Irish Whiskey

      — Том! Томас, ёб твою налево, очнись!       Он резко вдохнул, чувствуя, как горят лёгкие от спёртого воздуха, и в ушах звоном отдавался до боли знакомый голос, который в одно мгновение привёл его в чувства. Грубые руки сжимали плечи Коллинса, над ухом слышалось злое сопение, и в лицо будто бы дул раскалённый пар, но для Тома все эти ощущения и звуки отошли далеко на второй план, пока он тщетно пытался понять, где находится. Он осматривал помещение вновь и вновь, щурился от яркого полуденного солнца, чей свет плотным потоком щедро лился из окна, и кривился, потому что угловатое лицо товарища с проступившей чёрной щетиной мешало сосредоточиться на собственных мыслях.       — Ты, блядь, какой-то палёной джагги нанюхался или что? Уже второй день в астрале ходишь! — не унимался Говард, а Томас только глухо промычал.       Голос Рашпиля звучал для него как будто в отдалении, и мужчина не сразу понял, что обращаются именно к нему. В тот момент лишь один вопрос бился в голове Тома, как пульсирующая вена на виске, не давал ему покоя и только раздражал: как, чёрт побери, он оказался в клубе? Коллинс отчётливо помнил, что ещё ночью трахал Марту на кухонном столе под её одобрительные возгласы и стоны, а затем утром не мог заставить себя подняться с кровати, потому что абсолютно все органы и мышцы налились чугуном. Но когда он успел сесть на байк и доехать до клуба, будучи в состоянии тяжёлого похмелья, он вспомнить не мог, как бы ни пытался. Или же не хотел? Прошедшие два дня после встречи с сестрой были точно сном, каким-то размытым, непонятным, и Том мог только предполагать, чем он занимался всё это время.       А то точно была Марта?..       Говард ещё раз с силой тряхнул его так, что он приложился спиной о край барной стойки.       — Что, чёрт возьми, с тобой происходит?       «О чём ты? Я всегда такой», — почти что вырвалось из него, но во рту было слишком сухо, чтобы выдавить из себя хоть одно слово. Мужчина просто смотрел на товарища, словно видел его в первый раз, и только передёрнул плечом, когда синие глаза Говарда жёстко впились в него, требуя ответа.       — Налей виски, — с трудом проговорил Томас сильно севшим голосом.       Ему нужно было выпить. Жизненно необходимо, если можно так выразиться. А те цветные бутылки, что стояли на стенде прямо перед помутневшими глазами Тома, вызывали у него неподдельный интерес. Он никогда не напивался до беспамятства, если не было повода, но даже тогда он старался хоть как-то контролировать себя, чтобы не уснуть в грязи прямо перед крыльцом дома. У него и вчера не было причины выпивать: Эрин — это неважно, это просто… просто событие, к которому мужчина не был готов.       Рашпиль громко хохотнул на просьбу друга, отчего у Коллинса засвербело в ушах, и тут же убрал ладони от него, приземлившись сбоку на стул. Какой же он шумный — всегда таким был.       — Ага, а пососать не хочешь? Ты вчера целых две бутылки усадил в одну харю, — Говард весело посмотрел на него, но затем снова напрягся. — Ты вообще слышал, что я тебе говорил?       «Тебя только глухой не услышал бы…» — что-что, а десятиминутный рассказ о выходе Вильсона из тюрьмы Том запомнил до такой степени, что мог буквально воспроизвести весь монолог от начала и до конца с точностью до сокращённых окончаний и исковерканных слов. Однако он совсем не понимал, чего добивался Рашпиль этим рассказом, ведь всё и так ясно: Томас не сдвинется с места, пока не придёт в себя.       А восстанавливаться он явно будет ещё очень долго…       — Да, да… — прерывисто выдохнул Коллинс, тяжело разворачиваясь лицом к товарищу и упираясь локтем на барную стойку. — Вильсона через неделю выпускают.       Говард чуть вскинул густые чёрные брови, и морщины на его загорелом лице разгладились, когда до него дошло, что его эмоциональный словесный поток всё-таки был услышан. Он как-то странно осмотрел Тома, будто бы не верил, что это именно он перед ним сидит, потому что его невыспавшийся вид и слишком уж зажатая, несвойственная ему поза вызывали множество вопросов.       — Я думал, ты это… совсем связь с реальностью потерял.       А разве Говард сохранил эту связь? Вряд ли кто-то из тех, с кем мужчина воевал бок о бок, вернулся на родину с благими намерениями и чистой совестью, сохранив разум, ну или хотя бы его частички — последние пару лет Томасу только его и не хватало.       Впрочем, Вильсон, о котором Рашпиль только что трепался во всех красках, был из тех, кто каким-то чудом спасся от участи стать одичалым зверьём, в какое превратились большинство солдат в последние годы войны. И почему ему так повезло? Он совершил злодеяние — и вместе с ним вся рота «Чарли», однако лишь его одного привлекли к ответственности за массовое убийство мирных жителей и посадили за решётку на такие долгие, спокойные и тихие три с половиной года. Вильсон не воевал ни в семьдесят четвёртом, ни в семьдесят пятом, даже вторую половину семьдесят третьего обошёл, потому что его увезли обратно в Америку на допрос. И Том не хотел навещать его в тюрьме, потому что увидел бы в глазах друга намного меньше паники и животного страха, чем в собственных. Наверное, было бы лучше, если бы на месте Вильса оказался Коллинс. Наверное, было бы лучше…       Во Вьетнаме не удалось умереть, и теперь шрам на его шее — клеймо, напоминание о трусости и слабости.       «Нет, я не имею слабостей, ибо знаю свой грех и нет здесь моей вины.»       — Ты был у него? — еле плетя языком, спросил Томас.       Его не очень-то интересовал ответ, потому что он уже наперёд знал, что ляпнет слишком уж взбудораженный новостью о скорейшем воссоединении с военным товарищем Говард. Из всего клуба один Рашпиль не умолкал ни на минуту со дня последней встречи с Вильсоном, которая была чёрт знает когда — кажется, полтора месяца прошло, а, может, и больше.       — Ну, я собирался сегодня, и… — Говард шмыгнул и по привычке поправил пирсинг в носу, чтобы в следующую же секунду громко крикнуть: — Эй, Ронни Крэй!       Даже чересчур громко.       — Что? — лениво раздалось из-за бильярдного стола.       Оглянувшись через плечо, Том не сразу узнал в поджаром мужчине с длинными седыми усами, концы которых были украшены африканскими бусинами, того самого Рональда. Коллинсу он почему-то показался страшно непропорциональным, похожим на винную бочку, с длинным поцарапанным кием в жилистых ладонях. Его волосатые предплечья, забитые до черноты, до последнего дюйма кожи пестрящими татуировками, выглядели в точности, как две обгоревшие спички.       Томас моргнул несколько раз, прогоняя из головы эту дурную ассоциацию, и тут же дёрнулся в сторону, когда режущий голос Говарда прогремел над его ухом вновь.       — Пойдёшь к Перу?       Рональд лениво помахал рукой в воздухе в знак согласия, а затем плавно, без особых усилий отправил шар в лунку. Рашпиль благосклонно улыбнулся, затягиваясь сигаретой, а Коллинс так и продолжал угрюмо пялиться на бильярдные шары, раскатившиеся по всему зелёному столу. Он видел в них что-то: во всяком случае, так ему казалось, пока солнечные отблески перекатывались по их эмалированной поверхности, и они светились, точно изнутри.       Волосы Эрин светились так же.       Кровь на её губах тоже.       — А ты, Молчок? — всё с таким же задором обратился к нему Говард, легонько пихая локтем в грудь.       Коллинс отстранённо промычал, не желая снова подавать свой до ужаса хриплый голос. Он не хотел ничего — ни видеть вокруг себя людей и товарищей, ни слышать слов, выплюнутых ими в неосторожном диалоге, — кроме тишины… да, тишины. Глухая лесная тишь, чтобы был слышен стук собственного сердца и ничто более. Том мечтал провести дома этот день, но ноги принесли его сюда, в клуб, и у него оставалась яростная надежда, что хотя бы его бледный угрюмый вид отпугнёт тех, кто посмеет к нему приблизиться. Другой, может, давно так бы и поступил, плюнув на свою затею разговорить Томаса и увидев, какая безжизненность отразилась в его и без того ледяных глазах, а лицо приобрело пугающие тёмные углы, вот только Рашпиль продолжал сидеть с неизменной ухмылочкой, делая вид или же правда не замечая, как его товарищ в мгновение ока преобразился в обезумевшего зверя.       — Что я? — выплюнул он и сощурился, когда солнечный блик, отразившийся от лысины Ронни, стал слепить ему глаза.       — Головка от хуя. К Вильсу пойдёшь, нет?       — Не знаю. Я подумаю, — процедил Том сквозь зубы.       Напускная серьёзность пропала с лица Говарда, стоило ему чуть внимательнее взглянуть на бесстрастные черты Коллинса, но сигаретная бумага всё равно угрожающе скрипнула от давления массивной челюсти — он хотел привлечь внимание собеседника. Жаль, правда, Томас был совершенно непоколебим, и даже будь Рашпиль сердит по-настоящему, а не как обычно, когда он просто для вида делал разгневанное лицо, мужчина бы и плечом не повёл. Голова была забита совершенно не тем. Какая-то каша из воспоминаний образовалась у него вместо мозга, заполняя каждый уголок черепной коробки давно забытыми, а с недавних пор вновь приобретёнными ощущениями, от которых неприятно зудела плоть. Том уже забыл, каково это — растеряться и быть в неведении в самый ответственный момент. Всё же вчерашний день был намного и намного хуже, чем сегодняшний.       