Походу, мы мертвы

      Всё на свете имеет тенденцию заканчиваться, будь то старые каменные здания, растения, даже эти чёртовы железки и бутылки. Может, единственное исключение, имеющая вечность — это сама Вечность, тягучая, медленная, скучающая. И никто не знает как она там: как поживает, как дела, как успехи, есть ли хобби. Потому что все спешат. Спешат прожить свою жалкую мизерную жизнь в разной степени ебанутости. И всем полностью на неё плевать.       Всё на свете имеет тенденцию закончить своё существование, и многое живое оставляет после себя напоминание о том, что они были, что тоже жили, как все. Но даже так, труп всё равно разлагается в гниль, эту гниль впитывают в себя растения, поедаемые животными, которые в свою очередь становятся жертвами более высоких по рангу.       Летние тёплые деньки, свежий лёгкий ветерок тоже предпочли собрать свои манатки и уехать восвояси. Это стало заметно с первыми снежинками, минусовой температурой, паром из зо рта, а после вообще громкой метелью, поэтому Берту пришлось самостоятельно убрать крыльцо от толстого слоя снега, пока Чарльз пытался как-то очистить крышу. — Ну, блин, Чарли. Я не хочу, чтобы мне на голову упал какой-то огромный снеговик(или что ты там хочешь сделать) и раздавила меня. — Это не... — Чарли-и-и-и... — Ладно, ну ла-а-адно.       Попытка уговорить бывшего связиста слепить что-нибудь на крыше — удачно провалилась. Невозможно было сопротивляться строгому бертовскому голосу, особенно, когда тот опасно тянул последнюю букву — знамение пиздюлей. Если Берт не мог победить Чарльза один на один в реальном бою на кулаках или в мерке сил, то мог всю ночь заставить поиграть в какой-нибудь файтинг и драть всю дурь из персонажа Чарльза — вот настоящее моральное наказание, где с прогрессивной скоростью теряются последние клетки мозга и нервы.       Блондин противно хихикнул, стоя по колено в снегу на крыше, набрал полную горстку на лопате... — Почему ты смеёшься? Ты оп... ...и кинул в бывшего связиста, когда тот высунул свою голову из-под навеса крыльца, чтобы взглянуть, не натворил ли его друг всякого.       Заснеженная поляна наполнилась звонким смехом, потом громкими нецензурными ругательствами, из-за чего смех стал ещё громче. С неба медленно падали снежные хлопья на красные, являющиеся полным контрастом местной природы, всё ещё не увядшие цветы. Удивительно, что растения, деревья и даже чёртова качель-скамейка остались невредимыми, будто ужасная метель сжалился над ними и решил оставить их хлипкие хрупкие формы нетронутыми.       Чарльз давно не смеялся, искренне и ярко. И Берт очень рад, что у того снова весёлое, хорошое настроение, не как раньше — до первого снега, до метели, до вьюжных воющих сильных ветров, скрипов ставней и грохота веток об окна. Словно блондина подменили, вернули его первоначальный вид, ещё со времён, когда они только-только появились здесь: большая зубастая улыбка, ямочки на щеках, яркий румянец. Когда Берт спросил про резкую смену настроения, то Чарльз просто пожал плечами и ответил, что, возможно, снег дал ему почувствовать ностальгию, заставил ощутить себя чуточку живым.       Всё на свете имеет свой конец — лицо Чарльза изменилось, смех стих, оставляя поляну застыть в тишине, а отголостки постепенно исчезать среди снежинок, когда его взгляд автоматически поймал тёмный, почти чёрн... Нет. Обычный хвойный лес, с засохшими ветками и кустами, в которых всё ещё маячили синие ягоды, а иголки лиственниц и сосен нежно колыхались под дуновением лёгкого ветерка. Внутри леса можно было увидеть поляны, бугорки, но самыми заметными были царапины от клыков и когтей, будто символы и знаки, понятные только тем, кто их оставил. Парень не смог пошевельнуться, немо открывая и закрывая рот — к его удивлению не было предела! Как так-то?       Берт отлично разделил его мнение, но в отличие от опасливого блондина, у него в глазах горел интерес и желание раскрыть тайну, как детектив, тенью склонившийся над трупом окровавленной шлюхи. —...посмотрим поближе? — О бля, чувак. Ладно.       Они оба знали, что сделали ошибку, но было слишком плевать — уже давно нет в них того человеческого страха. Они жили с всякого рода хернёй бок о бок, слишком много произошло. Вся паранойя, все панические атаки просто улетели в тартарары. Оба стали намного ближе к схожести с ходячим трупом: давно мёртвые, непонятно где бредущие по местности в поисках чего-нибудь, усталые и с вечными непрекращающимися кошмарами. Но недавно Берту приснился прекрасный сон. Но вот после пробуждения, сон тянул сердце вниз, сжимал до боли, побудил нескольким слезинкам течь по бледной холодной щеке вниз, обжигая кожу теплотой — он понимал, что этого никогда не случится.

