амперсанд // ampersand

      Время тянется медленно.       «Шакалы» побеждают в следующем чемпионате, затем проигрывают. В итоге они отыгрываются.       Ацуму проводит свободное время в Саё с Осаму, помогая бабушке в саду и выполняя разную работу по дому. Она настаивает, что ещё не старая, но всё равно позволяет им баловать себя и иногда, совсем изредка, с нежностью смотрит на Ацуму и говорит, что гордится им, безо всякой причины.       Они смотрят все игры Хинаты. На самую первую они натыкаются случайно, и Осаму торопливо пытается переключить канал, но Ацуму останавливает его.       — Я хочу посмотреть, — говорит он.       И они смотрят её. И после этого начинают смотреть остальные игры. И в какой-то момент это становится традицией: они смотрят все записи вместе, обычно развалившись в гостиной у бабушки и поедая до досадного вкусные закуски, приготовленные Осаму, и Ацуму демонстративно отказывается его благодарить за них.       Ему никогда не приходится смотреть игры в одиночестве.       Они всё ещё видятся с Хинатой на мировых турнирах. Победы случаются чаще, чем поражения. Даже спустя столько времени играть вместе так хорошо, будто бы их души по-прежнему могут без усилий синхронизироваться, будто бы они не теряли всех этих лет вовсе, будто бы Ацуму большую часть времени не скучает по нему так сильно, что даже сложно вспомнить, почему они не могут быть вместе.       — Может, было бы проще, — говорит как-то Осаму, когда сидит с Ацуму, который снова пытается сделать вид, что ему не больно после очередного отъезда Хинаты, — если бы ты попробовал забыть. Двигаться дальше, — пауза. — Найти кого-нибудь другого.       — Нет, — моментально говорит Ацуму.       Он не хочет никого другого. Он не готов. Он не уверен, будет ли вообще когда-нибудь готов, но сейчас точно нет — он всё ещё помнит тяжесть головы Хинаты на своей груди. Он всё ещё думает о том, каким счастливым выглядел Хината всякий раз, когда они целовались, словно ничего другого в этом мире ему не было нужно.       Осаму внимательно смотрит на него изучающим взглядом, после чего кивает.       — Хорошо, — говорит он.       И больше никогда не поднимает эту тему.       Когда им исполняется двадцать девять, Осаму сочетается браком на простой церемонии рядом с подсолнечными полями Ходзодзи. Он приглашает Хинату, по просьбе Ацуму, но у того региональный чемпионат и он не сможет выбраться на выходные, как рассчитывал.       Ацуму прилагал немало усилий все эти годы, чтобы больше не плакать, когда возникало ощущение, что сердце не выдерживает. Когда он видит, как его брат сочетается браком с любовью всей своей жизни на поле, которое Ацуму однажды обещал показать своей, что-то в груди трескается, и на этот раз он не может это остановить.       — Ох, Ацуму.       Он зарывается лицом в бабушку, которая встречает его лаской, потому что это день Осаму, а Осаму всегда так заботился об Ацуму, и он заслуживает этого как никто другой.       — Я счастлив за него, — сдавленно говорит Ацуму. — Я очень и очень счастлив за него, ба. Вот и всё.       — Я хочу, чтобы ты тоже был счастлив, — отвечает она с грустью.       Ацуму смеётся, но неубедительно, и ему будто снова десять, и он плачет ей куда-то в живот, потому что другие дети снова обижали Осаму, а его не было рядом, чтобы защитить брата, и никогда он не чувствовал себя более никчёмным, чем когда узнавал об этом уже после случившегося.       — Я не уверен, что помню как.       — Мне кажется, — тихо говорит бабушка, перебирая пальцами кончики его обесцвеченных волос, — ты должен быть храбрым.       

