефон позвонили, и ответив на звонок, по ту сторону он услышал приятный женский голос:       — Извините, вы звонили? — устало спросила собеседница.       — Вы Лаура? — услышав в ответ подтверждение, Баев продолжил. — Мария Третьякова, моя бывшая жена, сейчас в больнице с сильным алкогольным отравлением, в скорой она просила набрать Вам.       — Она в порядке? — спустя минуту молчания раздался новый, взволнованный вопрос.       — Ну если для Вас столько пить — нормально, то, наверное, в порядке, — сухо ответил он.       — Я могу приехать?       — Боткинская больница, пожалуйста, — вздохнув, на последок сказал Евгений и сбросил вызов.       Через час Лукина уже была там. Присоединившись к ожиданию бывшего мужа Третьяковой, она поправила белый халат, накинутый на плечи, и села у стены, спрятала лицо за ладонями. Бессонная ночь в агентстве отняла все ее силы, и женщина еле держалась, чтобы не заснуть. Она уже не помнила, когда в последний раз ела, но дрожащие руки любезно напомнили, что, вообще-то, давненько.       — Спасибо, — тихо поблагодарила шатенка, когда мужчина молча протянул ей стаканчик с кофе, а затем сел рядом.       — Что случилось? Что-то мне подсказывает, что Вы знаете, — продолжил он, увидев ее вопросительный взгляд и приподнятую бровь.       — Я дура, — потерянно опустив взгляд и не повышая тон, призналась Лукина.       Больше он ничего не спрашивал — пускай разбираются сами. Минут через десять к ним вышел врач, остановился у мужчины, который тут же поднялся с места, ожидая услышать хоть какие-то новости.       — Она под капельницей, спит. Состояние стабильное, мы его контролируем. Все обошлось, повезло, что вовремя вызвали скорую.       — Можно ее увидеть? — Лаура подняла стеклянные глаза, а ее губы нервно дрожали.       Врач с молчаливым вопросом посмотрел на мужчину, который в согласии кивнул.       — Хорошо, но тревожить ее нельзя. Последняя палата с той стороны, — он кивком головы указал на противоположную им стену и ушел к себе.       Женщина поднялась и на ватных ногах последовала за статным мужчиной. В палате было прохладно, не очень приятно пахло медикаментами, а белые стены впервые вызвали у Лукиной неприятное чувство тревоги.       — Можете подойти, я не буду, — тихо разрешил он и уперся спиной о стену.       Лаура несколько секунд потеряно смотрела на больничную койку, на которой лежала Маша, а по спине пробежали мурашки, несмотря на то, что она была одета в плотный брючный костюм. Никогда еще Лукина не чувствовала себя такой потерянной и беспомощной. Чувство вины заполнило ее тело почти до самой макушки.       Она подошла ближе и села на стул рядом с кроватью. Неотрывно смотрела на бледное лицо Третьяковой. Впалые щеки, темные круги под глазами, бесцветные, израненные губы. Совершенно другая девушка, не та, которую она видела несколько дней назад. Взгляд опустился на лежащие поверх белой простыни руки, которые были в синяках и ссадинах. Старшая протянула свою и осторожно накрыла ее холодную ладонь, мягко водя подушечками пальцев по нежной коже.       У Лукиной разрывалось сердце.       Это она. Ее вина, что Маша сделала это с собой. Она же знала, что у нее произошло, и как она разбита внутри, но все равно сделала это. Лаура хотела забрать всю ее боль и с ювелирной точностью склеить все расколотые кусочки воедино. Хотела, но, к сожалению, не могла.       Сон и лекарства ненадолго успокоили ее душу, лицо выглядело хоть и нездоровым, но безмятежным и спокойным. Шатенка кончиками пальцев поднялась по руке и аккуратно убрала упавшую на лицо прядь светлых волос, боясь ее случайно потревожить.       — Думаю, пора ее оставить, — отвлек от своих мыслей тихий голос мужчины.       — Хорошо, — прошептала Лукина, наклонилась к ней и невесомо коснулась губами холодного лба светловолосой.       Поднявшись, женщина тихо вышла из палаты, в коридоре слыша за спиной глухие шаги. Она поправила на плечах халат и развернулась к Баеву, нервно закусывая нижнюю губу.       — Вы не могли бы как-то информировать меня о ее состоянии?       — Хорошо, если будут новости, я напишу или позвоню. Скажу врачу, чтобы Вы могли ее навещать, если нужно.       — Да, спасибо большое.       Лаура выдавила из себя слабую улыбку и, кивнув, покинула больницу. Ехав сюда, она решила не брать свою машину, так что снова словила такси и поехала домой. Удобно расположившись на заднем сидении, женщина выудила из кармана телефон и зашла в сообщения, пролистала целую кучу прочитанных, отправленных Машей sms. Сердце снова сжалось, когда она в очередной раз пробегала глазами по строчкам. Убрала обратно, ей и без них тяжело от груды надоедливых мыслей, выедающих усталый мозг.       Приехав в пустой дом, хозяйка скинула с себя одежду в ванной, приглушила свет и встала под душ, наконец чувствуя облегчение в теле, а главное в голове, которая беспрерывно болела. Вскоре выйдя, она накинула ночную рубашку на еще немного влажное тело и улеглась в кровать, хорошо укутавшись в прохладное одеяло.       Но сон все не приходил. Сколько бы Лаура не вертелась. Закрывая глаза, она видела перед собой обездвиженное тело Маши, лежащее в своей палате. К горлу подкатывал страх, страх того, что из-за ошибки старшей она может умереть, не в этот раз, так в другой.       В тишине комнаты раздался вымученный стон. Голова болела ужасно, и Лукина надеялась, что сон хоть немного облегчит ее страдания. В итоге прошло больше часа, а заснуть голубоглазой так и не удалось. Она решила выпить чаю, так что, спустившись на кухню, она заварила крепкий травяной отвар. Сев за стол, Лаура прикрыла глаза и громко вздохнула, осторожно обхватив горячую прозрачную кружку руками.       Через день на телефон пришло сообщение о том, что Марии стало лучше, и она может ее навестить, поэтому шатенка собралась после работы, кое-что купила и поехала в больницу. Уже вечерело, потемнело давно, поэтому зайдя в достаточно освещенный коридор, Лукина немного зажмурилась и лишь быстрее зашагала в сторону нужной палаты. Остановившись около двери, она глубоко вздохнула, чтобы собраться, и несильно постучала, боясь, что, вдруг, Третьякова будет против гостей.       — Войдите, — послышался хриплый, слабоватый голос, и Лаура толкнула дверь, все еще нервничая от возможной реакции блондинки.       — Привет, — чуть улыбнувшись, она прошла к ней и опустила пакет с вкусностями и фруктами на тумбу.       — Что ты тут делаешь? — нахмурилась зеленоглазая, следя за ее передвижениями.       Сегодня Маша выглядела чуть лучше: цвет лица приобрел более здоровый вид, как глаза и губы, чьи оттенки обрели прежние живые краски, волосы были аккуратно заплетены в свободную косу, которая лежала на плече, прикрытом хлопковой тканью светлой футболки. Присев, она лениво листала какой-то журнал, без особого интереса, но надеясь хоть чем-то себя занять и отвлечь от дурацких мыслей.       — Мне сказали, что ты хотела, чтобы мне позвонили. Наверное ж, не просто так, — старшая села на стул и положила букет нежных цветов светлых оттенков к себе на колени, — я потом попрошу вазу.       Третьякова насупилась и отвернулась. Она была обижена. Лаура ее бросила, не ответила ни на один звонок и сообщение, а сейчас пришла вся такая милая, будто ничего не произошло. Но, черт возьми, как она хотела, чтобы та не отходила от нее больше никогда, видеть эту очаровательную улыбку, которая подарена только ей, как можно чаще, яркие глаза цвета бескрайнего моря, в которых наверняка утонули сотни неравнодушных.       — Ты, конечно, мило дуешь губы, но если ты хочешь поговорить, то у тебя пока есть такая возможность, но это временно.       — Почему ты так со мной поступаешь? Тебе нравится делать людям больно? Если так, то скажи мне прямо, я не хочу этого больше. Я не выдержу, — выпалила все что давно в себе держала Третьякова.       — Нет, не нравится, — она снова вздохнула и сцепила пальцы на букете; не хотела передавать его Маше, боясь, что тот может полететь в старшую в любой момент, хотя она вполне этого заслуживает, — я просто боюсь, извини.       — Я не хочу, чтобы ты уходила из моей жизни, ты нужна мне, — с каждым словом понижая тон, призналась Третьякова.       — Ты не знаешь меня…       — Значит хочу узнать, — перебила светловолосая, заламывая пальцы.       — Поверь, я не тот человек, который тебе нужен, — чуть мотая головой, с грустной улыбкой произнесла Лукина; она хранит в себе тайну, скрывая ото всех свою самую большую боль.       — Почему ты думаешь, что имеешь право выбирать за меня? Не слишком ли много ты на себя берешь? — нахмурившись, задавала Третьякова вопросы один за одним.       — Я просто хочу, чтобы ты была счастлива, правда. А я не смогу тебе помочь и сделаю только хуже.       — Почему ты так думаешь?       — У меня есть свои проблемы. Со мной сложно. Я боюсь навредить тебе, я бы не хотела этого.       — Какие же? Что случилось? Может я могу тебе помочь, — ее лицо смягчилось, а руки забрали букет из цепкой хватки чужих и положили на тумбу.       Лукина горько усмехнулась, чувствуя, как холодные пальцы обхватили ее ладони и слегка сжали в знак поддержки. Маша, до этого казавшаяся такой слабой и уязвимой, сейчас готова была пожертвовать собой и помочь другому, дорогому ей человеку, чего бы ей это не стоило. Какой на самом деле она была сильной — Лаура даже представить себе не могла. Сколько доброты и сострадания в этой на вид хрупкой девушке, сколько чуткости и милосердия, способные творить чудесные вещи — все это настолько поразило старшую, что голубые глаза непроизвольно заискрились, и ей пришлось очень постараться, чтобы по щекам не полились предательские слезы. Показаться слабой было самым большим страхом директрисы, она не могла себе позволить, чтобы маска железной леди разбилась на мелкие куски благодаря неравнодушию малознакомой блондинки.       — Как у тебя дела в агентстве? Выглядишь очень усталой, — пододвинувшись поближе, блондинка протянула к ней руку и заправила короткие волосы, упавшие на лицо, ей за ухо; решила сменить тему, видя, как старшей тяжело говорить об этом — для нее в первую очередь был важен комфорт Лауры, а не свое желание услышать ответы на все интересующие вопросы.       — Нормально, просто много работы, — немного слукавила Лукина, не поднимая глаз: не может же она сказать, что чувство вины и глупые предрассудки не дают ей нормально спать и жить так, как раньше.

***

      Лаура пришла к Маше снова через день. Блондинка уже шла на поправку, и в скором времени ее планировали выписать, чему Третьякова была несказанно рада: в больнице было ужасно скучно и неуютно, а грязно-белые стены давили и сводили с ума. Хотелось просто домой и тепла чужих рук, желательно… не важно.       — От кого цветы? — поинтересовалась Лукина, присаживаясь на стул рядом с женщиной и кивая на букет в вазе.       — Света, — пожала плечами блондинка, — она, кстати, хочет тебя убить, — чуть улыбнулась, — хотя, честно говоря, она хочет прибить нас обеих.       — Давно вы с ней общаетесь?       — Ну…знакомы мы давно, а близко общаемся года три.       — Понятно. Кстати, я же привезла, что ты просила, — она вдруг вспомнила о пакете, который привычно положила к себе на колени, чуть улыбнулась и протянула его Третьяковой.       Маша сразу его приметила; эти крафтовые пакеты для нее уж очень знакомы, а большой стакан, схожий по стилистике, который шатенка механично устроила на тумбе, не скрылся от зорких зеленых глаз. Так вот внутри пакета пара ее любимых миндальных круассанов, а в стакане, видимо, раф с лесным орехом, по которому блондинка успела соскучиться.       — Спасибо, — чуть смущенно улыбнулась Маша; все-таки Лукина умела проявлять заботу, и это было несказанно приятно.       — Как ты тут? — тихо шмыгнув носом, поинтересовалась старшая.       — Скучно очень, хочется домой.       — Или что-нибудь натворить опять? — приподняла бровь Лукина.       — Ой, — закатила глаза Третьякова; ещё не хватало, чтобы ее как в школе отчитывали.       