Тебе нравится Мянь-Мянь?

— Лань Чжань, Лань Чжань! А тебе нравится…. Лань Ванцзи замер и машинально схватился за ленту на запястье, как бывало всякий раз, когда кто-либо спрашивал о любых его предпочтениях. Ещё будучи совсем ребёнком, прочтя в энциклопедии о связи с истинным, он уяснил, что метка может оказаться совершенно любой. Это может быть одно слово или целое предложение — всё, что угодно. До настоящего времени до конца так и не было известно, почему родные души узнают друг друга именно в диалоге и с чем связано его содержание. Безумных теорий и красивых легенд была целая масса, но одно оставалось неизменным: человек не просто должен услышать то, что написано у него на руке, но и ответить именно то, что написано у его соулмейта. Теперь, когда большинство людей не прятало своих меток, можно было просто прочесть фразы друг друга, хотя поговаривали, что в неестественных условиях связь устанавливается не всегда, но вот раньше, когда метка считалась исключительно сокровенной, бывали случаи, что люди влюблялись и жили вместе по нескольку лет, прежде чем умудрялись обменяться теми самыми репликами. В этой же энциклопедии был список самых красивых фраз, которыми обменивались родные души. У кого-то это были прекрасные слова любви, у кого-то мудрые мысли, смелые пожелания или даже стихи! Маленький Ванцзи аккуратно переписывал понравившиеся в тетрадь и гадал, что же проявится на его руке, искренне веря, что его соулмейт скажет ему самые нежные слова на свете. Своего шестнадцатого дня рождения он ожидал с замиранием сердца, но когда открыл глаза по утру, не сумел сдержать разочарованного вздоха. «А тебе нравится…». Всё. Больше ничего не было. А тебе нравится? Что? Что ему должно было нравиться, и как следует на это среагировать? — Тебе нравятся пони? — между тем спросил Вэй Ин, облокачиваясь на его парту. — Пони? — переспросил Лань Ванцзи. — Да, пони! Смотри, какие милые! Очаровательно улыбнувшись, Вэй Ин ткнул своим смартфоном Лань Ванцзи в лицо. На экране была открыта картинка с пони. Что за вздор?! — Нет, — ответил Лань Ванцзи, демонстративно отворачиваясь. — Почему? А кто тебе нравится? Тебе нравятся кошки? — Нет. — А собаки? — Нет. — А попугайчики? — Нет. — Может, тебе нравятся хомячки? Крысы? Змеи? Львы? Черепашки? Морские свинки? Рыбки? Орангутанги? Утконосы? Когда Лань Ванцзи отверг и утконосов, Вэй Ин внезапно оскорбился. Это ведь млекопитающее-рептилия! Единственное и неповторимое создание в своем роде. У него есть шпоры и яд, а ещё развитая электрорецепция. — И раздвоенный пенис, — закончил свою мысль Вэй Ин. — Представляешь, Лань Чжань! Раздвоенный пенис! После этого хохочущего на все «Облачные Глубины» Вэй Ина утащил его брат, обозвав предварительно болваном и бесстыдником. — А что я такого сказал? — возмущался упирающийся Вэй Ин. — Это не я придумал, а научный факт. Ты бы это знал, если бы усерднее учил биологию, а не подался вдруг в каллиографы. — Каллиграфы, — поправил Цзян Чэн. Лань Ванцзи потёр уши. Горячие. *** В глазах Лань Сичэня, когда он рассказывает о мифических животных, легендах, сказаниях и поверьях разных народов мира — целая вселенная. А если он замолкает, чтобы дать время записать основные моменты лекции, его губы всё равно остаются слегка приоткрытыми, словно для поцелуя. У Цзян Чэна от этого неизменно зудит кожа и учащается пульс. Если это какое-то хитровыебанное испытание, то он скоро его