Сердце Дракона

      Впереди замаячили крупные зубцы стен Северной крепости, выводя Атэльрика из отрешенного состояния, в котором он пребывал с самого начала пути. Груз мыслей, подобно каменной крошке в горах, посыпался с плеч. Дышать стало легче. Атэльрик никогда бы не подумал, что возвращение в родные края будет таким желанным. Оглядываясь по сторонам, он вдруг с удивлением отметил, что их с Сидриком всего двое. На его вопросительный взгляд молодой оруженосец лишь насмешливо скривился:       — Ааа. Эти. Так они нас бросили у переправы и вернулись обратно к лорду. Чтоб их волки задрали. Защитники! — Мальчишка зло сплюнул и тут же испуганно посмотрел на господина. За время их путешествия он уже привык, что тот безучастен ко всему происходящему: что поставь, то и ест, куда посади, там и останется, словно тело его движется на север, а душа застыла. Поначалу пустой, безжизненный взгляд серых глаз пугал оруженосца, но вскоре он сообразил, что это даже удобно. Не кричит. Ничего не требует. На отвратительную погоду не сетует. Только кутается плотнее в свой плащ.       Комнат в постоялых дворах они не снимали. Спали вповалку, где придется. Сидрик понимал, что это не от бедности, просто господину было все-ра-вно. Ну, а Сидрику и подавно. Крыша есть, и ладно. Охрана, выделенная лордом Вайердом, сбежала (именно сбежала!) у переплавы, когда стало понятно, что лед до конца не встал, а мост, обрушившийся в конце осени, так и не починили. Хотя… быть может, они не должны были с ними ехать дальше. Быть может, их задача была просто выдворить юного господина из лена лорда Аргонского. Волки их задери!       А вообще, волки — это истинный бич северных краев. Сколько они скота уже за эту зиму подрали. А людей-то сколько. По деревням такой вой людской стоял. А ночами им вторил волчий. Оох. Сидрик уж и не чаял живым добраться до крепости господина. А вот поди ж ты — Верховный миловал. Ни одного не встретили.       Атэльрик слегка изумленно приподнял бровь: раньше он не замечал подобной эмоциональности за оруженосцем, но и слова не сказал. Только медленно вдохнул, чувствуя, как морозный воздух приятно обжигает горло и освежает голову. Зимнее солнце высоко сияло в небе. Чистом и голубом, как глаза его сестры. Атэль усмехнулся своим мыслям и пришпорил коня.       Марьям встретила его с распростёртыми объятиями, словно не служанка она была ему, а мать. Её не смущало даже то, что сама она была на год младше своего господина. Упираясь кулаком в ноющую поясницу, молодая женщина шуршала юбкой, собирая на стол. Свежие ячменные булочки с медом, жареная курица, квашенная с яблоками капуста, каша.       — Сейчас еще гуся зажарим, — деловито сообщила она, выставляя миски перед Атэльриком, старательно не замечая потерянного взгляда молодого господина. И только тогда, когда в уголках серых глаз блеснули предательские слезы, она, поддерживая непомерно большой для ее маленького роста живот, присела рядом. Её горячие ладони накрыли его холодные, мелко дрожащие руки. — Ты вернулся домой. Что бы ни случилось там, здесь ты господин. Закон и Верховный. Здесь молятся на тебя! — Марьям с благоговейной признательностью и заботой смотрела в печальные глаза цвета серебра. Она не знала, да и знать не хотела, что стряслось в замке её прежних хозяев. Не ее ума это было дело, но здесь, в Северной Крепости, любой, кто обидит хозяина, узнает, почем фунт лиха.       Ребенок внутри толкнулся, заставив Марьям громко охнуть.       — На свет просится, — неловко рассмеялась она, болезненно сморщившись.       