Эрин, чтоб её… Пусть не возвращается больше.       — Эй… — протянул Говард, тормоша приятеля за плечо. — Чё случилось? — спросил он с глупой наивностью, будто всерьёз рассчитывал на осознанный ответ. Не дождавшись от Молчка ни единого звука, мужчина нахально ухмыльнулся и с прищуренным глазом вновь ткнул его в руку. — Тебе Марта не даёт, что ли?       «— Да, да, вот так!.. Чёрт, Том… не останавливайся…»       Глаза Томаса округлились, пока ночные эпизоды атаковали его память и точно вылезали из головы, застилали всё вокруг белёсой пеленой, через которую нельзя было разглядеть и того яркого солнечного света из окна. Словно паника, нарастало это всеобъемлющее чувство неподвластного страха, окутывало, разрывало на куски и скручивало внутренности, а женский звонкий голосок так и продолжал постанывать в одно ухо в то время, как в другое ревел, будто голодный зверь, мужской.       «— Ну же! Я пришёл, как ты хотела. Открывай эту ебучую дверь, стерва!»       Он сам к ней вернётся.       Говард продолжал трепать мужчину за рукав бордовой кофты с намереньем добиться от него хоть чего-то, отдалённо похожего на полноценную фразу, но услышав лишь очередное невнятное мычание, в одночасье взбесился.       — Да хули ты мычишь?! — рявкнул он басом, отнимая руку от Томаса.       Хотя это было даже не бешенство и не злость, скорее, абсолютное непонимание, ибо тёмно-синие и всегда такие проницательные глаза Говарда сейчас хаотично метались из стороны в сторону, силясь разобрать тот бардак, что заполонил собой каждую мысль Коллинса.       — Говард… Отъебись.       Том не говорил — он рычал, предупреждающе сверкнув серой радужкой. Его лицо исказилось затаённым гневом, мышцы на руках и спине напряглись, точно он готовился к прыжку, а ладони вспотели и тряслись в лихорадке, отчего пришлось плотно сжать их в кулаки. Странно, что Рашпиль до сих пор не отличал, когда мужчина в настроении говорить, а когда его не то, что лучше не трогать — не приближаться ближе, чем на десять метров. Всё же сейчас дело было даже не в настрое: Томас просто был не в состоянии связывать слова в предложения, да и он вовсе не задумывался о том, как продолжить диалог. И похмелье здесь совершенно ни при чём.       Говард медленно выпустил облако дыма и, причмокнув тонкими губами, посмотрел куда-то в противоположную сторону от товарища, что заставило его разом встрепенуться и повеселеть.       — Ну как скажешь, брат. Я за пивом, — кинул он напоследок, уже не смотря на Коллинса, и бодрым шагом двинулся к выходу из клуба. — Макс, здорово! Ну, что там…       Голос Говарда стихал, и Томасу становилось легче по мере того, как отдалялась широкоплечая фигура его приятеля, чьё внимание, благо, привлёк приехавший очередной член клуба. Ненадолго, правда: Молчок знал, что скоро его снова застанут врасплох задорным тоном и многочисленными вопросами, от которых на душе оставался какой-то неприятный осадок, будто мужчину окатили смолой, высыпали куриные перья и выставили всем на посмешище. Удивительно, что именно Рашпиль, ставший чуть ли ни вторым отцом, вызывал у Тома это чувство оскорблённого самолюбия, униженности, будто в его словах было что-то такое, что действовало на Коллинса моментально и беспощадно, пробуждая внутри ярость, и её было сложно контролировать. Говард был почти как Эрин с её умением выводить Томаса из себя по щелчку пальцев: задела пару-тройку нужных струн, а вроде такие простые и ненавязчивые фразы использовала. Они знали Тома, всех его демонов по именам, все его слабые стороны и кнопки, на которые с особой жестокость жали время от времени; оттого он и был Рашпилем для Коллинса — напильником, что обрабатывал мужчину как кусок мягкого металла, но Эрин…       Она была хуже всякого напильника. Хуже всей той грязи, тех смертей, какие Том наблюдал на протяжении девяти лет — от пуль, от гранат, от зубов и кинжалов, даже от обычных человеческих ногтей, вырывающих живьём мясо — ещё чуть-чуть, и она была бы хуже самого дьявола. Потому что изводила его. Как бредовая идея поселилась в его больной голове и не хотела покидать её ни при каких условиях. Том пытался забыть, сфокусироваться на другом, но только продолжал исступлённо повторять имя сестры в собственных мыслях, оттого и ненависть к ней росла — за то, что не оставила, за то, что напоминала о себе каждую чёртову минуту.       Томас проклял всё на свете. А Эрин всё ещё рядом.       Хмурясь, мужчина потянулся за флягой во внутреннем кармане косухи и, откупорив крышку, уже был готов насладиться обжигающим вкусом ирландского виски, но из ёмкости не вылилось ничего, лишь повеяло сухостью. И как бы Коллинс ни тряс бутыль в попытке выбить со дна хоть пару капель спиртного, у него ничего не получалось. Видимо, он всё выпил ещё ночью, когда стоял напротив двери в квартиру сестры. До сих пор по барабанным перепонкам периодически били фантомные гулкие удары, как от кувалды, а его голос — хриплый, пьяный, переходящий в рёв — призраком проникал в одно ухо, вороша мысли, и вытекал из другого.       Она должна открыть. Она знает, что он пришёл — значит, должна открыть…       «Открыть?»       «— Открывай!»       Раздосадованный и озлобленный, он хотел кинуть этой флягой в кого-то да так, чтобы рассечь бровь или оставить вмятину во лбу, и ой как не вовремя ему на глаза попался Рональд, мирно катающий шары по бильярдному столу. Наверное, если бы не подошедший Клык, Том запустил бы пустую ёмкость в лысину ничего не подозревающего Ронни. Пёс ткнулся мокрым носом в ногу хозяина и попытался мордой поддеть его ладонь, что сжимала ткань джинсов до треска. Клык будто всегда чувствовал, когда его хозяин находился на грани, и приходил утешить его, успокоить.       Не в этот раз.       Желваки заходили по скулам мужчины, губы поджались, и грубые пальцы небрежно затолкали флягу обратно во внутренний карман. Том прекрасно знал причину, почему его сегодня всё раздражает, но каждый раз, когда он вспоминал о ней, внутри него что-то взрывалось и переворачивалось. И никакой алкоголь не смог бы подавить это разъедающее чувство, которое разрасталось, словно волдырь наполнялся гноем и адски болел от малейшего прикосновения. Но то не была боль, вызывающая слёзы и слабость. То была боль, заставляющая клокотать ярость где-то глубоко в груди так, что отдавало в глотку, и она пересыхала от слишком шумного и тяжёлого дыхания       «Нужно выпить». Да, нужно. И плевать что: коньяк, джин, кислое вино или тёплое до отвращения пиво. Томас был готов опрокинуть по несколько стопок того, что стояло на стенде перед ним, чтобы снова в его желудке всё смешалось в одну ядовитую жидкость и ударило в голову, как вчера. Он тяжело поднялся со стула, испытав на своих плечах сокрушительную силу гравитации, и с трудом заставил себя протянуть руку к бутылке с золотистым пойлом, как вдруг затылком ощутил чей-то испытывающий взгляд.       Из-за двери — в комнате, где обычно проходили собрания, или на широком деревянном столе танцевали полуголые девицы — выглядывало крупное лицо с чёрной бородой до самых ключиц, в которой проглядывалась проседь. Карие глаза с вечно полуоткрытыми веками внимательно и с любопытством смотрели прямо на Коллинса, и когда он ответил таким же пытливым взором, толстый указательный палец рваными движениями поманил его. Раздражение как-то сразу угасло, но отходить от бара Том не особо хотел, однако настойчивое выражение президента клуба всё же заставили мужчину отлипнуть от стойки и шаркающими шагами поплестись к нему.       — Я хочу тебе кое-что показать… — загадочно произнёс Бран вполголоса, словно это была военная тайна, и пропустил Томаса в комнату, плотно закрыв за ним дверь.       Здесь, в этом небольшом помещении, большую часть которого занимал стол для собраний, было на удивление прохладно и свежо: Коллинс и в жизни не подумал бы, что небольшая форточка под потолком сможет унести весь тот прокуренный сигарами воздух, коим он вдоволь надышался в последние полчаса.       — Да чего ты такой зажатый, расслабься! — весело воскликнул Ворон и несильно толкнул Тома в плечо.       То был не такой толчок, как у Рашпиля, в момент выбивающий из колеи так, что потом очень сложно вернуться в нужное состояние, скорее, он походил на то самое дружеское похлопывание, каким приятели хотят приободрить своего грустного по какой-то причине друга. И от того, что Бран не имел ни малейшего представления о том, что это может быть за причина, Тому становилось гораздо спокойнее. О’Нилл всего лишь его приятель, который может описать мужчину, наверное, только тремя словами: безразличный, молчаливый и странноватый — в то время, как Говард или же сестра написали бы несколько книг про один лишь характер Коллинса.       «Нужно меньше думать о ней».       Бран, невнятно напевая себе под нос, подошёл ближе к тумбочке в углу комнаты и с натужным кряхтением наклонился, чтобы выдвинуть нижний ящик. Было странно и даже в некоторой степени смешно наблюдать за тем, как он изображает старость, ведь это был высокий — на полголовы выше Тома — и крепко сложенный мужчина в свои пятьдесят четыре года. Тёмные волосы вились на его поседевшей макушке и полукольцами закручивались за ушами и у затылка, почти перекрыв силуэт треугольника, контур которого исказился из-за складок. Руки О’Нилла, как и у многих членов клуба, были забиты остроконечными кельтскими узорами, на шее слева из-под ворота тёмно-лазурного поло с белыми полосками выглядывала маленькая голова ворона с короной — достоин.       Глядя на этого воронёнка, чей глаз, казалось, сверкал в тусклом свете лампы, Том невольно потёр шею в том же месте, где была набита татуировка. Она как отличительный знак, торговая марка качества, показывающая всем, что перед ними теперь не просто человек, а воин, крепкий и сильный, готовый в одиночку бороться против целого клана. Слабых никогда бы не пустили и на порог клуба, впрочем, как и бесполезных: нужно приносить хоть какую-то пользу, чтобы с гордостью носить косуху.       Томас сейчас смотрел на неё. Тёмная джинса, прошитая атласными нитями, которые на свету переливались глубоким фиолетовым цветом, натянулась на широких покатых плечах Брана. Со спины на Коллинса смотрела одна бездонная пропасть в вороньем черепе, из которой тонкой струйкой стекала багряная кровь; из-под потрескавшегося затылка и второй глазницы просматривались розы мёртво-синего цвета, а из макушки копьями торчали три облезлых чёрных пера.       Добро пожаловать в байкерский клуб «Кровавые Вороны».       Наконец Бран развернулся к Молчку и уверенным движением взял его за руку, высыпав на ладонь пару маленьких семян. Как крошечные чёрные жуки, они зарылись в складки потемневшей от пыли и грязи кожи и поблёскивали своей чешуйчатой шкуркой.       — Что это? — прохрипел Томас, морщась в попытке разобрать в полутьме лицо Ворона.       — Лизни, — кивнул он.       Мужчина смерил О’Нилла недоверчивым взглядом, взяв одну семечку двумя пальцами, и положил на кончик языка. Стоило только разгрызть зёрнышко, как рот обдало чем-то горьким и ароматизированным, словно семя сбрызнули несколько раз духами.       — Делирианты, — сплюнул Том, вытирая рот от горечи большим пальцем.       — Семена дурмана, если быть точнее.       Бран склонил голову вбок, растянув толстые губы в безмятежной улыбке, и зажевал три семечки, будто это был обычный мак, а не сильный наркотик. Хотя такому здоровяку наверняка понадобится все двадцать грамм пакетика, чтобы его скосило и он начал видеть фрицев за окном клуба.       — Где взял?       Бран на мгновение поморщил нос. Вдумчивый взгляд карих глаз обратился к потолку то ли в поиске ответа, то ли потому что узор на лампе вдруг оказался заманчивым к изучению. Ещё два чёрных зёрнышка полетели ему в рот и моментально затрещали под желтоватыми зубами.       — Хорошая вещь, — кивнул О’Нилл сам себе и снова обратился к Тому. — Русские подогнали как образец того, чем они собираются с нами торговать. У меня ещё есть…       «Русские? Какие ещё русские?» — Коллинс нахмурился, мысленно ругая себя за вчерашнюю попойку, и оттого его черты становились только мрачнее, неприятнее, однако Ворон успел благополучно развернуться к тумбе, чтобы снова из неё что-то достать. Ему бы определённо не хотелось видеть насупленное лицо приятеля, ведь Томас прекрасно знал — любой, с кем Бран собирается вести дела, уважаемый человек. У здоровяка была какая-то причудливая особенность заботливо-бережно обращаться ко всем, с кем он вёл клубные дела. Будь то торговля оружием, согласованный с другими клубами рэкет или же обычный съезд в каком-нибудь из городов Массачусетса — мелочи, казалось бы, но О’Нилл был твёрд и непреклонен в своём отношении даже в пределах клуба.       «Если Бран и правда пошёл на сделку с русской мафией, то мы погрязнем в дерьме».       Для Тома связь с русскими была похлеще извечных и уже ставших обыденностью войн с Монголами. Он не боялся, нет. Чего бояться, если всё предрешено и пройдено миллионы раз? Русские вполне могли посоревноваться с ИРАшниками за право самой опасной организации — и не только в жестокости здесь было дело. Изворотливость, упрямство, долбанная целеустремлённость, которую не выжечь паяльником. Коллинс был готов поклясться, что на его памяти лишь один человек сполна обладал этим качествами, оттого и хотелось его быстрее пристрелить.       Пристрелить… Оружие. И когда оно только успело поделить место с наркотиками?       — Бран, наркотики не моя стезя, — отозвался Томас, когда Бран зашуршал целлофановыми пакетиками в самом нижнем ящике.       — Ух!.. — он выпрямился с хрустом в позвочнике и повёл плечом. — Да ладно, Томми… Просто представь, что ты торгуешь новым видом оружия.       — Угу, крэк звучит прямо как Беретта.       Смотреть было противно на эти разломленные куски серо-жёлтого цвета, от которых будто бы через пакет доносился запах чего-то тошнотворного. Взаправду новый вид оружия — иначе и не назовёшь; на этот раз без одной свинцовой пули и милосердной смерти, а есть лишь несколько грамм мутной жидкости в шприце — и ты сам не замечаешь, как захлёбываешься собственной рвотой и кровью. Действительно прекрасная смерть.       Том не любил наркотики. Ни в каком проявлении из всего существующего, чем с неописуемой радостью упарывалась молодёжь и некоторые богатые старики, перепробовавшие за жизнь всю самую дорогую и «чистую» дурь и теперь спустившиеся к самому низкому и дешманскому шлаку, до которого могло додуматься человечество.       — О, ты уже знаешь, что это?       — Наслышан, — едва скривился Томас. —Лучше бы кокаином торговали, чем этой парашей.       Наркотики не его стезя — что верно, то верно. Но по какой-то неизвестной причине за последние два года, проведённые в Бостоне, Том, сам того не желая, изучил почти весь наркотический рынок. По большей части знакомство проходило в присутствии Ангелов: каждый раз на сходке они преподносили Брану всё новые и новые виды искусственной эйфории, чуть ли не засовывая в нос трубку с веселящим газом и горой рассыпая на столе белый порошок. Что до Коллинса? Пока он сидел в смятении, кто-то сунул ему в зубы самокрутку, валясь с ног от хохота, и поджёг, с особым энтузиазмом подначивая затянуться. И Том затянулся: глубоко, возможно, глубже, чем следовало, пока глотка не пересохла и он не закашлялся       Ещё чуть-чуть, он и сейчас готов был зайтись в приступе кашля, а поблизости не то, что не было ни единого намёка на воду, ею даже не пахло. Во рту было настолько сухо, что даже язык казался инородным телом, которое только мешало нормально говорить. Хоть снимай кофту и выжимай собственный пот в рот.       А ведь трава была неплохая…       — Не стоит быть таким предвзятым, Молчок. Кокаин, сука, дорогой, а эта херня — дешёвая. Её даже школьник может купить на мамкины деньги.       За словами последовала короткая усмешка, и Бран запустил на дно пакетика свой мясистый палец, сдавленный двумя золотыми кольцами, и слизнул с него немного перемолотого крэка. Ворон снова утвердительно кивнул, смакуя сероватую кашицу, в то время, как Том от такого зрелища с отвращением коротко оскалился и только сильнее захотел пить.       — Ты на этом решил денег заработать? — без интереса спросил Молчок и нервно облизал пересохшие губы.       Его лицо почти ничего не выражало, точно было выточено из камня, но сам Томас явственно ощущал, как по его лбу обильно катится холодный пот, и зрачки в одно мгновение сузились.       — Почему нет? Наркота нам по карману, тем более русским позарез нужно оружие.       — Остальным показывал?       — Да, вчера. Просто ты надрался в баре и куда-то укатил, но, знаешь, я бы всё равно тебе отдельно рассказал. К слову, остальные не были против, — О’Нилл как-то странно повёл плечом, повернувшись к Томасу спиной, но когда он широкими шагами прошёлся до стола, в его руках что-то трепещуще засияло. — Ирландцы с нас бабло высасывают, так что… сам понимаешь. Тем более делирианты и крэк легче будет продать.       Президент клуба продолжал вкрадчиво говорить, но Тому было не до этого: волосатая и забитая татуировками рука поставила на стол аккуратный стеклянный кувшин с водой. Прозрачная гладь тут же покрылась рябью, мягкий свет из маленького окошка под потолком ослепительно-белыми пятнами отразился на жидкости и покачивался в такт ей       «Вода», — Коллинс сипло выдохнул.       