провалит. Сил давно не осталось, и он держится на чистом упрямстве. «Облачные глубины» уже высосали из него все соки, а между тем прошло всего две недели. Две недели, во время которых Цзян Чэн почти не ел, потому что поначалу его мутило от присутствия Лань Сичэня рядом, а потом, когда их кураторы вернулись к собственной учёбе и появлялись только по вечерам и на дополнительных занятиях, аппетита не было из-за усталости, тоски и какой-то безнадёжности. — А-Чэн, если ты сейчас не вырубишь лампу, то я её расколю о твою голову! Дай, блин, поспать, зубрилка долбаная, — прошипел Вэй Ин, заворачиваясь в кокон из одеяла. — Ну, в отличие от некоторых, кому-то всё еще приходится делать домашнюю работу! — прорычал Цзян Чэн и вновь вернулся к началу страницы в учебнике МХК, потому что где-то на моменте описания Гименея и их с Аполлоном любви вспомнил про то, с каким чувством рассказывал эту историю Лань Сичэнь. — Вам даже на дополнительных занятиях домашку задают? — удивился Вэй Ин, слегка смягчившись. Нет, не задают, но иногда Лань Сичэнь просит кого-нибудь рассказать, что было на прошлой лекции, и Цзян Чэну совсем не хотелось бы его разочаровать. Потому что в случае с мировой художественной культурой он хотя бы может вызубрить параграф, а вот что делать с каллиграфией, он не знал, но давалась ему она откровенно плохо. — Просто заткнись и спи, — проворчал Цзян Чэн, прикидывая в уме, сколько же часов ему самому удастся поспать сегодня. Получалось не шибко много. У него ещё обычная домашка не доделана. — Я бы с радостью, но твоя лампа мне мешает! — А мне — твой противный голос! — Умолкните оба! — прошипел Не Хуайсан где-то из-под подушки. — Просто умолкните! — Если не будешь спать и есть, то скоро загнёшься, А-Чэн, — проигнорировал стенания друга Вэй Ин. — И Лань Сичэню некого будет обзывать истеричкой. Он и так не назовёт, потому что спокойнее и терпеливее человека Цзян Чэн в жизни не встречал. Вчера, выводя очередной кривой крючок, горе-каллиграф окончательно потерял терпенье и в порыве бешенства, помноженное на недосып, чувство никчёмности и перманентную тошноту, сбросил всё со стола на пол, залив тушью весь пол в кабинете Лань Сичэня. Тот на это лишь вопросительно приподнял бровь, закусил губу и вздохнул. Все остальные учащиеся замерли в ужасе, как и сам Цзян Чэн. — А я наивно считал, что каллиграфия успокаивает, — сказал Лань Сичэнь после нескольких секунд молчания. — Что случилось, А-Чэн? Цзян Чэн забормотал извинения и обещания, что всё отмоет, даже если придётся сделать это собственной зубной щёткой, на что Лань Сичэнь лишь рассмеялся. — Здесь очень хороший пол, А-Чэн, потому что ты не первый, у кого падает тушь. И у меня есть специальные средства. Зубная щётка не понадобится. Вон в том шкафу ты найдёшь всё необходимое. Самая нижняя полка. Думаю, на сегодня мы закончим. Отдохните все хорошенько за выходные. Все засобирались, и Лань Сичэнь, кажется, хотел сказать что-то ещё, но подоспевший на помощь Цзян Чэну Не Хуайсан, кажется, не позволил. Или Цзян Чэну показалось. В конце концов, что ещё такого мог сказать ему Лань Сичэнь? О боги мировой художественной культуры! Да он и в правду истеричка! — Ты действительно думаешь, что Лань Сичэнь твой соулмейт? — пропищал Не Хуайсан из-под подушки. — Вряд ли, — прохрипел Цзян Чэн, захлопнув книгу. — Он слишком хорош для меня. Для кого угодно слишком хорош. Слишком хорош для всего этого блёклого, по