Роды начались ночью. Марьям проснулась от сырости под собой и сильнейших схваток. Старая повитуха из ближайшей деревни, привезенная Гардом и Тивом еще пару дней назад, со знанием дела осмотрела Марьям и приказала принести чистых тряпок горячей воды со словами: "Плохо. Знать, погода портится".       Что она имела в виду, стало понятно спустя несколько дней, а пока Марьям мучилась в попытках разродиться. К вечеру стены замка огласил звонкий плач крупного пухлощекого малыша. Пока женщины купали и пеленали младенца, Тив трясущейся рукой забрал у бессовестно счастливого, пьяного, рыдающего Гарда бутыль с вином и отхлебнул из горла.       — Она просто повелительница всех повитух! — Он с уважением покосился на закрытую дверь спальни, вытер рукавом мокрый от пота лоб и снова приложился к бутыли. — По сравнению с ней я просто неуч и ничтожество. И да — я тебя поздравляю. У тебя сын.       Кивнув благодарно в ответ, Гард, держась за стенку, поднялся и, пошатываясь, направился к «родильне», где его встретила та самая повелительница-всех-повитух. Уперев руки в бока, она сурово зыркнула на рослого командира гарнизона:       — Куда прешь? — И, оценив его шальной, взлохмаченный вид, женщина поняла всё без слов: уже терял жену. Более миролюбиво добавила: — Спит она! И дитё спит. Живы они.       Все началось с позёмки. Выгуливая с конюхом коней, Атэльрик заметил, как по дороге к замку зазмеилась снежная пыль.       — Смотри, — указав сложенным втрое кнутом на землю, Атэльрик окрикнул конюха. Дородный мужчина обернулся и побледнел.       — Возвращаемся, господин!       К вечеру резко похолодало, поднялся сильнейший ветер — крепость с окрестными деревнями накрыла небывалой силы метель. Даже деревянные щиты, плотно закрывающие окна, не спасали от сквозняков. Пурга свирепо билась о стены крепости, гудела, выла, свистела, вызывая в людях почти мистический ужас.       Снежная буря свирепствовала несколько дней. И если раньше Атэлю было просто скучно, то теперь он готов был выть вместе с ветрами от тоски и безделья. Чтобы хоть как-то развлечь себя и отрешиться от бесконечных, сжирающих душу воспоминаний, Атэльрик занялся исследованием родного замка. Не то чтобы он рассчитывал обнаружить что-то интересное (особенно после Хротгара), но побродить по низким комнатам и темным лестницам был совсем не прочь.        Пытаясь засунуть факел в настенный крюк в маленькой комнатке над каминным залом, где отныне хранились все документы и указы (прошлые и настоящие), Атэль раздраженно и как-то неловко дернул его так, что крюк дрогнул и почти вывалился из стены, а вместе с ним скрежетнула и углубилась внутрь каменная кладка. Из открывшегося темного коридора потянуло затхлостью. Будто в катакомбы никто не входил годами. Веками.       Трогать факел Атэль побоялся — вдруг проход закроется. Вместо этого он поджег толстую свечу и шагнул в темноту. Сердце взволнованно и учащенно билось. И Атэльрик чувствовал себя маленьким ребенком, который после страшной сказки вынужден спустить ноги с кровати. Будоражаще-страшно. И это ощущение ему нравилось.       Узкая винтовая лестница уходила резко вниз. Атэльрик еще раз оглянулся на открытую за спиной дверь, раздумывая, стоит ли вернуться, но… нет.       Пальцы скользили по каменной кладке, чувствуя, как постепенно меняется рельеф стены. Сияния свечи не хватало, чтобы всё как следует рассмотреть, но и его было достаточно, чтобы понять — подвалы значительно старше самой крепости. Омерзительно мягкие вековые тенёты касались лица Атэльрика, обволакивали его плечи.       Крутой спуск неожиданно резко закончился низким сводчатым холлом, дающим начало множеству тоннелей. Для их осмотра свечи явно было недостаточно. Пришлось вернуться.       И не единожды.       