В один шаг он приблизился к столу и, твёрдо ухватив кувшин за изящную ручку, едва не опрокинул содержимое сосуда на себя, пока жадно, большими глотками осушал дюйм за дюймом; вода тонкими струйками спускалась от уголков рта, по шее, к ключицам и впитывалась в ворот, холодила кожу мелкими брызгами. Том выпил всё до последней капли, однако этого, казалось, было мало, потому что блаженное чувство умиротворения и пустой головы никак не хотело приходить.       Бран стоял с озадаченным лицом, видя, что на дне кувшина не осталось ничего, но спустя секунду его толстые губы растянулись в насмешливой улыбке.       — Смотрю, тебя сушняк в край замучил, — хохотнул президент клуба, спрятав пакетик с крэком в передний карман косухи.       Молчок лишь коротко кивнул и вытер рукавом влажный подбородок.       — Кто этим заправляет?       — Руслан Яничев, — выдохнул О’Нилл.       Брови Томаса в непонимании поползли к переносице, и Бран поторопился исправить ситуацию.       — Рус? Коба?       — Сталин, блядь, — съязвил мужчина. — Мне его прозвища ни о чём не говорят.       Здоровяк лишь неопределённо пожал плечами, упёршись локтями на спинку кресла.       — Ну, я подумал, ты мог их слышать.       — Кто он?       — Да хер его знает. Я ещё не виделся с ним. До него был другой русский — какой-то Борис или не Борис, не помню… — промямлил Бран под конец, прищурив один глаз.       — Кто тебе наркоту передал? — напрягся Том.       Ворон снисходительно улыбнулся, внимательно рассматривая глубокую морщину, залёгшую между бровей, и множество мелких других, которые исполосовали лицо Молчка вдоль и поперёк.       — Сэрьёжа Лукавой, — зачем-то сказал он на ломаном русском и на долю секунды ослепительно ухмыльнулся, точно малое дитя, довольное своей шалостью.       Неожиданно для себя, Том решил ему подыграть в каком-то роде; смурное настроение улетучилось, хоть и не весь алкоголь выветрился из головы, появилось мимолётное желание поребячиться, ну или же выпендриться — как Бран с его недорусским — знанием языка.       — Tá tú moron, — ухмыльнулся Коллинс, и почти сразу уголки его рта упали.       — Bhuel go raibh maith agat.       О’Нилл обошёл собственное кресло, обшитое тёмной кожей с потёртостями и грязно-зелёного цвета, на металлических заклёпках, покрывшихся патиной от старости, — не зря многие в клубе называли его «троном». Но неверно опустившийся в него Бран, который вдобавок ещё и поелозил на сидении, не создавал впечатление «короля», он был больше похож на неотёсанного сенокосца — такой же обгоревший на солнце и заросший густыми вьющимися волосами. Он сунул руку в карман, выудив оттуда пакетик с крэком, и с любопытством ещё раз осмотрел каждую песчинку, коих на дне было большое количество; затем он быстрым движением открыл ящик, кинул туда наркотик и достал сигарету с помятой зажигалкой, на которой будто бы отпечатались следы от пуль.       Томас не знал, что делать. Он стоял на одном месте, не смея двигаться ни влево, ни вправо, лишь бесстрастно наблюдал за спокойными движениями Брана и за извилистыми узорами дыма, что тянулись к потолку.       «Здесь слишком жарко». Ни с того ни с сего на лбу появился холодный пот; стало не хватать воздуха, словно его в одно мгновение весь выкачали из комнаты, а ноги Коллинса только рады были подкоситься и задрожать, прежде чем он всё-таки уселся на мягкую обивку деревянного стула. Вода подействовала. Трезвость возвращалась к нему свирепыми волнами, которые били по его затылку с каждым разом всё сильнее и упрямее, и Том мог лишь хмурить брови и терпеливо ждать, когда эти самые волны выбьют всю дурь из его головы.       «Я открою… Открою, только вернись ко мне. Томми? Пожалуйста, Том, вернись!..»       — И ещё кое-что…       Голос Брана прозвучал для мужчины чрезвычайно резко, хотя на деле говорил он чуть ли не вполголоса.       — Мы должны будем с ними встретиться, — продолжил он, чуть развернувшись к собеседнику и затянувшись новой порцией никотина.       — И? — выдавил из себя Томас нечто похожее на звук скрежета металла.       — Не и, Томми. Ты пойдёшь со мной, и я хочу, чтобы на этот день у тебя не было никаких планов.       — Возьми Говарда.       В его планах точно не было куда-то тащиться, да ещё и на встречу с малознакомыми, а, точнее, вообще незнакомыми людьми, жаждущими втюхать самые паршивые наркотики, что только есть на свете.       — Говард, он… слишком вспыльчивый. Если русские что-то не так скажут, он точно кому-нибудь сломает нос, — усмехнулся Ворон и сосредоточил свой прищуренный взгляд на Томе. — Нужен ты. И твоя молчаливость.       — Когда это будет?       — Я сообщу.       Он в очередной раз глубоко затянулся. О’Нилл, судя по его отстранённому взору в никуда и расслабленной руке, которая ещё чуть-чуть и свалилась бы с подлокотника, безжизненно повиснув над полом, больше не нуждался в обществе Тома. Он курил в своё удовольствие и хоть бы раз за это время посмотрел на Молчка; а ведь в его ушах вновь засвербел певучий голосок и ему, точно в бреду, мерещилось, что прямо сейчас, с минуты на минуту из ниоткуда выскочит сестра чёртом из табакерки и стиснет мужчину в объятьях.       Женские руки сдавили его грудь. Нечем дышать.       «Ну же, Том, спроси. Спроси его! Я так хочу тебя увидеть…»       Тонкие пальчики подобрались ко рту. Том захлебнулся прокуренным воздухом.       — Ты знаешь театр на Бойлстон Стрит? — протараторил он, прогоняя навязчивый образ Эр, который сдавливал тёплыми, почти горячими ладонями шею.       — «Колониал» который? — выгнул бровь Бран и наконец повернулся к Коллинсу.       Последний размеренно кивнул, даже с задержкой, пока с замиранием сердца чувствовал, как призрачные шершавые губы, все в корках и остатках гигиенической помады, касаются его под ухом, скользят дальше, чтобы в следующий же миг начать неистово нашёптывать какие-то слова: ирландские и английские меняли друг друга со скоростью света, ужасающие вздохи и холодящие волосы на затылке усмешки чередовались и гнали табун мурашек вдоль спины. Интересно, это так проявляет себя трезвость или же, вломившись в квартиру сестры, Том навлёк на себя её дух?       — Да, мы с женой были там пару раз, — протянул Ворон, слегка нахмурившись.       — В ближайшее время будут какие-то спектакли?       Бран перевёл смеющиеся глаза на Молчка, вдобавок прыснув со смеху, и приподнялся в кресле, закачав головой.       — Пф-ф, нашёл, кого спрашивать. Это Агна интересуется всей этой театральной фигнёй — я не в теме.       «Какой ответ я ждал?» — спросил он самого себя, но так и не смог найти разумного объяснения то ли своему любопытству, то ли своей глупости. И правда, на что он надеялся? О’Нилл был далёк от облика того человека, который хоть немного интересуется прекрасным искусством и просвещается, выслушивая трёхактные песнопения в театре или где бы то ни было ещё. Хотя чего грешить на других, если и сам Том мог с трудом отнести себя к любимому всеми высокохудожественному дерьму: чёрт возьми, держать в руках гитару и перебирать струны умеет каждый десятый на этой планете.       Но не это заботило Томаса. Он раскусил правила игры Эрин, оставалось только им последовать, чтобы прийти к финишу — и собственными глазами увидеть, как она стоит с улыбкой на лице и ликует в мыслях, насмехаясь над его наивностью.       Над тупостью. Она превосходный манипулятор.       — А чего ты вдруг сп-       — Ронни, поднимай свою задницу, мы сейчас поедем!       Не успел Коллинс поднять голову, чтобы взглянуть на неожиданно задумчивого Брана, как его перебил грохочущий голос Говарда за дверью. Том почти сразу различил звон пивных бутылок, стоило только Рашпилю ввалиться в комнату, отчего задрожали петли на дверях.       — О чем трещим, девочки? — прикрикнул он, а к мужчине вдруг подскочил Клык, виляя хвостом и упираясь чёрными лапами в его колени.       Кудрявая чёлка прикрывала собачьи глаза, оттого улыбающаяся пасть и розовый язык, свисающий в одну сторону выглядели как-то уж совсем карикатурно.       — О том, что пора менять петли на двери, — бросил Томас, пару раз проведя ладонью по макушке пса.       Беснование охватывало его от присутствия шумного Говарда, умело обхватившего пальцами каждой руки по две бутылки, которыми он тряс, дребезжа стеклом, словно то были маленькие колокольчики. Сбоку зашевелился О’Нилл, забыв про наигранный артрит; он подскочил с кресла с целью принять из рук вице-президента клуба прохладное пиво, встав позади Тома.       — Какая ты холера, Томас! — шутливо замахнулся он и сделал несколько звучных глотков. — Я его в дела посвящал.       — М-м… Ну ты закончил?       — Вполне, — кивнул Бран.       Рашпиля это заметно приободрило. Впрочем, он и без утверждения Ворона был переполнен энергией и энтузиазмом потащить куда-то Томаса.       — Молчок, бери свою псину и поехали.       — Куда? — буркнул он, но ему тут же всунули пиво в ладонь.       — В тюрьму. Сдам тебя копам, чтобы они посадили тебя на электрический стул, — сверкнул глазами Говард, ухмыляясь шутке. — К Вильсону поедем.

