часть пятая
5 марта 2021 г., 13:35
Ацуму всегда ненавидел Токио во время крупных публичных мероприятий, но Летние олимпийские игры — это настоящее воплощение чудовищности.
Толпа омерзительна. Жара неумолима. Болельщики требовательны. Пресса не знает границ.
К счастью, Олимпийская деревня, где проживают все спортсмены, абсолютно отрезана от мира — и в этом было её очарование, несмотря на тот факт, что она выглядела как помпезное нагромождение обувных коробок, — поэтому, когда многие спортсмены строят планы на вылазку в город в свободное время, Ацуму готов зарыться и превратить это тесное место в своё логово.
К сожалению, какой-то дьявольский организатор решил, что раз они с Сакусой в одной команде, то будут не против поселиться в одной комнате. Что было бы приемлемо, если бы Сакуса до сих пор не ненавидел его до мозга костей.
— О нет, — говорит Хината, когда Ацуму жалуется ему, и пытается проявить сочувствие, даже когда крепко сжимает губы, чтобы скрыть улыбку. — Не всё так плохо, я уверен! Оми-сан иногда ворчит, но он правда отличный сосед.
Ацуму фыркает. Да, может быть, если бы Ацуму не разбил сердце его лучшему другу. Но они не говорят об этом, вместо этого Ацуму произносит:
— Серьёзно, никто больше на белом свете, кроме тебя, не назвал бы этого мистера Молчи Или Умри отличным соседом. Он одержим своим личным пространством даже больше, чем Кита-сан. Мне кажется, он сожжёт меня заживо просто за то, что я громко дышу.
— А ты дыши через нос, — машинально говорит Хината. — Это помогает.
Ацуму корчит гримасу.
— Ладно, это не та эмоциональная поддержка, которую я искал, но спасибо.
Хината смеётся, у Ацуму возникает желание поцеловать его, но об этом они тоже не говорят, поэтому он просто прикусывает язык и ждёт, пока Хината наполняет свою бутылку водой.
— Если тебя это правда беспокоит, мы можем поменяться. Меня поселили с Кагэямой, и мне всё равно, с кем из них жить, если что.
Соседство с Кагэямой звучит гораздо лучше, чем нахождение в четырёх стенах с тем, кто считает его худшим человеком на земле, но ещё больше Ацуму претит мысль о том, что Хината с Сакусой снова будут жить вместе. Он знает, что между ними никогда ничего не было, но ещё он знает, что даже после отъезда Хинаты они с Сакусой продолжали близко общаться, чего не было дозволено Ацуму, и, в сочетании с непроходящей ревностью к их непоколебимой дружбе, то, как сияет Хината всякий раз, когда снова видит Сакусу, в отличие от Ацуму, которому всегда достаётся слабая улыбка и вежливый кивок… В такие моменты Ацуму хочется впиться во что-нибудь ногтями.
Осведомлённость не ослабила его собственничество.
— Да не, и так нормально, — наконец говорит он. — Как-нибудь потерплю его кислый вид пару недель. А вы с Тобио-куном? Всё будет нормально, или нам придётся каждый час вас проверять, чтобы вы не досоревновались до смерти?
Хината смеётся — всё так же мило, но далеко не так ярко, как с другими.
— Только после того, как мы возьмём золото! А потом… Посмотрим, что потом!
Он закрывает бутылку и поворачивается.
— Пойду на пробежку. Ещё увидимся?
Ацуму хочет предложить пойти вместе, но он всегда ограничивает своё общение с Хинатой вне волейбольной площадки пятью минутами в день, поэтому заставляет себя улыбнуться и прислоняется к стене.
— Конечно. Увидимся позже, Сёё-кун.
Вот и всё.
Вот такие теперь между ними отношения — дружеские. Ну или, по крайней мере, поверхностно дружеские, когда два человека любезны друг с другом, но никогда не говорят о чём-то серьёзном.
Поначалу всё было иначе. Поначалу у Ацуму никак не получалось скрыть тоску, которая появлялась на его лице, а Хината не смотрел ему в глаза, даже когда они говорили напрямую друг с другом.