Повисла пауза. Маша обиженно кряхтела, поправляя одеяло, а Лаура безэмоционально смотрела на неё, будто задумавшись о чем-то своём. Но вдруг взгляд младшей проскользнул по лицу шатенки и невзначай остановился на глазах. Покрасневшие. Капилляры в некоторых местах лопнули, а мешки, которые она попыталась замазать, припухли и выдавали бессонно проведённую ночь. Она плакала.       — Лаур… — тут же встревожилась белокурая, — что-то случилось?       — Нет, ничего, — опустив глаза, она глубоко вздохнула.       Не врала. Это состояние сопровождает ее уже много лет, и никакие врачи и препараты не могли ничего исправить.       Маша тут же отложила пакет на тумбу и взяла ее ладони в свои, чуть сжимая, попыталась поймать на себе ее взгляд.       — Я же вижу, что-то не так. Давай поговорим. Я уже так устала от твоей недосказанности, — искренне просила зеленоглазая, и Лаура, наконец, посмотрела на неё, чувствуя, как внутри рушились построенные ею стены, — что тебя беспокоит? Почему ты бегаешь от меня?       — Я боюсь сблизиться с тобой, — она опустила голову, закрывая глаза. Маска пала, и Лукина больше не могла сдерживать своих эмоций, — я боюсь тебе навредить, — зажмурилась, сжимая пальцы в кулаки.       — Навредить? — осторожно переспросила Маша, чувствуя, как дыхание предательски участилось.       — У меня психическое расстройство, — сжала губы, судорожно сглатывая, — я уже много лет не могу слезть с таблеток.       — Что случилось? — шепотом спросила младшая, перебарывая ком в горле; понимает, что, возможно, она первая, кому Лаура смогла открыться, поэтому боится спугнуть ее любым неверным словом.       — Моя мама, — голос дрогнул, и по щеке пробежала одинокая слеза, — она издевалась надо мной всячески, била и унижала. Хоть и прошло много лет, а я до сих пор не могу забыть, как я лежала на полу, а она била меня всем, что попадалось под руку, как я закрывалась от нее в ванной, но она срывала замки. От нее было не убежать, поэтому когда я встретила Сашу, и появилась возможность сделать это, я уехала как можно дальше.       Она уже плакала и слова давались ей с трудом. Истерика подкатывала, а руки хоть и держали чужие, но дрожь сдержать не могли.       Машины глаза заискрились от накатившихся слез. Она и не подумала, что за этой сильной и успешной женщиной скрывалась такая ужасная история. Скулы болели от плотно сжатых зубов, не от злости, нет, от боли и сострадания.       Она пододвинулась и притянула к себе дрожащее тело, забирая в кольцо своих рук и защищая от всего на свете.       — А папа? — желая ухватиться хоть за что-то хорошее, осторожно уточнила младшая.       — Он ушёл из семьи, когда мне было два. В пять появился отчим. Он был ничуть не лучше мамы, пил и относился ко мне, как к животному. Он был слабым и никогда не защищал меня от неё, — Лукина уткнулась мокрым носом в ее шею, всхлипывала и сжимала в руках тонкую ткань Машиной футболки.       — А что случилось с папой? Он не принимал участия в твоём воспитании?       — Я не знаю, что с ним. Я его не помню и не видела с тех пор. Он чертов урод, оставил маленького ребёнка с этой ненормальной! — вскрикнула шатенка, ощущая, как дыхание участилось, не давая кислороду в достаточном объеме попадать в легкие. — Мне было так больно и одиноко, а рядом никого не было…       Это была конечная. Лауру накрыла истерика, она забилась в цепких объятиях и стала вырываться, зубы сжимались от злости, а глаза стали стеклянными и пустыми, но в то же время такая ярость исказилась на ее лице, что Маше и вправду стало страшно.       Она отпустила женщину, и та упала на колени, продолжая биться в истерике, чуть ли не разрывала на себе одежду, ногтями впиваясь в нежную кожу. Третьякова выбежала из палаты и в панике звала на помощь, оглядываясь в поисках врача или медсестры.       В палату вбежали трое. Положив сопротивляющуюся шатенку на койку, ее крепко держали, пока женщина в белом халате внутривенно вкалывала ей успокоительное.       Третьякову душили слёзы. Она стояла у стенки и закрывала рот рукой, стараясь не повторить ее участи.