сравнению с его улыбкой, мира. Но Цзян Чэн станет лучше. Он выучится каллиграфии, вызубрит МХК и всё, что только можно. Однажды, он станет успешным и умным и тогда докажет Лань Сичэню, что его любви хватит на них двоих, хватит, чтобы компенсировать отсутствие истинной связи. Если к тому моменту, конечно, Лань Сичэнь уже не встретит своего истинного. О, его предначертанный вероятно будет очень особенным человеком. Кишки связало в тугой узел. Цзян Чэн, сглатывая комок в горле, вновь открыл книгу. Пока время ещё есть, он должен хотя бы попытаться. *** — А-Чэн, можно тебя на пару слов? Цзян Чэн замер, мгновенно побледнев. Вэй Ин, шагающий рядом, бросил на него обеспокоенный взгляд, но, бегло поздоровавшись с Лань Сичэнем, всё же ушёл вперёд, вслед за потоком других учеников, торопящихся на занятия. — Давай отойдём с дороги. Лань Сичэнь взял его за руку (!) и потянул в сторону. Переставляя ватные ноги, словно телёнок на привязи, Цзян Чэн едва вспоминал, что необходимо дышать. — Ч-что… ч-что с-случилось? — пробормотал Цзян Чэн, упираясь взглядом в собственные кеды. — Это я хотел спросить у тебя. Слушай, я понимаю, что не очень тебе нравлюсь, но… Что? То есть: ЧТО? Нет. ЧТО, БЛЯДЬ? — … я твой куратор, и даже дело не в этом, — между тем продолжал Лань Сичэнь, кажется, не заметив изумления на чужом лице. — Я просто волнуюсь, потому что с каждым днём ты выглядишь всё хуже и хуже. Ванцзи говорит, что ты почти не ешь. Если дело в еде, то… можно что-то придумать. Мы не поощряем, если учащиеся хранят еду в комнатах, но… я пойму, если, допустим, мама тебе что-то пришлёт… — Я не… эм. Я… ох, — да что он, мать твою, несёт! — Я в порядке. Правда. Почему Лань Сичэнь думает, что не нравится Цзян Чэну? О, господи, как вообще так получилось? И он беспокоится. То есть, беспокоится? — Послушай, А-Чэн, — произнёс Лань Сичэнь мягко, когда тот всё-таки осмелился поднять на него затравленный взгляд. — Если у тебя что-то случилось, то всё можно решить. Ты можешь поделиться со мной… а если не хочешь со мной… то можно с Мэн Яо или дядей. Тебя никто не осудит, обещаю. Ну же, скажи мне, что у тебя произошло? Ты произошёл. Ты. Цзян Чэн едва не всхлипнул и заблеял что-то нечленораздельное, но, кажется, Лань Сичэнь уловил в этом блеянии какой-то смысл. — Я могу помочь тебе с учёбой, — сказал он и внезапно принялся расправлять складки на рубашке Цзян Чэна каким-то неосознанным жестом. Тепло его пальцев ощущалось даже через ткань, отчего мозг разжижился, и слова, слетающие с этих дьявольски манящих губ, окончательно потеряли смысл. Внезапно до Лань Сичэня будто бы дошло, что гладить одного из учеников по груди и плечам посреди фойе — это как-то не слишком правильно, и он убрал руку. — Когда я учился здесь, то тоже пытался всё успеть, но ничего не получалось, — снова заговорил Лань Сичэнь. — Тогда я начал надиктовывать всё, что нужно запомнить на диктофон, и переслушивал, занимаясь чем-то расслабляющим — рисованием или спортом. Хочешь, скину тебе записи? — Хочу, — прошептал Цзян Чэн завороженно. — Очень хочу… — Вот и отлично, — улыбнулся Лань Сичэнь, и Цзян Чэн почувствовал, как и его собственные губы растягиваются в придурковатой улыбке. — Тогда сегодня вечером заходи ко мне в кабинет, я скину тебе записи и… Он что-то говорил и говорил, а Цзян Чэн бездумно кивал, понятия не имея, на что соглашается. Они увидятся вечером? Разве что-то остальное имеет значение?