Но они оба в составе сборной, поэтому Хинате пришлось приехать на тренировочные сборы и показательные игры, которые проходили во время подготовки к Олимпийским играм, и избегать друг друга вечно они не могли, особенно учитывая тот факт, что Хината наотрез отказывался рассказывать, что между ними произошло, а значит, никто бы не понял, почему между ними такие напряжённые отношения.
Поэтому со временем, не видя необходимости обсуждать это, они просто сошлись на стандартной вежливости. Хината больше не выглядел так, словно вот-вот расплачется, всякий раз, когда Ацуму оказывался рядом, а Ацуму научился держаться на почтительном расстоянии, несмотря на то что каждая клетка его тела буквально молила подойти ближе. Вероятно, Ацуму раздвигает границы сверх меры, разыскивая Хинату в те моменты, когда этого делать не стоит, но всё в порядке. Он в порядке.
Прошёл почти год. Теперь должно быть уже легче не хотеть, чтобы он был рядом. Не скучать по нему.
Не легче.
— Ты как, нормально, Цум-Цум? — спрашивает Бокуто за ужином, обеспокоенно глядя на него, когда Ацуму старается не смотреть на Хинату всякий раз, как тот искренне смеётся в ответ на реплики, принадлежащие кому-то за другим столом.
Этот смех так отличается от того неубедительного его подобия, которое досталось Ацуму сегодня утром.
Он широко улыбается пластмассовой улыбкой.
— А почему нет?
***
— Да ладно, — говорит Хакуба. — Хината точно переспал с самым большим количеством человек, это сто процентов. Ацуму замирает каждой клеткой тела. Он собирался зайти в кухню, чтобы взять чего-нибудь пожевать на ночь, когда услышал оттуда голоса несмотря на поздний час. Он хочет уйти. Ему нужно уйти. Он не уходит. — Я бы не удивился, — фыркает Яку. — Я бы поверил, — соглашается Кагэяма. — П-Перестаньте! Это совсем не так! Голос Хинаты звучит до очаровательного взволнованно, и все начинают смеяться, ворковать и поддразнивать его — такой он милый. Хината всегда нервничает, когда разговор заходит о его сексуальной жизни — не потому, что он её стесняется, хотя так и есть, а потому, что он свято верит в неприкосновенность чужой личной жизни и не хочет проявлять неуважение к тем людям, с которыми был, обсуждая их с кем-то. — Ну то есть для начала ты, — говорит Хакуба, и Ацуму не знает, рад ли он или расстроен, что не видит, на кого тот указывает. — Потом, конечно же, Хякудзава, который до сих пор смотрит на тебя так, словно у тебя из задницы торчит радуга… — Господи, нет, мы не будем перечислять всех, с кем я спал! — И ещё у вас было что-то с Мией? Я вроде как слышал, что там всё было серьёзно, потому что до этого ты никого не выделял. Повисает молчание, которое нарушает вынужденный смех Хинаты, тот самый, которым он смеётся, когда ему больно, но он слишком хороший, чтобы открыто это показать. — Да, было такое! Но теперь мы просто друзья. Кагэяма фыркает. — Ты со всеми дружишь. — Потому что все замечательные! — говорит Хината. — Даже ты, Грубияма, когда не ведёшь себя как засранец. — Ну спасибо. — Но в любом случае всё не так, Усидзима-сан точно спал с большим количеством людей в команде, чем я! Из-за угла Ацуму почти видит, как Усидзима пожимает плечами. — Все просто постоянно просят меня их оттрахать. Ну и пусть. Я не против. Комната взрывается смехом, и Ацуму использует момент, чтобы сбежать. Он не останавливается, пока не добирается до своей комнаты, хлопает дверью и прижимается к ней спиной, тяжело дыша. Всё болит. Он не может думать. Он хочет, чтобы Хината обнял его, чтобы провёл рукой по шее, чтобы ласково зарылся пальцами в волосы, чтобы сказал, что всё будет хорошо, что это пройдёт, но Хинаты здесь нет и никогда больше не будет, и Ацуму кажется, словно весь мир обрушивается на него, и он не знает, существует ли вообще свет в конце этого туннеля. Сакуса поднимает взгляд от ноутбука с таким видом, будто бы собирается разрубить Ацуму на части за то, что он такой