Каждый раз возвращаясь, Атэль наносил на бумагу всё новые и новые пометки, создавая карту подземелья, пока на листе не появился вполне четкий и закономерный рисунок комнат, тупиков и переходов, складывающихся в спираль, до центра которой он еще не дошел.       Перемело все дороги и тропы. В дни, когда пурга ненадолго унималась, взору Атэльрика открывались заснеженные пашни, покрытые, словно морскими волнами, застругами, чьи ледяные гребни искрились в лучах холодного солнца. Деревни угадывались только по дыму, валившему из печных труб. Вековые ели и сосны кренились под тяжелыми снежными шубами. А к вечеру небо вновь затягивало черно-серым, предвещавшим новую бурю. Слуги шептались, что такой лютой зимы, как эта, давно не было. Вспоминали рассказы стариков, разукрашивая их новыми подробностями, нагоняя страху друг на друга. Сказки о королях и духах зимней ночи, легенды о великих колдунах, байки о снежных демонах — со всем этим коротали длинные скучные вечера.       Не желая или жечь понапрасну дрова, или морозить люд, и гарнизон, и слуг, и скот Атэльрик приказал собрать в каминном зале. Здесь же они ели, здесь же спали. Вповалку. Пол закидали соломой. Но никто не роптал. Было тепло. Сытно. И — что самое главное — не страшно.       Атэльрик задумчиво ковырялся в корзинке с сушеными кусочками яблок, разглядывая карты катакомб. Он уже обошел не один раз все ходы и комнаты, изучил досконально каждый закуток, но путь в центр подземелья так и не нашел. Гард, навалившись на стол, переглянулся с Тивом и задумчиво почесал затылок.       — О, мужчины! — вздохнула Марьям, покачивая люльку с младенцем. — Если входа нет под ногами и по бокам, поднимите голову к небу. Не свиньи, чай!       — Марьям! — сурово хором прикрикнули на нее Атэльрик и Гард, но к совету прислушались.       К полнейшей досаде мужчин, тайный проход действительно оказался в потолке.       — Ну кто так строит?! — раздраженно выдохнул Гард, подсаживая сначала Атэльрика, затем лекаря.       Осторожно вытянув руку с факелом вперед, Гард жестом приказал всем остановиться. Перед ними озаряемое дрожащим пламенем из пыли забвения, отбрасывая длинные тени восстало древнее капище. Отодвинув руку вассала, Атэльрик шагнул вперед. Деревянные, почерневшие и потрескавшиеся от старости идолы образовывали огромный круг, внутри которого закручивалась каменная спираль, и сурово взирали на непрошеных гостей. Спираль из нагромождённых друг на друга камней вела к обугленному пню некогда огромного дуба, на котором под полуистлевшим полотнищем лежала деревянная, испещрённая неизвестными письменами доска.       — Не прочитать. — Тив разочарованно цокнул языком и широкими взмахами осветил пространство вокруг пня. Выхваченные из темноты застывшие лица немых стражей наводили суеверный ужас.       Атэльрик, словно заворожённый, коснулся доски — пальцы больно и приятно кольнуло. Тихий шепот, похожий на дуновение ветра, проник в разум:       — Память сия пусть хранится в веках. И да не забудут о жертве их ни дети их, ни внуки их. Ибо утративший память утратит знание, утратит силу, утратит жизнь.       — Что? — не расслышав бормотание Атэльрика, обернулся Тив.       …Маленькая деревушка на краю леса, вдалеке от больших дорог, совсем неприметная в прошлом, гудела, как разворошенный улей. Из домов выходили седовласые старцы и крепкие, похожие на дородных воинов мужи. Их серо-зеленые одежды трепал озверевший ветер. Муйредах поправил тяжелый амулет на груди и поднял выцветшие от возраста глаза в небо, где закручивалась черно-сизая воронка будущего смерча, и с силой ударил рогатым посохом о землю, привлекая к себе внимание. Крупный янтарь, подобно змеиному глазу, сверкнул в отблесках грозовых зарниц.       — Время пришло! — Его зычный, глубокий голос громовыми раскатами прокатился над деревней. — И да поможет нам Великая Мать!       Двенадцать сильнейших магов вскинули над головами свои посохи, откликаясь на его зов. Да, время пришло. Время последней битвы, ради которой они переплыли моря, пересекли страны, следуя призыву Муйредаха — старейшего из них.       Где-то там, за лесом, люди сейчас сражались с полчищами смертоносный тварей, созданных Морранном — некогда ближайший другом Муйредаха — бузинным магом. Но здесь у них была своя битва. Именно она решит судьбу этого мира. А люди… Их задача сдержать эту армию тьмы и дать дубовым магам возможность нанести свой единственный удар.       — Не надо! Не ходи! Я умоляю тебя! Не ходи! — Этайн цеплялась за руку старшего брата, буквально повиснув на ней и не давая ему выйти за порог. — Ты ведь не вернешься! Я знаю! Знаю!       Эохайд развернулся и вместо того, чтобы кричать, вдруг крепко обнял сестру.       — Когда всё закончится, ты останешься одна. — Его голос был полон строгой нежности. — Внимательно запомни и сделай всё, как я сказал! Только чудовище может победить чудовище. И мы его создадим! Я знаю, Муйредах поручил это другому, но все погибнут. Все. Кроме тебя. Вчера ночью я наложил на тебя заклятье против любого огня. Отныне нет на свете пламени, способного обжечь тебя. И заклятье мое из поколение в поколение будет передаваться по крови, — Эохайд ласково погладил сестру по голове, умолчав о том, что заклятье наберет силу в момент, когда его самого поглотит пламя. — Во время битвы спрячься хорошенько, но будь всегда рядом. Не знаю как, но уведи их на вересковую пустошь. Помнишь? Там еще черная бузина у кромки леса разрослась. Когда их бой окончится, найди сердце бузинного мага. Оно будет как раскаленное железо. Помнишь кузницу отцовскую? Вот. Оно будет еще биться. Срежь ветку бузины. Не толстую и не тонкую. И, когда с нее сорвется капля кровавого сока, проткни ею сердце колдуна. Поняла? Бузина заберет его силу и обратится в серебряную иглу. Возьми ее с собой и вернись к капищу. Там, в пепле, ты найдешь серебряное кольцо. Воткни иглу в него и НИКОГДА не вынимай. Так колдун навсегда останется в ловушке. Схорони и иглу, и кольцо хорошенько! Помни мои слова и детям своим передай, чтобы помнили!       — А если достану иглу? — пытливо и жадно вглядывалась в лицо брата Этайн, стараясь запомнить каждую его черточку.       — Выпустишь колдуна на волю, — нахмурился Эохайд. — И если такое случится — даже случайно, — то сломай иглу! И убей его навсегда!       — Так может, сразу и сломать? — неуверенно прошептала Этайн.       Юный маг взял лицо сестры в свои ладони и грустно улыбнулся:       — Нет. Иначе и ты умрешь. Ведь в этой игле и наша сила. Да и сломать ее может только Дракон. Напои иглу своей кровью, а уж потом ломайте. — Он тяжело вздохнул. — Но лучше просто спрячь ее подальше. И еще. Прежде чем покинуть этот мир, найди приемника нашей силы. К нему перейдет и мое заклятье. Будь умницей — освободи от него своих детей.       Забрав из угла свой резной посох, тринадцатый дубовый маг навсегда покинул родной дом.        Слова заклинания сливались в монотонный гул голосов. Эохайд еще чувствовал руки собратьев на своих плечах, его пальцы еще крепко сжимали их плечи. Но всё менялось. Необратимо. Подобно древесным побегам, его пальцы раздирали одежды других магов, безжалостно прорастая в них ветвями, так же как и их руки рвали его плоть. Но даже эта дикая боль не могла остановить колдунов. Их голоса набирали силу, уже перекрывая грохот надвигающейся грозы. Их ноги деревенели, проникая в холодную землю корнями. Их тела сливались воедино, покрываясь толстой корой. Эохайд еще помнил себя. Но память его угасала стремительно, как угли в залитом водой костре.       