Заточение

Чанбин не знает, сколько времени он уже сидит перед дверями реанимации. Ровно так же он не понимает, с какого момента остальные участники, появившись там, пытались привести его в чувства. А чувства у Чанбина просто сломались мигом. Он всё это время держался, даже отстранился от Феликса, думая, что так будет легче; считая, что поступает правильно, а что в данный момент? А сейчас у него такое ощущение, будто он задыхается, будто в его сердце вонзают много малюсеньких лезвий. Чанбину больно до тошноты. Хочется рыдать в голос, выть от нервозности и безнадёжности. Он тупо сидит, как камень, перед дверями, за которыми медленно угасает его лучик счастья. Сидит, вонзая ногти в кожу и думая, что в следующий раз он проснётся от этого кошмара. Откроет глаза, проснётся в своей кровати; как обычно, услышит глубокий голос Феликса, от которого по утрам ловит инфаркт. Утром его голос грубее, чем обычно и Чанбин помнит как в первое время пугался, когда Ли будил его. Сейчас он дал бы всё, чтобы вернуть назад прошедшее. Предпочел бы оказаться на месте Феликса, забрать его боль хотя бы немного. Но единственное, что сейчас он может — сидеть со стеклянными глазами и ждать. Ждать, сколько угодно. Как верная собака. Верить, что где-то там Феликс почувствует его, услышит и вернётся. Он верит, что Ликси вернётся. Вернётся. Ведь так? По щекам катятся свежие дорожки из слёз, укрывая за собой старые и засохшие. А Чанбин,кажется, не замечает этого. Чан носится туда-сюда, чуть не умирая от нахлынувших эмоций. Он ведь заметил, что Феликс был не в себе с самого утра. Несмотря на это он молчал, показал отличное выступление через свой труп. А стоило ли оно того? Чан винит себя за то, что не остановил Ли — не был для него поддержкой в нужный момент. Отправил на верную смерть, в то время как сам замечал его ужасное состояние. Джисон, кажется, вообще не существовал: постоянно прокручивал в голове сегодняшний разговор с другом и то, как он в очередной раз, помог ему, не давая сойти с ума. А что он? Что он сделал для Феликса вообще? Постоянно ныл и изливал душу даже не замечая, что тот буквально съедает себя изнутри. Какой же он бесполезный дурак. Тупой дебил. Конечности у Хана начали дрожать; слёзы тот уже не пытался сдерживать— впрочем, как и Сынмин, который безнадёжно опёрся на стену. Минхо боялся сказать или делать что-либо. Вообще, сейчас никто из них не думал трезво. Ли бросает морально убитый взгляд на Джисона, понимая, что ни с чем тому помочь не сможет, и просто продолжает тихо убиваться. Чонин, будучи самым младшим, вел себя довольно адекватно и тихо. Он всегда был таким; давал надежду всем, когда сам нуждался в этом, притворялся сильным, в то время как был разбитым, чтобы не волновать своих хёнов и не причинять им неудобство. Вот и сейчас его сердце сломано, но лицо его каменное. Он терпеть не мог страдания своих хёнов, не переносил на дух. Особенно, когда видел это со стороны, вечно ответственного за всё, лидера. Чан — это другое, для Чонина Чан — нечто. А для Чана тем самым нечто был Феликс и, несмотря на это, Чонину больно. Он искренне дорожит Ли, любит его как старшего брата и это ничто не изменит. Хёнджин в отчаянном состоянии пытался привести в реальность Чанбина, достучаться до него хоть какими-то способами, но Со молчит. Сидит совсем разбитый и мертвый. Ждёт, когда красный свет операционной наконец станет зелёным. Хван знал о чувствах друга, и как бы там ни было сейчас ему больнее в сто раз больше, чем кому-либо из них. Наконец-то появляется директор Пак, заставляя всех мигом вздрогнуть, кроме Чанбина. Тот с сожалением и грустью осмотрел всех ребят, понимая, что сейчас — не лучшее время для переговоров. И всё же… — Я пришёл, как только узнал; что-нибудь известно? — Ничего. Они уже третий час не выходят оттуда, — Тихо и дрожаще ответил Чан, подавляя мерзкий ком, застрявший в горле. Директор стоит в замешательстве, старательно обдумывая происходящее. — Я