шумный, но, посмотрев ему в лицо, замирает. Он мгновенно садится, стягивая наушники на шею. — Что такое? Что случилось? Ацуму мотает головой. Прижимает руку к груди. Пытается досчитать до десяти. Медленнее, он слышит в голове голос Осаму, который ругает его. Ты не слышал, что сказал врач? Ничего не получится, если ты полностью не сосредоточишься. Считай на каждые три шага. Он начинает сначала. И ещё раз. К тому моменту, как он заканчивает, дыхание немного приходит в норму, хотя сердце по-прежнему колотится. Он делает вид, что у него сухие глаза. — Я сейчас снова буду смотреть последнюю игру Аргентины, — неожиданно говорит Сакуса. — Если сможешь не раздражать меня пару часов, можешь посмотреть со мной. Это оливковая ветвь. Сакуса редко предлагает её кому-то, не говоря уже о человеке, на которого до сих пор злится. — Давай, — голос Ацуму звучит надломленно. Спасибо. — Было бы неплохо.***
Когда Ацуму идёт на кухню поздним вечером на следующий день, он убеждается, что там больше никого не будет. К сожалению, боги либо ненавидят его, либо предпринимают ужасающую попытку извиниться, потому что на кухне оказывается один Хината, наполняющий электрический чайник водой. Он поднимает взгляд, когда входит Ацуму, и на его лице мелькает какое-то нечитаемое выражение, прежде чем появляется лёгкая улыбка, добрая, но отстранённая. — Привет, Ацуму-сан. Я не знал, что ты не спишь. Ацуму немного мешкает у двери, но затем принимает решение и переступает порог. — Куда более важный вопрос, почему ты сам до сих пор не спишь. Серьёзно, разве у тебя система не устроена так, что в какое-то время ты просто автоматически отключаешься? Хината смеётся, и Ацуму моментально наполняет то самое тепло, которое он ощущает, когда удаётся рассмешить Хинату, и он ненавидит себя за это ещё больше. — Ну, часовые пояса, к сожалению, — кривая улыбка. — Мои внутренние часы обычно настолько привыкают, что я не сразу могу перестроиться, когда приезжаю в Японию. У меня почти никогда не получается полностью привыкнуть, а потом уже пора возвращаться. «Приезжаю» — потому что Хината здесь только из-за Игр, а затем он возвращается в Бразилию, между ними целых тринадцать часовых поясов. — Отстой, — говорит Ацуму, как какой-то дурак. Хината всё равно улыбается. — Будешь чай? Пока вода закипает, они по большей части молчат. Первые несколько секунд Хината готовит им чай — ромашковый для себя и медовый с лимоном для Ацуму, даже не спрашивая, — а затем прислоняется к столешнице и слегка запрокидывает голову, закрывая глаза и устало вздыхая. Ацуму эгоистично пользуется этой возможностью, чтобы изучить его профиль, подмечая острые линии подбородка и очаровательный изгиб ресниц над гладкой смуглой кожей щёк. Он так красив сейчас. Он чертовски красив всегда. И от этого что-то внизу живота начинает гореть, что-то такое, что он позволяет себе ощущать только изредка, когда опускается до того, чтобы получить разрядку с воспоминаниями о Хинате. Это было так давно, и все в Деревне спят с кем-то, и Ацуму хочет… Хината поворачивается, чтобы налить воду. Ацуму даже не заметил, как чайник закипел. Пододвинув одну из кружек Ацуму, Хината колеблется. — Ацуму-сан, всё нормально? — А? — У тебя такой вид… — он замолкает, слегка покусывая нижнюю губу, и взгляд Ацуму мгновенно оказывается прикован к его рту. — Просто хотел спросить, всё ли нормально, — заканчивает Хината. Милый, добрый Хината, который всегда за всеми приглядывает. Всегда заботится обо всех, кроме себя самого. От этого Ацуму хочется плакать. Несмотря на то, что это была его вина, у Ацуму были «Шакалы», которые поддерживали его после отъезда Хинаты. У него были брат, бабушка. Они все знали и все были рядом, вне зависимости от того, заслуживал он этого или нет. У Хинаты же… Кто у него был? В Бразилии у него не было ни друзей, ни семьи, и Ацуму уверен, что Хината никому не рассказывал, что между ними случилось, потому что