Черный смерч обрушил на огромный дуб десятки молний, раскалывая его могучий ствол. Тьма накрыла вересковую пустошь. От треска и грохота содрогнулись даже люди за лесом. Застыла в ожидании нежить Морранна. Ослепительно ярко вспыхнула раскидистая крона. И с ревом из этого пламени в небо взвилась громадная черная тварь, раскрывая над полыхающим дубом свои огромные кожистые крылья.       Битва чудовищ сотрясала землю. Смертоносный туман Морранна стелился по лесам и горам, обращая все живое в Гиблое Войско. Драконий огонь жег их без числа. От гари и пепла небо стало черным, от крови земля — красной. Выгорел лес, были сожжены до тла деревни, в руинах лежали города.       И только Этайн огонь не тронул. Спрятавшись у скалы, девушка видела, как клыки дракона впились в шею многолапой твари. Та извивалась, выворачивалась, отчаянно царапая чешуйчатую морду. Но все тщетно. Дракон бросил колдуна в лиловые заросли вереска, придавив могучей ногой к земле. Длинная шея изогнулась над Морранном. Ноздри шумно втянули воздух, в последний раз обнюхивая врага и запоминая его запах навечно. Тварь яростно клацнула челюстями, но промахнулась. Дракон отдернул голову и дыхнул огнем. Полный ненависти и нестерпимой боли вопль пронесся над выжженной, мертвой землей.       Зажав уши ладонями и уткнувшись лицом в колени, Этайн нашептывала имя брата, ища в нем защиту.       А потом наступила тишина. Размазав по мокрому от слез лицу кружащийся в воздухе серый пепел, девушка выглянула из своего укрытия. На обугленной, черно-багровой, раскаленной земле пульсировало окровавленное сердце колдуна. Помня указания Эохайда, Этайн срезала чудом не тронутую драконьим огнем ветку черной бузины шириной с палец и с размаху проткнула ею проклятое сердце.       Этайн могла поклясться, что слышала предсмертный стон Морранна. Девушка в ужасе отползла в сторону, спрятавшись за покрытый пеплом бугор. Сердце последний раз дрогнуло и полыхнуло кровавым пламенем, обжигая ветку и обращая ее в длинную серебряную иглу, венчающуюся черненой гроздью ягод. Этайн потянулась было к ней, когда бугор под ней шевельнулся, осыпая пепел на землю, перевернулся и уставился на девушку янтарными глазами с узкими змеиными зрачками. Словно зачарованная, Этайн смотрела и не могла оторваться от прекрасного лица, в чертах которого угадывались все тринадцать погибших колдунов. Глаза дракона стремительно чернели, приобретая человеческий вид, становясь такими знакомыми, такими родными…       — Эохайд?       Эохайд… Это имя отозвалось в памяти дракона чем-то знакомым. Да. Он Эохайд. Но не только. Он и Муйредах, и Риогалл, и Ройг, и Ферхес, и… Их было много. Все они — он. Дракон всматривался в взволнованные серые глаза человека и видел в них себя. Это завораживало. Он поднял руку. Горячие пальцы осторожно коснулись тонкой шеи, слегка притягивая человека к себе. Его отражение, дрожащее в этом серебре, стало еще ближе.       — Да, — не отрывая взгляд, спокойно ответил дракон. — Я — Эохайд.       Он перевел изучающий взор на возвысившееся над ним небо… Такое же серое, как глаза этого человека. Какой прекрасный цвет. Успокаивающий. Как хорошо, что, кроме черного и красного, есть серый…       На капище Этайн уже вернулась вместе с Эохайдом. Девушка понимала, что он не ее брат. Он был многими, но отказаться от него Этайн уже не могла. Дракон шел с ней рядом, с детским любопытством и почти надменной гордостью осматриваясь по сторонам. Он знал столь многое и всё же не знал ничего. Великий мудрец, воин и младенец. Этайн крепко сжала его широкую ладонь и повела за собой в мир людей.       