понимаю, что всем вам сейчас очень тяжело. И, в свою очередь, я обещаю сделать всё, что в моих силах. Все выглядели опустошенными. Джинён даже на минуточку забыл кем является и, давая волю эмоциям, отошёл в сторону. На кону — репутация группы как-никак и как бы ему ни было больно за Феликса — нужно было делать так, чтобы СМИ не вмешивались во всё это. Если всплывёт хоть какая-то информация, то можно считать, что психическое здоровье ребят ухудшится не на шутку. К тому же, это повлияет на ту позицию группы, к которой они стремились долгое время. Чанбин вздрагивает, когда замечает, что красный свет операционной окрашивается зелёным. Он резко вскакивает с места, видя появившихся на горизонте врачей. Главный доктор устало снимает с себя маску и перчатки, бросая их в урну. — Скажите что-нибудь..что с Феликсом? — Сразу нападает на него Со. Остальные ребята и директор мигом собираются вокруг доктора, а тот устало трёт поясницу. — Не молчите, чёрт возьми, что с ним такое? — Сорвался на крик Чанбин. — Успокойся! — Постарался угомонить его Хёнджин и тот, наконец-то, заткнулся с нервозным взглядом. — Если бы его доставили в больницу чуть позже, всё могло окончиться печально. В его организме мы обнаружили сильную дозу дезоморфина и, судя по всему, его он не принимал самовольно. От такого заявления все стояли в жёстком ахуе. Феликс — не наркоман : он точно не делал ничего подобного. Кто-то явно сделал это нарочно, но вот кто? — Как вам известно, дезоморфин — один из самых опасных видов наркотика, и если бы ещё немного, у него началось бы внутреннее кровотечение. Сначала его пульс был слишком слабым, а давление упало, — нам пришлось идти на крайние меры, чтобы сохранить его жизнь. — Что вы имеете в виду? — Спрашивает директор Пак. — Как я понял, до прибытия в больницу у пациента была активная деятельность. За весь день он потратил слишком много энергии и под действием наркотиков он не смог бы понять, когда у него остановится сердце. Проще говоря, он мог просто умереть, не понимая этого, а когда мы привезли его, сердце билось слишком слабо. Нам пришлось вколоть ему двойную порцию адреналина. Чанбина, кажется, сейчас врежет этому доктору, ибо какого хуя он не говорит ничего конкретного. — Мы промыли ему желудок; сейчас он слишком слаб и, возможно, проснётся только через пару дней. Во всяком случае, страшное позади. Все ребята спокойно выдохнули и, кажется, снова начали плакать. От облегчения словно током ударило. — Мы можем увидеть его? — Спеша спрашивает Со. — Кто-то должен остаться с ним, чтобы, в случае резких приступов, мы могли быстро действовать. — Я останусь. — В один голос ответили Чан и Чанбин, потом посмотрели друг на друга непонятливыми взглядами. — Я останусь с Феликсом. — Агрессивно сказал Чанбин. — Пусть останется. — Тихо сказал Сынмин, оглядываясь на Чана, как будто уговаривая не начинать сцену прямо в больнице. А то Чанбин готов на многое в порыве гнева. Сейчас Чан мыслил более разумно, чем Со; вот и поэтому молча согласился. И, кроме того, Феликс точно хотел бы, чтобы с ним побыл Чанбин. — Господин Пак, надеюсь, Вы понимаете, что мы не можем держать такую информацию в тайне от полиции. В конце-концов, дезоморфин крайне редко можно встречать у нас в стране. И, если кто-то сделал это нарочно, то лучше предостерегаться. — Я всё понимаю. Думаю, мы договоримся, доктор Мун. Доктор кивнул и удалился. — Если Чанбин остаётся, то за всеми остальными придут менеджеры. Что-то мне подсказывает, что это ещё не конец. Все понимающе посмотрели друг на друга, но никто не осмелился сказать что-либо. Всё это слишком странно, кто мог бы навредить Феликсу таким образом? — Я позабочусь о том, чтобы вас всегда охраняли и оставлю охрану в больнице тоже, так что, Чанбин, — Пак одарил Со взволнованным и довольно хмурым взглядом, — будь осторожен. Бин кивнул и после уважительного поклона перед директором, осмотрел всех ребят и быстро пошёл в сторону реанимационной палаты.