***

      Дорога до тюрьмы заняла немного времени. Во всяком случае, так думалось Тому, ибо весь путь он бездумно смотрел в окно, почёсывая за ухом Клыка, спавшего у него на коленях, и лишь на пару минут оживился, когда машина проехала мимо театра «Колониал», и то только для того, чтобы, может быть, разглядеть у жёлтых стен и кричащих плакатов силуэт с рыжими волнистыми волосами. Увы, на крыльце здания стояли очереди людей, норовивших попасть на представление, и Томас ни при каких условиях не смог бы увидеть Эрин, хоть и пытался. Всё же до театра и после него, как только статный и украшенный каменными масками фасад скрылся за поворотом, мысли о сестре растворялись, как растворяется сахар в горячей воде — бесследно, остаётся один вкус. И он был почвой для раздражения. Самый плодовитый слой, чернозём, в котором Том взращивал накопленную со вчерашнего дня злость на Эр, но мстить он не собирался. Чёрт её дери, он согласен на эту авантюру и ребячество в виде загадки — по-другому язык не поворачивается назвать — несмотря на то, что время для таких шуток давно прошло.       Никакой мести, нет. Кому она сдалась? Кого напугает? Уж не Эрин, точно: она рассмеётся ему в лицо или будет стоять, склонив голову набок, и спрашивать, что за эпотажные выходки вытворяет её брат.       Ему оставалось ждать: следующей подсказки либо же своих догадок, которые, скорее всего, начнут одолевать его после захода солнца — видимо, ещё одна бессоная ночь дожидается его. Но нужно быть терпеливым.       Ждать. Совсем чуть-чуть, минуту — ещё одну, ещё и ещё — кажется, их уже десять прошло.       Шины затормозили возле металлических ворот. Говард выпустил кольцо дыма и пальцами выстрелил окурок из окна, в это же время выталкивая Тома из машины и подгоняя Ронни, который каким-то чудом успел задремать на заднем сидении, хоть всю машину трясло во время поездки, будто они ехали по гравию и булыжникам, а не по ровному асфальту. Вокруг на восемь миль было пустынно, и только вдалеке виднелись холмики, поросшие мелким кустарником, кое-где пролетали вороны, но Коллинс был почти уверен, что и они являлись помутнением его сознания.       В это глухой пустоши уныло стояла серая тюрьма с наблюдательными вышками и решётками на окнах, а возле ворот переминался с ноги на ногу один-единственный охранник, который по поведению больше был похож на сбежавшего из психбольницы. Стоило только байкерам приблизиться к нему, он сразу же запротестовал, хмурясь и размахивая руками.       — Стоп, стоп… Где намордник? — ткнул он в собаку, когда та подошла к нему чуть ближе и приподняла уши.       Том бросил взгляд на Клыка и один раз обмотал кожаный поводок вокруг ладони.       — Его нет.       — Тогда останься здесь. Я не могу пропустить тебя на территорию, — сказал охранник, одёрнув форму и сложив руки на груди.       И если для Молчка его слова почти ничего не означали, то Говард, который медленно водрузил солнечные очки на лоб, выглядел не на шутку рассерженным: его плечи напряглись, и он сунул руки в карманы джинсов, где пальцами — Том видел это и знал — стал перебирать границы кастета.       — Мужик, он даже не блохастый, — настороженно проговорил он, однако охранник только покачал головой.       — Не в этом дело. Это бойцовская порода, она может быть опасна для-       — Парень, если ты хочешь ещё бабла — так и скажи, — перебил его Рональд, сплюнув на песок, и выудил из кармана косухи зубочистку, кончик которой зажевал и изредка перегонял из одного уголка рта в другой, хотя под седыми усами это едва было заметно.       Говард шумно задышал.       — Серьёзно, в чём проблема пропустить его?       — Его собака может кого-то укусить, и ответственность за это понесу я! — ударил охранник себя в грудь, однако в ту же секунду осёкся, подняв глаза на одну из вышек, и продолжил намного тише: — Мне и так пришлось поделить деньги между смотрителями, чтобы вас пропустили на свидание.       Но Рашпилю явно было мало этих объяснений: он в один шаг приблизился к мужчине и схватил его за голубой ворот рубашки так, что ткань затрещала на аккуратных швах, а осыпанные золотыми и серебряными кольцами пальцы Говарда покраснели от напряжения, когда он приподнял охранника над землёй и страшно смотрел ему в лицо.       — Ещё одно слово, и я буду смотреть, как эта собака грызёт твою тощую ручонку, — зашипел он в бледное лицо мужчины, который, как черепаха, пытался с головой скрыться в своей форме.       Наверное, Говард так бы и длил пытку горящим взглядом, пока не довёл бы беднягу до лихорадки, но, к счастью для него, Томас передумал навещать друга в тюрьме. Он и в начале поездки не понимал всю суть затеи, зачем его надо было волочь с собой, ведь ему и за барной стойкой было вполне хорошо и спокойно.       Коллинс ослабил хватку, и Клык моментально встрепенулся, обратившись к хозяину. Он стрельнул глазами в сторону Рашпиля — пёс ощетинился.       — Говард, — окликнул он его.       — Чего тебе? — рявкнул товарищ, переборов себя и отвернувшись от лица охранника.       — Всё нормально, я подожду.       Теперь уже над Томом Говард стоял, как демон над грешником, сопя ему прямо в лицо горячим потоком воздуха и возвышаясь над ним даже в сгорбленном состоянии. Клык подпрыгнул и нетерпеливо фыркнул, потому как это совсем не напугало Рашпиля — более того, он и не заметил, что черныш воображает из себя защитника.       — Ты что, рехнулся?! У нас время ограничено! — возмутился он и от бессилия прихлопнул себя по бокам. — Ты, блин, просто не успеешь поговорить с Вильсоном.       — Значит, я поговорю с ним, когда он выйдет, — ответил Том спокойно и одёрнул собаку, переложив поводок в другую руку.       Оба замолчали, прожигая друг друга взглядом. Томасу было нечего сказать, зато было что Говарду, однако он молчал — пыхтел, краснел, но молчал — и в конечном итоге отступил на полшага, пригладив назад выбившиеся пряди смоляных волос, которые ещё утром были сдобрены лаком.       — Пиздец, Том, — выдохнул он и, отвернувшись, сплюнул. — Ладно, хрен с ним. Идём, Ронни!       Рональд в своём обыкновении тряхнул наручными часами и вразвалку отправился за решительно шагающим Рашпилем, который перед тем, как войти на территорию тюрьмы, толкнул охранника и что-то шикнул ему на ухо, вот только Тому было уже совершенно всё равно; он просто провожал взором приятелей, пока ворота не захлопнулись за ними и шарканье по песку больше не долетало до него.       Нужно выпить.       Или хотя бы прогуляться. Хоть это место и выглядело, точно сраная пустыня, мужчина не сомневался, что поблизости должна быть какая-нибудь ободранная будка, где при большом желании можно найти дрянное подобие пива, ну или же покрашенное в цвета радуги непонятно нечто, сильногазированное и алкоголизированное; как те травяные настойки, что Том с сестрой, будучи детьми, воровали из-под носа матери и выпивали по стопке, представляя себя взрослыми.       Собственно, от тех настоек их не тошнило во все подряд углы.       Томас, растягивая шаг, подошёл к охраннику и, сунув руку в карман, любезно предложил ему сигарету из пачки. Прежде чем принять угощение от незнакомца, мужчина насторожился, ещё раз посмотрел на вышку и только после этого протянул руку.       — Здесь есть магазин поблизости? — поинтересовался Коллинс, поджигая свою и охранника сигарету.       — Ну… — задумался он: с его губ тонкой струйкой сорвался серый дым. — В пятистах метрах отсюда есть заправка. Там должен быть магазин.       Мужчина хмыкнул. Он оставался рядом с воротами ещё некоторое время, смотря вдаль, пока не докурил сигарету до середины, после чего кинул бычок, втоптав его в землю. Том слегка дёрнул поводок, чтобы Клык следовал за ним, но пёс сначала обнюхал пыльные брюки охранника и только после этого рысью побежал к хозяину.       Всё расстояние до заправки Коллинс благополучно проморгал: он с трудом мог вспомнить и те громко ревущие новомодной музыкой Кадиллаки, и собратьев из филиала клуба, которые, проезжая на байках мимо тюрьмы, показывали средние пальцы и орали ругательства; кажется, некоторые из них даже узнали в угрюмо идущем по тротуару человеке с таким же недовольным псом на поводке Тома Коллинса и выкрикнули ему приветствие — кажется, он тоже помахал им в ответ, а собака пару раз вильнула хвостом. Но мужчина был слишком погружён в себя, чтобы припомнить, что он делал все эти пятьсот метров, и не потому что он о чём-то яростно думал, — наоборот, его голова была настолько пуста, что в ней ничего не откладывалось, и, только завидев в считанных футах от себя заправку, Том вспомнил, что хотел купить пива.       