***

      В России на удивление хорошо.       Именно эта мысль первой приходит Ацуму в голову, когда он стоит перед спортивным комплексом, где проходят тренировки его новой команды. Он всё ещё почти не знает языка, не считая нескольких уроков, которые у него были перед отъездом из Японии, и поэтому менеджмент позаботился обо всём, включая выбор квартиры и организацию трансфера из аэропорта и почти всех поездок, пока он не привыкнет к городу настолько, чтобы не потеряться одному.       — Перестань нервничать, — успокаивает его Осаму, и голос его звучит издалека, как будто бы он говорит по громкой связи — настоящий мастер, когда дело касается мультизадачности.       Это, наверное, его собственный олимпийский вид спорта.       — Ты уже сделал шаг, и дороги назад нет. Теперь ты играешь в России. Прими этот факт.       — Но ба…       — Она будет жить до ста трёх, — напоминает Осаму. — Перестань оправдываться и цепляться за Кансай. Тебе тридцать один. Не будь тряпкой, понял?       Ацуму хмурится, зная, что Осаму услышит и это.       — Ну ты и козёл. Я позвонил тебе за эмоциональной поддержкой, а не чтобы ты меня отчитывал.       — Лишь жестокость из милосердия может заставить тебя выбраться во внешний мир, — высокопарно говорит Осаму.       — Семейная жизнь делает тебя злым.       — Я всегда злой. Просто тебе никто никогда не верил.       — Это точно.       Но Ацуму улыбается, чувствуя, как напряжение слегка отпускает грудь. Сколько бы Ацуму ни творил ерунды, Осаму остаётся ему по-настоящему замечательным братом.       — Споёшь, чтобы мне полегчало?       — Пока, — только и отвечает Осаму и кладёт трубку.              В конце концов один из менеджеров команды находит Ацуму и устраивает ему небольшую экскурсию по комплексу, начиная с усовершенствованных раздевалок и заканчивая до нелепого великолепным спортзалом. Несмотря на то что он питает определённую любовь к залу MSBY спустя столько лет занятий там, нельзя не признать, что старая площадка в Осаке не идёт ни в какое сравнение с более современным стадионом в Казани.       — Ты какой-то удивлённый, — со смешком говорит Козлов на практически идеальном японском.       В их первую встречу он пытался говорить с Ацуму на английском, так как это более универсальный язык и его учат многие игроки, когда начинают свою международную карьеру, но английский Ацуму едва ли лучше его русского — о чём он совершенно точно жалеет, учитывая, как легко было бы его выучить, ещё будучи в составе «Шакалов».       Просто он не думал, что однажды уедет из Японии.       До недавнего времени.       — Просто… впечатлён, — отвечает Ацуму. — Не терпится начать работать с командой. Они сегодня здесь?       — Не-а, тренировки начнутся только со следующей недели. Тебе нужно просто познакомиться с тренером и заполнить кое-какие бумаги вместе с ещё одним новым игроком.       Ацуму оживляется.       — Ещё одним?       — А то! Ты даже не представляешь, в каком мы предвкушении! Мы переманили целых двух легендарных игроков из разных лиг одновременно, это просто фантастика, учитывая, что, с тех пор как ушёл Боливар, у нас больше не было иностранцев. Да ещё и оба японцы! С вашей-то химией! — улыбается Козлов. — Это будет нечто. Мы очень внимательно относимся к иностранным талантам, если ты не знал.       О, ещё как знал. Именно эта особенность бросилась Ацуму в глаза, когда он узнавал про Суперлигу. Раньше он смеялся над Хинатой из-за того, что тот хотел играть в подобном месте, потому что был невежественным и, возможно, немного заносчивым, а ещё слишком привязанным к дому. Теперь он знает, что к чему.       Вполне понятно, почему Россия — одна из стран, в которой Хината хотел играть больше всего. Только лучших волейболистов приглашают в российские команды. Оказаться здесь — это уже важная веха.       