***

ЧАН

Lauv — Breathe

По дороге домой никто из ребят так и не заговорил. Обычно для их шумной компании молчание было непривычным, но, учитывая обстоятельства, все они явно были не в настроении. Волнение о Феликсе никому не давало покоя, но ещё больше пугало то, что в его организме обнаружили наркотики. Все были уверены, что Феликс к этому не причастен. Но тогда кто мог так поступить с ним? Дойдя до общежития, все разбрелись по своим комнатам. Тихо и без каких либо разговоров. На часах уже половина первого; не считая дикую физическую усталость после концерта, все были морально убиты. Чан заходит в комнату, где уже не было ни Феликса, ни Чанбина. — Это всё из-за твоего эгоизма, дебил! — Говорит он сам себе, устало падая на кровать. — Был бы ты хорошим лидером — не было бы такого. Тупой слабак. С глаз начинают невольно падать слезы. Уже идёт третий час с тех пор как он не может взять себя в руки. Ведь там, в больнице, остался Феликс. Его Феликс. Добрый, солнечный, улыбчивый малыш, который с самого первого взгляда нашёл свое место в сердце Криса. Тот Феликс, с кем можно было болтать о чем угодно и при этом не стесняться себя и своего поведения; с кем можно было быть собой и при этом не чувствовать дискомфорт. Тот Феликс, за которым Чан вечно приглядывал, защищал и делился опытом. А что сделал он? Просто оставил его там, с Чанбином. С тем Чанбином, который между прочим уже год динамит его. И всё же, Чан всегда видел это: блеск в глазах младшего, когда тот смотрел на Бина; то как он смотрит на него, очень похоже на то, как сам Чан смотрит на Ли. Как бы больно не было это признавать, Феликс и правда дорожил Чанбином, не так, как дорожит кем-то другим. А ведь он был готов на всё ради мимолётного взгляда Феликса, свернул бы горы, чтобы хотя бы разок Ли посмотрел на него так, как смотрит на Чанбина. Чан помнит, каким маленьким он был, когда они только познакомились: неуверенный в себе веснушчатый паренёк с большими глазками, пухленькими щёчками, которые бесследно исчезли через время. Феликс стал таким взрослым, потрясающим, недосягаемым для Чана и он понятия не имеет зачем думает об этом. — Засунь свои чувства куда подальше, Кристофер. Помимо своего тихого шёпота Чан слышит, как на улице капает дождь и ещё, кажется, всхлипы по той стороне стены.

***

МИНХО И ДЖИСОН

nilu — are you with me?