***

      Машу попросили выйти из палаты и при возможности остаться на ночь в другой. Как она потом узнала, Лауру отпустили домой с утра, больше она ее не видела. На звонки не отвечала, написала единственное сообщение, что по возможности заедет сама.       Приехав домой на такси, Лукина приняла душ, надела первую попавшуюся пижаму и легла спать. Она чувствовала ужасную усталость, будто все силы, что были внутри, просто выкачали, так что единственным желанием сейчас было только отдохнуть и прийти в себя.       Вспомнила о произошедшем в больнице она только с утра, когда проснулась. Вернее в обед. Обычно в таких ситуациях все шутили, что человека, который узнал что-то очень личное, придется убить. Но это же просто шутка, да, а делать то что? Лаура не знала…

***

      Черная иномарка снова припарковалась у высокого светлого забора, а руки до побеления сжали руль в попытках унять ноющую боль в груди. Она пришла все разрушить, добить, чтобы так сильно, что до разрывающихся от натиска ребер, до порезанных о стекло тонких пальцев, до конца. Не могла иначе.       Кинула мимолетный взгляд на соседнее сиденье, громко и тяжело вздыхая. Сердце сжалось, предвещая встречу, а тело предательски задрожало. Лаура еще никогда не была так решительна и растеряна одновременно.

Еще 5 минут, и я расстанусь с тобой…

      Она аккуратно взяла маленькое чудо в руки и осторожно сунула за борт теплого пальто, продолжая удерживать его левым предплечьем. Заглушила двигатель и вышла из машины, тут же попав под влияние сумбурной погоды. Крупные хлопья снега быстро падали на темную ткань и такую же макушку, которую женщина не потрудилась прикрыть капюшоном, в попытках хоть как-то разбавить ее мрачное появление, которое не сулит ничего хорошего. Ну, почти.       Широкими шагами голубоглазая вмиг достигла калитки, которую Маша почему-то постоянно забывала закрывать, без проблем попала на территорию и прошла к дому, где на первом этаже, кажется, на кухне, горел свет. Собираясь с мыслями, подняла глаза к темному небу и снова тяжело вздохнула. Свободная рука потянулась к звонку, и она несмело надавила на кнопку несколько раз, мысленно умоляя, чтобы блондинки не было дома, а свет она просто забыла выключить перед уходом, что ей вполне свойственно в последнее время. Это могло спасти ее от совершения ошибки. Но нет, через пару минут, когда Лукина уже думала уходить, послышался тихий стук поворота замка, а затем дверь приоткрылась, освещая как-то чересчур кутающуюся в пальто шатенку.       — Лаура? — хриплый шепот хозяйки чуть успокоил рой мыслей, носящийся в голове старшей. — Проходи, — видя, как та озадачена, осторожно позвала Маша, отойдя в сторону, приподняла одну ногу и уперла ее об другую — привыкшая ходить босой сейчас поежилась от уличного холода.       Чуть кивнув, женщина прошла за порог, в глаза тут же врезался яркий свет, и она на секунду зажмурилась, когда в уголках начало неприятно щипать. Кажется, смелость покидала ее с каждой секундой так нежно смотрящих на нее бархатных очей, от которых сердце в груди, отчаянно теплое, болезненно сжималось, боясь обжечься снова.       — Тебе не холодно? — оглядев ее фигуру, за минуту проведенную на улице, осыпанную снегом, обеспокоенно спросила Третьякова, а затем сделала шаг навстречу и пальцами зарылась в темный шелк волос с самых корней, скидывая не успевшие растаять снежинки на пол. — Давай сделаю горячий чай, м?       — Нет, Маш… — Лаура осторожно отстранилась, сглатывая, чтобы прочистить горло. — Я ненадолго. У меня ночью самолет, — добавила она совсем тихо, наконец приоткрыв борт пальто.       Оттуда показалась светлая, маленькая мордочка. Казалось, Лукина притащила в дом снежок. Но снежок бы не начал громко мяукать, испугавшись очередной новой обстановки. Хватая коготками ткань свитера, он отчаянно противился настырной руке, вырывающей его из теплого укрытия.       — Какой малыш… Что, погоди, ты сказала самолет? — умиление от увиденного резко сменилось непониманием. Маша широко распахнутыми глазами смотрела на нее, а в зелени позднего лета старшая заметила упавшую на утро росу.       — Нет, только не плачь, — поторопившись, попросила Лукина, но дальше же не пойдут слова «все будет хорошо» — какой тогда смысл?       — Куда ты летишь? — задала прямой вопрос блондинка, пытаясь словить на себе ее взгляд, который бегал где только можно, но старательно избегал хозяйку дома.       — Возьми, пожалуйста, — чуть дрожащим голосом просила старшая, протягивая ей котенка.       Маша послушно взяла его на руки, опуская глаза на напуганного животного. Маленькая кошечка максимум двух месяцев отроду, полностью белая с яркими голубыми глазками, почти такими же красивыми и чарующими, как у Лауры.       — Я улетаю в Америку, — медленно запахивая пальто, ответила шатенка.       — Надолго?       — Думаю, навсегда, — опуская глаза и чуть сжимая губы, ответила она.       Сердце зеленоглазой, кажется, вмиг остановилось, будто в спину предательски воткнули металлический штык, пробивая ребра и органы. Глаза застелила пелена слез, которые она всячески старалась не пролить. Маша все-таки уже не маленькая девочка — нечего тут было разводить истерику. Ещё 5 минут, и я расстанусь с тобой. Я не знаю, что мне делать; не знаю, что мне делать…       — Почему решила переехать? — прилагая немало усилий, ровно спросила светловолосая; правда до жути очевидная и глупая, поэтому попытка соврать кажется не такой уж и плохой.       — Хочу быть рядом с дочкой.       Третьякова не сдержала ухмылки. От вновь образующейся пустоты ее отвлек звук непоседливого животного, которому надоело сидеть на руках. Маша осторожно опустила его на пол, а затем снова подняла глаза на Лауру. Глядя на причину очередных своих проблем, ей хотелось расплакаться, накричать на нее или даже ударить, только чтобы та прекратила вести себя как бесчувственная мразь, коей совсем не являлась.       Маска из боли и страха прочно приклеилась к лицу, и никакие крики и слезы не разбили бы стальную броню, чтобы увидеть настоящую Лукину, живые и эмоциональные глаза, чистую энергию, исходящую изнутри. Все гораздо сложнее и, возможно, если бы старшая дала ей шанс и немного больше времени, у Маши бы все получилось.       — Скоро приедет курьер, он привезет тебе все необходимое для котика. Что ж, пока? — чуть прикусила губу, пытаясь держать в себе эмоции, хотя хозяйка видела, как блестели глаза, темным синим омутом полностью выдавая ее состояние.

Ещё 5 минут, и я расстанусь с тобой. Я не знаю, что мне делать; не знаю, что мне делать…

      — Хорошо. Удачи тебе, — поникшим тоном произнесла Третьякова, вздохнув — она не собиралась ничего скрывать.       Блондинка подошла ближе, властно взяла пальто Лауры за борта и наконец закутала и застегнула верхнюю одежду нерадивой шатенки. Даже о себе не заботится, дурная женщина.       Закончив, Мария провела ладонями по лацканам вверх и настигла шеи, привстала на носочки и прильнула к сухим губам старшей, настойчиво, но мягко стараясь без слов выразить свои чувства к этой бестолковой… девушке. Глаза той сначала расширились от удивления, но уже через секунду она сдалась под натиском требовательных губ и прикрыла веки, подаваясь ее действиям.       Они целовались долго, наплевав на к черту сбитое дыхание и жжение в губах, которые уже начинали неметь от такого натиска. Обе понимали, что, возможно, это их последний поцелуй, да и встреча в том числе, поэтому старались передать все, что нельзя выразить словами в чувственных прикосновениях, жаром распространяющимся по телу.       Первой отстранилась Лукина. Ее руки были сжаты в кулаки, а ногти впивались в нежную кожу ладоней, позволяя ей сдерживать океан бушующих внутри нее эмоций. Она молча открыла дверь и, не потрудившись ее закрыть, быстро пошла прочь, оставив после себя лишь шлейф духов и очередное разбитое сердце.