Но, конечно же, Ацуму не остановится на этом.       Он хочет одержать победу везде.       Он собирается сказать это вслух, радуясь возможности скрыть за уверенностью в собственных навыках свою тревогу от необходимости впервые в жизни жить в чужой стране, без семьи, без друзей, без привычных вещей, которые давали ощущение земли под ногами — но замирает, в голове что-то щёлкает из-за одной из фраз Козлова.       — В смысле «с нашей-то химией»?       Козлов приподнимает бровь.       — А ты не слышал? Я думал, что вы друзья, раз вместе играете в национальной сборной. Да уж, мы были очень удивлены, когда заполучили его, учитывая, что он звезда мирового уровня в Бразилии.       Стоп. В Бразилии? Но это же…       — Ацуму-сан?       Мир вокруг замирает.       Последний раз Ацуму чувствовал себя настолько застигнутым врасплох, когда ему было двадцать четыре и он оказался прижатым к шкафчикам в раздевалке одним из самых близких друзей и, склонив голову набок, наблюдал с нарастающим ужасом, как любовь всей его жизни распадается на осколки.       Тогда он не смог ничего сделать. Он был слаб, напуган.       На этот раз он так же ошеломлён, но переполняющие его эмоции — и дрожь, охватившая позвоночник — другие.       — Сёё-кун?       — Ага! Так и знал, что вы знакомы, — смеётся Козлов, а Ацуму не сводит глаз с юноши в нескольких метрах от себя, который стоит с таким же ошеломлённым выражением лица.       Хината выглядит… Не по-другому, нет, Ацуму ведь следил за его карьерой все эти годы и несколько раз играл с ним на международных турнирах — но всё равно как-то не так, как раньше. Всё равно как-то невозможно красиво.       — Ч-что ты тут делаешь? — дрожащим голосом спрашивает Хината.       Он тоже не сводит с Ацуму глаз, будто не может заставить себя отвести взгляд, но не похоже, что присутствие Ацуму расстраивает Хинату. Он словно… в восхищении.       В благоговейном страхе. Будто бы это последнее, чего он ожидал, и всё ещё не может поверить, что это правда.       Ацуму пытается не дать надежде забурлить в груди. Пытается — и в конечном счёте терпит неудачу.       — А что ещё мне тут делать? — говорит он несерьёзно, дразня. — Играю в волейбол, конечно же.       Глаза Хинаты — что искрящийся виски, и Ацуму опьянён ими от одного только вкуса.       — Я тоже.       — Да?       — Да.       Теперь они оба улыбаются, и всё происходящее кажется нереальным — они оба здесь, и свет яркий-преяркий, но не оставляет ожогов, и Ацуму хочется…       Их прерывает странная трель, вырывая из задумчивости. Козлов смотрит на телефон и с гримасой на лице стонет.       — Так, ладно, мне надо ответить. Мия, покажешь Хинате зал, а потом там и встретимся.       — Без проблем.       Он улыбается Хинате, словно говоря: «Теперь ты никуда от меня не денешься». Хината улыбается в ответ.       Если совсем честно, Ацуму понятия не имеет, куда ведёт Хинату. Он едва ли слушал, что ему говорили во время экскурсии до этого, и теперь почти не обращает внимания на коридоры. Как он может, когда Хината Сёё здесь, и он ярче, чем само солнце, и украдкой поглядывает на Ацуму, пока они идут, словно всё ещё не верит? Как он вообще когда-либо сможет обратить внимание на что-то ещё?       — Я никогда не думал, что ты и правда уедешь из Японии, — говорит Хината заворожённым голосом.       — Я тоже не думал, — признаётся Ацуму. — Мне казалось, что вся моя карьера закончится там же, может, только буду менять команды. Но потом у Саму была свадьба, и бабушка сказала мне, что я должен быть храбрым, и я понял, что оставался в Японии не потому, что был счастлив. Я оставался там потому, что боялся. И я устал бояться. Поэтому…       — Погоди… На свадьбе Осаму-сана? — Хината сводит брови. — Разве она была не два года назад?       — Два.       — И ты столько времени планировал перейти в другую лигу?       — Именно. Я бы, может, перешёл и раньше, но до этого никто в России не выражал желания меня позвать.       Ацуму понимает, что Хината остановился, только когда перестаёт слышать звук шагов рядом с собой. Удивлённый, он останавливается и поворачивается, и выражение на лице Хинаты… Оно не нечитаемое, не закрытое, но Ацуму будто бы не хватает какой-то страницы, потому что он никак не может его разобрать. Когда Хината наконец начинает говорить, голос у него дрожит.       — А обязательно надо было в России?       Он вспоминает, как бабушка говорила ему: «Ты должен быть храбрым».       — Конечно. Ведь, не считая Бразилии, именно тут ты хотел играть больше всего.       Хината продолжает смотреть на него сияющим взглядом.       — Почему это было важно?       Разбег. Прыжок.       — Потому что я всё ещё тебя люблю.       Хината резко вдыхает, но не от… не от испуга. А как будто бы больше от… облегчения, и это…       Неожиданно Ацуму толкают назад, и он так поражён, что путается в ногах, пока Хината не проталкивает его в дверной проём, а затем разворачивает и прижимает спиной к двери, и у Ацуму даже нет шанса осмотреться, где они оказались, потому что Хината утягивает его вниз и прижимается к его губам своими.       И словно не было всего этого времени. Ацуму ныряет в поцелуй, словно прыгает со скалы, и Хината идеально открывается для него; у него такие же мягкие губы, какими Ацуму их помнит, и такой же идеальный, такой же сладкий рот, и когда Ацуму наконец скользит языком внутрь, то это похоже на возвращение домой. То, как Хината цепляется за его плечи, идеально обхватывает его вокруг пояса и стонет, когда Ацуму притягивает его ближе, жадно и отчаянно ища руками большее… Это и есть дом.       — Глупый Ацуму-сан, — выдыхает Хината в губы Ацуму между жаркими, жадными поцелуями, от которых подгибаются колени. — Глупый, глупый… Спустя столько лет именно сейчас ты решил сказать мне, что любишь меня?       Ацуму слегка давится смехом, и это потрясающе, и он берёт лицо Хинаты в ладони и снова целует его.       — Как будто ты и так не знал.       — Но я не знал! — подчёркивает Хината. — Очень долго я понятия не имел, что ты на самом деле чувствуешь! Я знал, что ты заботишься обо мне, и я знал, что ты ужасно себя чувствуешь, из-за того что сделал мне больно. Но когда надо было понять, что правда, а что нет… Я не верил, что мыслю реалистично, я так сильно скучал по тебе, что сделал бы что угодно, чтобы у меня появилась причина снова пойти за тобой. Но потом я увидел тебя, в первый раз после того, как уехал, когда у нас были тренировки со сборной, и тогда я понял… — он делает глубокий вдох. — Только тогда я понял, что для тебя тоже всё по-настоящему. Что это не игра. Что ты чувствуешь то же самое.       Ацуму застывает на месте.       — Но это же… Это же было спустя несколько месяцев. Мы увиделись только спустя несколько месяцев после твоего отъезда.       Хината с грустью улыбается.       — Это были очень тяжёлые несколько месяцев.       Сожаление омрачает каждый его вздох.       — Господи. Мне так жаль. Я… Я не знаю, заслуживаю ли этого… Я знаю, что глупый и эгоистичный, жадный и грубый, но я люблю тебя, Сёё, и я буду говорить тебе это каждый день, если тебе это нужно. Если ты разрешишь мне быть с тобой. Если я могу…       — Да! — вскрикивает Хината. — Да, конечно, ты что, совсем дурак! Я тоже тебя люблю, разве я тебе не говорил?       Ацуму теряет дар речи.       — Но… я сделал тебе больно…       — Ты сделал мне больно, а потом отгородился! — с жаром говорит Хината. — Ты сделал мне больно, а потом наказал себя, и я не мог даже подобраться к тебе, потому что у тебя сразу было такое лицо… как будто тебе нестерпимо больно. Неужели ты не понимаешь, как тяжело мне было видеть тебя в таком состоянии? Я больше не мог с этим справляться, и я знал, что тебе так же тяжело. Но, когда я уехал, я нашёл время, чтобы снова взять себя в руки, а ты выглядел всё таким же разбитым каждый раз, когда мы оказывались в одной комнате, и как я мог продолжать любить тебя, если сам же тебя и ломал?       Ацуму смотрит на него, всё ещё не понимая.       — Ты говоришь… что всё это время…       — Ты всегда был мне нужен, Ацуму-сан. Я же много раз тебе говорил. Я думал, что это я тебе больше не нужен. Когда я уехал в Бразилию, ты даже не попытался со мной связаться. Мне приходилось узнавать, как ты, у Бокуто-сана.       — Я-я думал, что расстроил тебя, — заикается Ацуму. — Я думал, что ты не хотел, чтобы я с тобой связывался.       Хината опускается на пятки, снова становясь своего обычного роста, и только тогда Ацуму понимает, что всё это время он стоял на носках, — опускается и смотрит на Ацуму своими почти что пылающими глазами.       — Я ждал тебя целую вечность, но ты так и не… Мне казалось, что это значит, что ты отказался от меня. Мне было очень плохо, когда я уехал, а ты считал, что между нами уже ничего не спасти. От этого мне тоже было плохо, но я не мог тебя в этом винить, раз тебе казалось, что это я оставил тебя и уехал.       — Но так и было, — говорит Ацуму, в ответ на что Хината мотает головой с непоколебимым выражением лица.       — Я уехал, потому что нам нельзя было находиться рядом друг с другом с нашими незажившими ранами, это были нездоровые взаимоотношения. Я пытался сказать тебе об этом перед отъездом. Что я никогда не винил тебя за то, что ты мне лгал, и что я уезжаю только потому, что мне нужно успокоиться и отойти, а не сбежать. Но на Олимпийских играх, и каждый раз до этого, и даже каждый раз после… Ты выглядел печальным, и я стал думать, неужели ты теперь всегда такой? Или только когда я рядом?       У Ацуму перехватывает дыхание, но на этот раз не в хорошем смысле.       — И ты посчитал, что мне будет лучше без тебя?       — Я посчитал, что, может, тебе будет проще снова влюбиться, если это будет не тот человек, рядом с которым ты постоянно чувствуешь себя виноватым за то, что сделал больно.       Хината на мгновение опускает взгляд на футболку Ацуму, а затем заставляет себя снова посмотреть наверх, словно в доказательство того, что научился не отводить взгляд, когда ему больно.       — Я посчитал, что самым добрым поступком будет перестать быть живым напоминаем о всех твоих ошибках. Поэтому я решил тебя отпустить. И ты… ты мне позволил так сделать.       Взгляд его глаз чертовски печален, и это невыносимо. Ацуму ненавидит, когда становится причиной этой печали.       — Сёё-кун…       — Но теперь ты в России, хотя я думал, что ты никогда не уедешь из Японии, и первый раз после расставания ты рад меня видеть, и я…       Он наклоняется вперёд, в объятия Ацуму, и Ацуму сжимает его крепче, не желая отпускать.       — Это правда? Или это сон? Что ты здесь, в той же команде, снова будешь играть со мной?       — Это правда, — выдыхает Ацуму ему в волосы. — Я здесь, и я очень тебя люблю.       — Мы, наверное, уже совсем другие люди.       — Я знаю.       — Прошло уже очень много времени.       — И это я тоже знаю.       — Ты всё равно хочешь этого? Всё равно хочешь быть со мной?       Хината слегка отстраняется и смотрит на Ацуму своими большими прекрасными глазами, и Ацуму утягивает его в поцелуй, стремясь доказать свои намерения.       — Хочу, — шепчет он. — Больше всего на свете. Я никогда ничего так не хотел.