Ацуму больше не получал никаких угроз. Что же осталось у Хинаты? Полтора года притворства, что он в порядке, и никого, с кем бы об этом можно поговорить? Знал ли кто-то из его новой команды о том, что он носит в себе разбитое сердце? Или они просто думали, что этот человек грустный просто сам по себе? — А у тебя всё нормально? — спрашивает Ацуму, в отчаянии надеясь, что ответ Хинаты окажется лучше, чем его собственный. Хината выглядит удивлённым. — У меня… — начинает он, а затем словно вспоминает, с кем разговаривает. — Мне лучше, — говорит он с доброй улыбкой. — Правда. Честное слово, Ацуму-сан, тебе больше не надо за меня переживать. Я всегда буду за тебя переживать. Не получив ответа, Хината кивает и собирается уходить. — Мне пора, нам завтра рано вставать, так что выспись, хорошо? Ты тоже, думает он. Ацуму стоит там ещё долгое время после ухода Хинаты. Когда он отпивает чай, тот уже холодный.***
Олимпийские игры заканчиваются, и на этот раз Ацуму едет в аэропорт, чтобы проводить Хинату, вместе с ещё парой друзей и старыми товарищами по команде. — Честное слово, охренеть как странно видеть твоё лицо на своём кухонном столе каждое утро, — говорит Мэйан. — В следующий раз выбери, пожалуйста, контракт, по которому ты не окажешься на упаковке сухих завтраков. Ну или по крайней мере тех, которые любит мой сын. Инунаки улыбается. — Хината не виноват, что твой сын любит его больше, чем родного отца. Мэйан сверкает взглядом. — Какой из тебя крёстный? Понижаю тебя до надоедливого дяди. — Ты так говоришь просто потому, что меня он тоже любит больше. Ацуму ждёт, пока остальные попрощаются с Хинатой, чуть поодаль, и, когда наконец наступает его очередь, они все немного отходят в сторону. Это настолько же любезно, насколько ужасно, потому что, даже когда они с Хинатой наедине, у Ацуму всё ещё остаются сотни вещей, которые ему не дозволено говорить. Хината заговаривает первым, когда понимает, что Ацуму борется с собой. — Было очень здорово снова с тобой играть, Ацуму-сан! Я скучал по твоим крутым пасам. Ты никогда меня не подводишь, когда мы вместе играем, никогда! Неудивительно, что мы выиграли. Ацуму корчит лицо. — Я выходил реже, чем Тобио-кун, — ворчит он, но Хината в ответ мотает головой. — Так просто получилось, он не лучше, чем ты! Вы оба замечательные по-своему, и даже слышать не хочу, что это не так! — Не надо мне так льстить, — шутит Ацуму, чтобы спрятать невыносимое тепло в груди. — Я и так задираю нос. — И вполне заслуженно, — твёрдо говорит Хината. — Просто не раздражай никого этим. Это вызывает у него лёгкий смешок, но и тот быстро исчезает, когда они на мгновение пересекаются взглядами, и ни один из них не знает, что сказать. Хината уезжает обратно в Бразилию, и Ацуму должен быть счастлив за него, но знает, что если попытается пожелать ему удачи или сказать, что болеет за него, то с языка сорвётся только одно: останься. По громкоговорителю объявляют номер частного рейса, и Хината вздрагивает от неожиданности и снова проверяет телефон, просто на всякий случай. Плечи немного поникают, но он натягивает очередную улыбку, поднимая глаза, чтобы встретиться с дрожащим взглядом Ацуму. — Это мой. Я пойду, наверное… — Хината выглядит немного задумчиво. — Береги себя, хорошо? Он начинает разворачивается, уже делает пару шагов, но Ацуму бросается вперёд и хватает его за запястье, несмотря на все те ужасные правила касательно прикосновений, и это электрический разряд, это пламя огня, и это адски больно, но ему даже не хочется, чтобы это прекратилось. — Подожди! Мне… — он замолкает, колеблется. — Мне… мне… — Ацуму-сан? — Мне… очень жаль, Сёё, — наконец говорит он и сглатывает так, словно ему стоит нечеловеческих усилий не заплакать. — Мне правда очень жаль. Улыбка Хинаты грустная и слишком красивая, и Ацуму знает, что этот момент врежется ему в память на всю оставшуюся жизнь. — Мне тоже, Ацуму-сан. Мне тоже.