***

      Лес всегда казался неземным, каким-то отстранённым от всей суматохи, происходящей на поляне. Лес казался не лесом, наоборот — чёрной густой склизкой массой из веток и игл. Казался непроходимой джунглей, лабиринтом, где нет выхода, только вход. Сейчас же дела обстояли по-другому. По-другому же можно было оценить ситуацию. Четырёхметровые массивные стволы скрывали яркие полянки, где красиво падал свет на зелёный мох; двухметровые толстые ветки таили дупла, тени птиц и ланей; верхушки деревьев скрывали далёкий горизонт неба. Маленький недорай показался не таким уж и маленьким.       Оба не понимали, что произошло, что стало с этим эпицентром паранои, сгустком безжизненности и причиной кошмаров? И упираясь об древесину ближайшей лиственницы, стали наблюдать и думать, зайти ли туда? Стоит рискнуть или оставить всё как есть, не тревожа нетронутый огромный лес. А вдруг там есть причудливые животные, вдруг есть фантазийные растения, вдруг есть другие, такие же как они — мёртвые, попавшие в этот маленький недорай? Чарльз смотрел с надеждой, рвением пойти внутрь и изучить там всё, но, опять же, не мог сопротивляться строгому бертовскому голосу. Особенно не мог после инцидента с озером, аналогично этой: если полезет, то опять случится какая-то хрень или может вообще умрёт, исчезнет, испепелится, оставив Берта совсем одного, оставив гнить и чахнуть в вечных кошмарах. Он этого категорически не хотел. — Удивительно... — Да... — Пошли. Мне кажется нам не рады.       Под ногами захрустел снег в доказательство того, что эти двое ушли дальше валять дурака, хватаясь за последние черты человечности, чтобы они всё ещё называли себя людьми, гордо выпячив грудь. Поляна вновь наполнилась смешками, громкими разговорами, ещё более громким хрустом снега — началась снежная война.       Так же всё имеет тенденцию возвращаться, неважно как и куда. Скоро парни обратно войдут в дом, отогреть промокшую одежду, и их пустующие кровати вновь наполнятся теплом, одеяла радостно примут их мёрзлые тела в свои объятия, а кошмары, подобно собачке, будут вилять хвостом рядом с ними; на ночном небосводе между серыми облаками снова покажется тусклая Луна; через месяцы вновь растает снег, вновь придёт весна, вновь заблагоухают цветы.       А лес вновь станет тёмным, почти чёрным, скрывая от обитателей маленькой поляны реальные границы недорая. Как прежде — безжизненной, на первый взгляд, густой массой из веток и иголок огромных сосен и лиственниц. На первый взгляд. На самом деле, если прислушаться, то можно уловить резкие свистящие, но тихие, сливающиеся с посторонним шумом, звуки: шелест веток скрывал дикие тихие хаотичные шаги, вой ветра маскировал скулёж и рычания, а огромная тень четырёхметровых хвойных дерьевьев — чёрную-чёрную шерсть.       В этом лесу бушевала жизнь, в ней творился хаос и куражилось безумие. И виной всему были звери. Звери чёрные, огромные, почти с размером дерево, с маленькими глазищами, пристально наблюдающие в окна хижинки. Их быстрый бег, их страстные танцы, сумасшедшие пляски вокруг поляны, делало лес густым, непроходимым и безжизненным. Они пели тихо, но эти песни не сулили ничего хорошего, лишь страх, огромный страх. Страх перед настоящим, страх в отсутствии прошлого и страх смертельного будущего.       Всё имеет тенденцию снова появиться. И парни могут спокойно вздохнуть, пока эти звери на спячке. Ведь это временное избавление от чувства вечного страха, паники и ужаса.