На месте рождения дракона, на обугленном дубовом пне в центре капища, они нашли небольшой, размером с ладонь, серебряный венок из дубовых листьев, оканчивающихся головами драконов. Слезы навернулись на глаза девушки; утерев их запястьями, она быстро вставила в него ту самую иглу.       Этайн вышла замуж за дракона, надежно спрятав бузинную иглу и дубовый венок в подвале своего дома. Шли года. Их дети выросли. Дети их детей выросли. Над старым капищем воздвиглась крепость. В её катакомбах скрыли и иглу, и венок, и дубовую доску, на которой Этайн вырезала историю своего брата. И однажды, когда пришел её срок, она призвала к себе Нинена — младшего брата Риогалла, прибывшего из-за моря, чтобы почтить память погибшего родственника. Он, как и Риогалл, был дубовым магом и принял силу и дар Эохайда, а вместе с ними — серебряную иглу, венок, послание-предостережение и крепость, обещая навек сохранить их. Той же ночью Этайн уснула и больше не проснулась. Ее муж-дракон ушел вместе с ней, оставив после себя лишь сверкающую пыль, которую разнесло утренним ветром, ворвавшимся в окно.       Но время течет неумолимо. И то, что было однажды спрятано, рано или поздно будет найдено. Так произошло и с иглой. Менялись поколения, забывая наказ предков. Крепость разрасталась, перестраивалась. Когда и почему бузинная игла оказалась не на капище — неведомо, да только однажды маленькая, очень любопытная девочка, играя с братом в прятки, забралась в сокровищницу своих родителей, где, позабытая всеми, была беспечно брошена небольшая, но такая важная вещь. Среди золота и жемчуга она смотрелась такой невзрачной, но маленькую девочку манила к себе, тускло поблескивая в дневном свете, лившемся через узкое оконце. Девочка повертела её и так и сяк.       — Это же фибула! — радостно догадалась она и выдернула иглу, чтобы примерить её на своей накидке.       Где-то очень далеко, на берегу теплого моря, с громким от нехватки воздуха вздохом проснулся юноша. Резкая боль пронзала его сердце, а тело мучительно горело, словно пожираемое огнём. Трясущимися руками он налил себе из кувшина воды. Стакан. Другой. Чудовищные спазмы скручивали его тело, и проснулся ОН.       И, когда спустя несколько лет ОН набрал силу, пришло время в серых глазах последнего из рода дубовых магов Дракону вновь увидеть себя и пробудиться.        — Что ты сказал, Атэльрик? — переспросил Тив и шагнул к Атэлю.       Подняв на лекаря нечитаемый взгляд, Атэльрик машинально отодвинул от себя слепящий глаза факел, даже не замечая, как коснулся его обжигающе горячей железной чаши.       — Слишком близко, — раздраженно отмахнулся он, приходя в себя под испуганный вскрик Тива и недоуменно уставившись на свою ладонь. Ни боли, ни даже красноты. Огонь не обжигал его. Совсем. И вдруг всё встало на свои места. Ну конечно! Когда под Вебрандом обугливалась постель, а ему даже горячо не было. Он ни разу в своей жизни не обжегся… Ни разу! Почему это никогда не казалось ему странным?       Перепроверяя свою догадку, Атэльрик сунул руку в огонь. Тив резко отдернул факел, испуганно глядя, как по красивому лицу ленника расплывается почти безумная улыбка.       В подземелье было холодно и сыро, но Атэльрику не хватало воздуха. Рука, потянувшаяся к горлу, нащупала фибулу и замерла. Атэльрик медленно прикрыл глаза. Что же ты наделала, Атэль?.. Она была тогда ребенком. Можно ли в случившемся винить ребенка? Нет! Да и не имело теперь это никакого значения! Никакого! Гораздо важнее другое!       — Нам надо вернуться в замок лорда Аргонского! Любой ценой!