Он отвязал Клыка, позволив ему небольшую вольность самому пройтись по магазинчику.       — Ми-мистер, с собаками не… — раздался стеснительный голос из-за прилавка, но ему было не суждено закончить фразу.       Томас одарил кассира грозным взглядом, от которого тот был готов сползти на пол и оставаться там, пока этот жуткий мужчина, похожий на дьявола во плоти, не покинул бы заправку, и плевать, украдёт он что или же благородно уйдёт. Белый, словно кафель, паренёк с болезненно красным румянцем спрятал лицо за журналом и больше не подавал признаков присутствия. Молчок прошёл вглубь магазина, встав напротив холодильника с разного рода напитками. Разноцветная херня, от Кока-Колы до Краша с его кислотными цветами, неприятно била в глаза, однако на полках пониже Том нашёл успокоение в коричневом стекле с надписью под старину «Светлое пиво». Экое блаженство видеть оставшиеся три бутылки нетронутыми.       Том собирался открыть холодильник, как внезапно сзади него раздался знакомый писк, повторившийся минимум раз пять, пока он не обернулся. На полу сидел Клык, в его острых зубах была зажата резиновая кость, которую он беспощадно стискивал и полуприкрывал глаза, когда она жалобно и прерывисто свистела через отверстие. Мужчина сел на корточки и как бы он ни пытался отнять у пса игрушку, животное не сдавалось, вцепившись в кость и пуская на пол вязкую слюну, отчего намокла картонка с ценником.       — Тебе почти два года, Клык, — протянул Томас.       Собака только грозно прорычала и опустила голову ниже.       — Хочешь это?       Чёрные глаза метнулись под кудрявой чёлкой, и Клык дёрнулся вниз, тот час же приняв положение лёжа.       — Ладно, я куплю её.       Пёс подскочил и закружился вокруг ног Коллинса, выказывая благодарность, а затем рванул в другой конец магазина, спрятавшись за стендом с шоколадными батончиками. Томас со слабой улыбкой покачал головой.       Наконец он, взяв пиво, пошёл на кассу, где парень всё так же скрывался от жёсткого металлического взора за хлипким журнальчиком. Правда, Тому было плевать: схватившись за корешок глянца, он опустил чтиво кассира на стол и поставил перед ним три бутылки, в то время, как сам паренёк мелко задрожал, когда напротив него всплыли белые нашивки на косухе и пестрящая красным, зелёным и жёлтым подкладка, которая сильно выделялась на фоне тёмно-синей джинсы.       «Мне показалось, или..?» — подумал Томас, когда его зрачки снова покосились на стенд с флаерами и буклетами, где красок и блёсток было в разы больше, чем в тех газировках. «Нет, мне не показалось».       На самой верхней узенькой полочке были бережно уложены красочные листовки с Эрин в бордовом платье древних веков, принявшей страдальческий вид и прижавшейся щекой к груди какого-то белобрысого парня с серьёзным выражением лица. Но он мало интересовал Тома, а вот большая надпись вверху блестящего листа — ещё как.       «Как жаль, что она шлюха!» — гласил флаер, оттого пальцы мужчины сильнее сдавили листовку.       — Театр на Бойлстон Стрит? — грубо проговорил он, впившись глазами в парня.       Он звучно сглотнул и попытался выдавить дружелюбную улыбку.       — Э… Да, да. В нём всегда такие не-неординарные представления, — нервно усмехнулся кассир, мельком глянув на название спектакля.       Тому было не до смешков: его переполняло чувство злости, и оно же гнало кровь к его смуглым щекам. Эрин ушла от него тогда, ни сказав и слова, не дав ни единого долбаного намёка, что хочет помучить брата перед следующей встречей, и сейчас он держал в руках несчастный листок, который ещё чуть-чуть и оказался бы смятым в комок, лежащим на дне мусорной корзины. «Жаль, что шлюха»? А ему не было жаль. Она ведь неспроста нарядилась как прошмандовка, когда заявилась к нему домой — видать, уже в тот день задумала играться с Томасом, точно с малым неразумным ребёнком. Спектакль? Да нахер его! Том не для того врывался в квартиру сестры, чтобы теперь находить ссаный кусок бумажки, когда ему всё, что нужно было, это увидеть её, почувствовать её, а не гоняться за ней по всему Бостону, только потому что ей это взбрело в голову!       Ведьма… Наглая ведьма! Сука!       — Я возьму это, — со стуком положил он флаер на стол. — Сколько?       — Так, получается… Три бутылки пива, флаер и…       Внезапно подбежавший Клык подпрыгнул, опустив громадные лапы на высокую стойку — хотя для него она определённо казалась ниже, чем для других собак, в силу его гигантских размеров — и с особой нежностью уложил обслюнявленную игрушку перед кассиром. Он вздрогнул, побледнел ещё сильнее и от вида пса, и от отвращения к резиновой кости, на которой остались вмятины от клыков.       — И игрушка, — дополнил Томас со спокойствием, пока внутри всё клокотало и нещадно жгло грудь.       — С Вас… С Вас тринадцать долларов и двадцать пять центов, — выдохнул парень, опустив глаза под стойку.       Клык облизнулся. Он всё это время держал лапы на кассе, терпеливо дожидаясь оплаты, чтобы затем вновь зажевать уже ставшей его игрушку, спрыгнув на пол. Молчок отдал деньги, что рядком лежали в его кошельке, еле сдерживая яростный тремор в руках, заставляющий его скрежетать зубами и хмуриться так, что на секунду померещилось, будто старый шрам, проходящий через бровь, отдался фантомной болью.       «Посмотрим, что ты будешь делать, когда я всё-таки приду на нашу встречу, сестра…»

***

      Это была не осень. Всё, что угодно, но не середина октября с его обыденным прохладным ветром и опадающей листвой, на место которых пришли невыносимая духота, исходившая от палящего солнца, что даже на закате удавалось припечь макушку. Том с неприязнью смотрел на покрасневшие и пожелтевшие листья, застрявшие в зелёной кроне, и почему-то возникало непреодолимое желание повыдёргивать их, как перья из тушки птицы, чтобы не мельтешили перед глазами. Некогда холодная бутылка пива, покрытая каплями воды и обёрнутая в бумажный пакет, теперь стала совсем тёплой, как и напиток в ней — точнее, он отдалённо начал напоминать отвратный водянистый кисель — а бумага впитала в себя весь конденсат; сначала размокла, затем высохла до состояния ломкого куска тонкого картона — и наждачка по сравнению с ней была как нежнейшее полотенце. Зато у Говарда было всё хорошо. Он пил, и хмель бил ему в голову, но это, кажется, только шло на пользу: лёгкая полуулыбка появилась на его лице, веки чуть опустились, и глаза с удивительным интересом разглядывали то, как преобразилась природа с наступлением псевдо-осени. Несмотря на свой взрывной характер, Рашпиль был из оптимистов, и, быть может, Томасу стоило бы у него поучиться видеть радость в мелочах. Но какая тут, к чёрту, радость, когда листовка, скотски затолканная во внутренний карман косухи, точно пекла то место, к которому прилегала, и от этого мужчине было невмоготу выслушивать писк резиновый игрушки в зубах Клыка.       Каждый следующий шаг приближал Коллинса к дому — мысли меняли друг друга ещё быстрее, холодные чувства путались с разгорячёнными желаниями, и хотелось снова попасть в тот вечер, что был два дня назад, чтобы… чтобы…       Чтобы выставить эту суку за дверь при первой же возможности.       Видит чёрт, Том пытался оставаться отстранённым ко всему, что было хоть как-то связано с Эрин, и его дом справлялся с этим как нельзя лучше до тех пор, пока она не вошла туда, оставив после себя следы присутствия: пятна крови на чашке, отпечаток помады на губах брата и миндальный аромат; его невозможно прогнать, открыв окно — он уже впитался во всё, к чему прикасалась сестра. Он впитался в самого Томаса. Пронзил все клетки, как электрический разряд, изводил бессмысленными порывами и наконец добился своего.       Говард коротко промычал и обернулся на товарища.       — Что думаешь о предложении Вильсона? — вдруг спросил он, хотя со свидания в тюрьме прошло по меньшей мере три часа.       — Выйдет — посмотрю, — прогудел Молчок, сжав чуть сильнее бутылку.       — Какой-то уклончивый ответ. Ты не доверяешь ему?       — Доверяю, но с наркотиками нужно быть осторожнее.       — Тебе не помешает правая рука, Том, — с настойчивостью произнёс Рашпиль, сделав на слове «не помешает» особый акцент, на что Коллинс промычал, кивнув, и немного отпил из бутылки.       По правде говоря, всё то время, пока они ехали от тюрьмы, а затем Ронни выбросил обоих возле ближайшего поворота, уехав на машине в клуб, Том ни разу не задумался о предложении Вильсона помогать первому в торговле наркотиками. Не потому что к Перу не было доверия или настроение к Коллинсу всё никак не хотело приходить в сегодняшний день, — напротив, старый приятель был проверен временем и опытом, Томас знал, что на него можно положиться. И всё же… что делать? Встреча с русскими лишь намечалась, и мужчина мог жить одними догадками о том, как она пройдёт и какое место он займёт в этом грязном бизнесе.       Брови Рашпиля, как и ожидалось, поползли к переносице, и он принялся сверлить Тома исподлобья. В клубе такой приём не сработал, чего он хочет добиться сейчас? «Натравить на него Клыка, и пусть он треплет его, как эту резиновую кость», — пронеслось в голове мужчины, и он бросил взгляд на играющего пса. Вот и отголоски бессмысленных порывов не заставили себя долго ждать, хотя, когда он изливал желчь на кого-то, пусть и в мыслях, Томасу становилось сравнительно лучше. Посмотрев на Говарда ещё раз, он обнаружил, что тот уставился на него такими спокойными глазами, будто прочитал мысли приятеля и всё понял без лишних слов. Будь Коллинс не настолько зол на события последних дней, он мог бы даже вздрогнуть от понятливого взора.       — Ну и… — начал он, затем отвернулся от Тома и продолжил смотреть прямо. — Под конец дня я, наверное, могу узнать, почему ты в последнее время ходишь с лицом скорбящего?       Том глотнул противного пива, облизав нижнюю губу. Смысла скрывать не было.       — Я видел сестру.       — Что? — обернулся Говард.       — Мы встретились два дня назад, — продолжил мужчина.       — Погоди. Сестра… — он замедлил шаг, и его глаза забегали по всем деревьям, тропинкам между ними и тротуару. Когда же его осенило, он почти ласково улыбнулся: — Это та рыжая малявка с веснушками?       «Скорее, рыжая бестия», — неутихающее недовольство в очередной раз взбунтовалось с новой силой, однако Томас спохватился и пресёк — хоть и ненадолго — собственное раздражение, когда слова Говарда прокрутились в его голове. Тот снимок… Он ещё помнит его? Старый, чёрно-белый снимок, местами потрёпанный и бережно заклеенный скотчем в порванных участках, а на нём — маленькая, улыбающаяся во все кривоватые зубы девочка лет семи, с растрёпанными завитками волос и очаровывающими глазами. Коллинс хранил фотографию в крышке железного портсигара и всего один раз показал её Говарду по его просьбе, хотя на момент военных действий эта бесцветная и ничем не примечательная картинка значила всё для мужчины.       Грустная участь ждала фотопортрет: он сгорел вместе с письмами сестры в большом костре, рядом с которым Том безжалостно стоял, смотря, как завораживающе тлела бумага и как языки пламени прогрызали её насквозь посередине. Лучше бы Рашпиль не вспоминал про снимок — Том не хотел находить лишнюю причину для озлобленности.       — И какая она по прошествии лет?       — Выросла, — хмыкнул он и решил не продолжать.       — Информативно, однако.       Говард притих. Он отвернулся, обводя глазами окрестности и останавливаясь на мелких деталях соседских домов, будто одинаковые одноэтажки, с каких сторон на них не погляди, могли вызвать неподдельный интерес. И если он хотя бы обращал внимание на то, что его окружало, от недостатка слов или, может быть, от обдумывания следующих вопросов, то Томас едва мог сосредоточиться на асфальте у себя под ногами. Как только мысль о том, что до дома остался один жалкий квартал, била по черепной коробке, лоб мужчины покрывался ледяной испариной; зрачки застыли на одной невидимой точке и никакими силами нельзя было их сдвинуть в сторону. Там пахнет эфирным маслом. Там, на кухне, слышится звон чашек и свист чайника, — а в ванной из крана течёт вода…       Дьявол, он чуть не выронил бутылку из рук.       — И как вы встретились?       — Она пришла ко мне домой.       Том запнулся и оттянул ворот вельветовой кофты: стало в десять раз жарче, чем утром в клубе, где были закрыты все окна.       — Пришла к тебе домой! — вскричал Говард, и Молчок отшатнулся от него на полшага. — Томми, это чертовски подозрительно, тебе не кажется? Откуда она могла узнать твой адрес?       — Ведомственная контора.       Всякий раз, когда его рот открывался, чтобы ответить на вопрос, Том хотел сшить губы льняной нитью и не размыкать их никогда больше — но он продолжал и продолжал говорить, словно его языком управлял кто-то из вне.       — Ладно, верю, — Рашпиль сделал глоток. — Ну а дальше что было?       — Мы разговаривали. Долго.       — Насколько?       Коллинс не знал. Казалось, что с тех пор, как она переступила порог дома и до того времени, как испарилась за входной дверью, сверкнув подолом жёлтого пальто, прошёл целый день — крайне изматывающий и под конец высасывающий душу из человеческого тела. И всё-таки… что-то было в этой встрече. Что-то, что Том жаждал испытать ещё раз.       Зависимость вернулась быстрее, чем он предполагал.       — Часа полтора, — ляпнул он первое, что пришло в голову. — И всё это время сидели на кухне.       — Ну, полтора часа это ещё не очень много. Чем дело кончилось?       Не раздумывая ни секунды, Томас вынул из внутреннего кармана серебряный ключик, об который звякал пацифик, раскрашенный в оттенки розового и лилового.       — Это запасные ключи от её квартиры. Сказала, что могу приходить в любое время.       Пальцы дрогнули, и глаза против воли задержались на трещине брелка, проходившей через две ветви, а на окружности она обрывалась крошечным сколом, который так яростно напоминал о ночном похождении, что мужчина поспешил убрать ключи обратно в карман.       «— Эрин, я не приду».       Всё же пришёл.       Говард притормозил, со скучающим интересом бросив взгляд Томаса, державшего теперь кулак в кармане, и почему-то его чёрные брови сдвинулись к переносице.       — Только ключи? — с укоризной произнёс Рашпиль, на что Том медленно с осторожностью кивнул. — Странно это… Почему бы ей не оставить свой номер? Вы же брат и сестра, в конце концов.       Томас мог лишь с какой-то досадой покачать головой. Он прекрасно осознавал, что всё это — пазл коварной игры с его нервами и чувствами, но неприятный осадок всё так же гложил его, хоть и его действия совершенно не вписывались в установленные сестрой правила: на любую её загадку он и дальше будет отвечать чем-то неожиданным, сбивающим с толку — специально, чтобы выбить из рыженькой головы прочие дурные помыслы.       — Возможно, она просто забыла, — пожал плечами Томас.       — Ну, вполне вероятно, конечно… — пробормотал Говард и, отпив пива, хрипло крякнул. — У вас какие отношения вообще?       Отношения их были обычными, правда, общество наверняка отнесло бы их к порочным, как, впрочем, и всё, что касается «особой» брато-сестринской любви. Только в чём здесь порок? Всё детство Тома целиком и полностью умещалось в Эрин, в отце, какая-то часть в крёстном, но… Нет, мужчине не хотелось думать об этом человеке дольше, чем он того заслуживает. Его связь с сестрой и правда нерушимая нить, но если и это считается грехом, то Тома уже заждались в аду.       Рашпиль продолжал косо смотреть на него, пока он вспоминал, что очень мало рассказал товарищу о своей жизни в Килларни с Эрин и с теми людьми, которых Томасу следовало бы называть родителями, раз так предписано ещё древними людьми, впрочем, язык не поворачивался сказать такое. Существование под одной крышей с рыжей свиньёй и грубой бабой, чьи предки не так давно вспахивали земли английских дворян и терпели побои плетью на конюшне, должно было стать для Тома жестоким проклятьем, которое обрекло бы его на немыслимые муки. Но, казалось, он вырвался — а веснушчатые руки вновь стали утягивать его обратно в прошлое.        — Нормальные, — прогудел его голос. — Были во всяком случае.       Говард помолчал с минуту, думая о чём-то своём, затем его плечи странно дёрнулись, и он в момент поравнялся с Томом.       — Ты уже был у неё? — кивнул он на всё так же сжатый кулак, спрятанный в кармане джинс.        Томас сдержанно качнул головой, коротко промычав в согласии, но на душе от этого вопроса стало неспокойно. В голову лезли невнятные мысли, размытые воспоминания о том, как он стоял, долго и упрямо, напротив входа в квартиру сестры, когда его разбушевавшийся от выпитого алкоголя и накопленной за день злости зверь решил вломиться внутрь и накинулся на замок: так, что ключ неведомо как остался не погнутым, но треснул брелок под напором мужской ладони, и дверь отлетела, как от взрыва, с грохотом впечатавшись в стенку — с неё же на пол с глухим стуком упала картина.       — Ещё нет.       — Она хоть недалеко живёт? — поинтересовался в очередной раз Говард, опустив поднесённую к губам бутылку.       — В паре кварталов отсюда.       Томас рвался попасть к ней так скоро, как только возможно, пока не утих пыл с их встречи, и плевать было на Марту, которая отказывалась выпускать его из объятий, и на машину, в которой внезапно закончилось топливо, а сейчас он нагло врал, лишь бы никто больше не узнал о ночном срыве. О том, как он безнадёжно и упорно стучал в дверь, царапал её ногтями и пинал коленями; точно в трансе, орал что-то не своим голосом, пока наконец ни впихнул ключи в замок — пусто. Нет вожделенного аромата, нет верхней одежды на крючке, нет ни единого намёка на присутствие в этой квартире человека. Только проигрыватель шипел, закончив крутить пластинку, и оконная рама скрипела — и то, потому что её в спешке забыли закрыть.       — Ну и замечательно. Не придётся тащиться на другой край Бостона, — улыбнулся Говард, но Тому захотелось в ответ оскалиться, настолько неприятна ему была сегодняшняя ночь. Однако Рашпиль внезапно продолжил: — Но я так и не понял, почему ты сегодня не в духе. Из-за сестры, что ли?       — Я не ожидал, что она придёт, — ответил Томас спустя непродолжительную паузу и сделал довольно большой глоток пива, поморщившись.       Лицо Говарда чуть вытянулось, став прямоугольным, от недоумения и стойкого чувства того, что от него утаивают что-то, возможно, нечто более масштабное, чем какая-то встреча с сестрой. Ведь не могла же только она стать причиной сегодняшней хмурости Тома и его ещё большей неразговорчивости? Могла, ещё как могла, ведь это его сестра, его Эрин, перенявшая все самые скверные черты его характера, но Коллинсу уже ни к чему было это говорить — он замолчал, методично следя за носками собственных кожаных ботинок.        Тут и говорить было нечего: мужчина выскочил из квартиры сестры, как ошпаренный, когда, в порыве отодвинув все тумбы от стены и раскрыв все шкафы в поисках пропавшей, он никого не нашёл, лишь многочисленные плакаты группы «Heart» и портреты знаменитостей в стиле поп-арт глазели на него, метавшегося из угла в угол. Он помнил, как от злобы, растравляющей внутри всё человеческое начало, скинул со стола запечатанные диски и стопки бумаг, по которым он прошёлся грязной подошвой, когда сорвался с места. На этаже раздавались приглушённые голоса соседей и неразборчивые шорохи, вроде как, кто-то подумывал вызвать полицию — или это пьяное и озлобленное воображение Тома разыгралось посреди ночи?       — Ну, вы долго не виделись, это неудивительно, — наконец хмыкнул Говард, и дальше они шли в абсолютной тишине.       Незаметно для обоих они подошли к дому Коллинса, откуда гордо вышла Патриция, на всю округу хлопнув дубовой дверью и вставные стёкла задребежали в ней, как при землетрясении. Её высокие каблуки простучали по каменной плитке до самой двери её машины, где она остановилась, кинула в открытое окно ярко-красный клатч и, обернувшись, уставилась на Тома надменным взором густо накрашенных чёрными тенями глаз.       — Здравствуй, Томас, — проворчала она зычным голосом, нахмурившись и сложив руки на худой груди.       Её тонкая, как спичка, фигура, обтянутая в платье-карандаш кофейного цвета с оторочками, открытыми плечами и увесистой золотой брошью на левом отвороте, едва ли вызывала у Томаса хоть какое-то чувство неприязни, даже когда эта женщина открывала пасть. Он спокойно сделал последний глоток пива и бросил бутылку в мусорный бак.       — Привет, Пат.       От сокращённого имени Патришу, как и всегда, передёрнуло, и, поморщив нос, она на каблуках развернулась к дому, откуда стрелой выбежала Марта. Она остановилась всего на пару секунд, чтобы оглядеть с ног до головы мать, Рашпиля, доставшего сигарету, и остановиться на Томе, что смотрел на жену в упор. Женщина подпрыгнула, её зелёные глаза тотчас засветились, и со счастливой улыбкой она заторопилась к мужчине, чтобы в короткий миг её ухоженные пальчики уже касались его плечей и она отрывисто поцеловала Тома в небритую щёку.       — О, привет, дорогая, — улыбнулся ей Говард, когда Марта помахала ему в ответ рукой.       — Да, привет! — её блестящая радужка молниеносно переключилась на Коллинса, и уголки рта опустились. — Томми, можно тебя на минутку?       Марта оглянулась на Патрицию, которая со всей свирепостью зыркала на неё из-под насупленных бровей, и, крепко сжав запястье Томаса, повела его к стене дома, где от матери их закрывала разве что тощая деревянная балка крыльца.  Женщина выглядела и вела себя странно, во всяком случае Том знал её другой: и без того светлая розоватая кожа казалась совершенно белой, с блестящими щеками и лбом, покрытых малиновым румянцем то ли от бега, то ли от жарких споров с матерью, раз Пат вышла чересчур недовольная из дверей. Волосы не были завиты, но растрёпанные пряди торчали ото всюду и липлили к её лицу, а губы слегка подрагивали, иногда растягиваясь в короткой улыбке и тут же расслабляясь.         — Ты бледная.       Том осторожно пожил руки на её талию, и лёгкая атласная ткань под его ладонями мигом собралась в складки, орнаменты затрепетали и заиграли красками.       — Я сегодня почти не ела, — нервно хихикнула она и опустила взгляд.       — Почему?       — Не хотелось.        Томас промычал, когда на задворках его сознания пронеслась мысль, что его жена что-то недоговаривает.       — Что здесь Патриша делает? — спросил он, и Марта встрепенулась, посмотрев на него округлёнными глазами, подведёнными синими стрелками.       — Мы с ней должны уехать кое-куда ненадолго, — протораторила она.       — Куда? — требовательно переспросил Томас, но на неё это мало повлияло.       — В больницу. На обследование.       — Ты заболела?       — Почти.       Обворожительная и в то же время хитрая улыбка всплыла на её лице в последний раз. Марта медленно разжала пальцы, отпустив Тома, пока он непонимающе дожидался от неё хоть какого-нибудь кривого объяснения происходящему.        — М-м, еда на плите, если ты голоден, и неплохо, чтобы ты сходил в магазин — список я оставила на столе, — заговорила она в привычной манере.       — Разве тебе не проще заехать за продуктами? Пат как раз тебе поможет.       — А тебе так сложно зайти в магазин?       — Нет.       — Ну вот видишь.       Она подлетела к нему опять, чтобы в одночасье поцеловать его в губы раз пять или шесть, а затем опрометью побежала к матери, которая ждала дочь в машине.       — Всё, Томми, не скучай! — крикнула она ему, высунув голову из окна.       К моменту, когда Коллинс повернулся к Говарду, его и след простыл, только тёмный силуэт с размытым контуром мелькал на горизонте; вскоре и Патриция уехала, громко включив радио, перед этим что-то язвительное — как она умеет — сказав дочери, отчего та уставилась на бардачок и больше не смотрела ни на мужчину, ни на мать.       Собака ринулась на задний двор, подняв в воздух опавшие листья, и скрылась за углом дома, где по окнам скользил оранжевый луч. Он отражался от предметов, стоящих на столе, и оттого Тому мерещилось, что чья-то тень, раскачиваясь, движется по кухне, но свет шёл дальше и проникал прямо в приоткрытую входную дверь.       «Том…»       Так манит войти и запереться на ключ…       «Я скучала».