Джисон и Минхо с недавних пор жили в одной комнате. Джисон понятия не имеет с чем это связано, но рядом с Минхо он чувствовал себя в безопасности. Как будто все негативные мысли переходят на второй план, когда этот странный хён находится рядом с ним. Раньше Хан жил с Хёнджином, но потом тот сказал, что хочет поменяться комнатами с Ли Ноу, мол, тот с Сынмином вечно срётся и так далее. Вообще, Хан знал какой у Минхо характер трудный. Но почему-то именно из-за этого тот так интересует младшего. Сейчас, когда они оба сидят рядом, на полу совсем опустошенными, молчат уже где-то полчаса. Джисон понимает, что будь с ним сейчас кто-то другой, он бы вышвырнул его. — Хён, что я делаю не так…? Зачем я оставил его одного? Зачем? Я ведь мог остаться с ним, но он велел мне уйти и я.., — Джисон начинает плакать как сорванный. Смотреть на такого Джисона Минхо попросту не может. Паренёк, который на вид всегда дурачится, ведёт себя как долбанный клоун, на самом деле умирает внутри. — Тише, Джи, ты не виноват.- Он больше не вытерпел. Резко оборачиваясь, он обнял младшего и сам начал плакать. Он не уверен из-за чего именно, но сердце разрывается на куски. — Я мог бы помочь ему так же, как и он всегда помогал мне, а я...п-просто ушёл. — Никак не успокаиваясь, тот прижался к Минхо сильнее. — Я — ничтожество, хён. — Успокойся, слышишь? Не смей так говорить, Хан Джисон! Прошу, не говори так больше. НИ-КОГ-ДА. Старший гладит спину Джисона, вдыхая запах малинового шампуня, смешивая его со своими солеными слезами. Какого хрена происходит? За что им всё это? — Я рядом, Джисони, я всегда буду с тобой, слышишь? Я буду рядом, потому что ты нужен мне. Так что не смей говорить, что ты ничтожество, понял? Сидя в такой позе где-то два часа, Минхо понимает, что сердце Джисона стучит слишком быстро и волнительно. Как будто сейчас выскочит. Джисон поднимает заплаканные глаза и сквозь темноту ощущает тот самый взгляд Минхо, такой редкий, но такой же, как и у него. Доходя до своей кровати, Хан находит давно спрятанную под матрасом пачку сигарет и, вернувшись к старшему, устраивается рядом с ним. — Знаешь же, что я ненавижу, когда ты делаешь это. Черт, Джисон! — Знаю, но сейчас вариантов особо нет. — Согласен. — Глухо отвечает старший, зажигая сигарету и вставляя между губ. Джисон устало устраивает свою голову на плече старшего, затягивая дым в легкие. — Хён.? — Внезапно подаёт голос младший. — Ммм? — С ним всё будет хорошо, так? — Сам же слышал, что доктор сказал; к тому же, Чанбин с ним : всё будет хорошо. Задержав немного паузу, Джисон тихим голосом озвучивает то, что не даёт ему покоя. — А с нами? Что будет со всеми нами? Минхо усмехается как психованный и с блестящими от слёз глазами даёт самый честный ответ. — Чтобы ни случилось, мы будем друг у друга. Все мы. Я обещаю тебе.

***

ХЕНДЖИН И СЫНМИН

Anson Seabra — Broken

Сынмин сидит тихо, смотрит куда-то в неизвестность, даже не замечая Хёнджина, который уже три часа лежит с открытыми глазами. — Я не первый день тебя знаю, Мини. Поговори со мной, пожалуйста. — Был бы ты тем Хёнджином, которого я знал, может и поговорил, но сейчас не думаю, что смогу. Хёнджин резко встал с места, прижимая Сынмина к стене. — Сколько мне раз ещё просить у тебя прощение? Сколько ещё ты будешь ненавидеть меня из-за прошлого? — В этом и вся проблема, — Сынмин смотрит в глаза Хвана, где он давным-давно пропал. В них столько боли, что Ким хочет выть в голос от такого взгляда старшего, — если бы я мог ненавидеть тебя, то проблем бы не было. Хёнджин застывает. Неужели после всего, что было, Сынмин не возненавидел его? Почему? — Ты такой придурок, Хёнджин! Полнейший кретин! — Говорит Сынмин, больше не в силах сдерживать собственные эмоции. Хёнджин, замечая мимику на лице младшего, нервно вздрагивает. Рыдает в голос, как младенец, укутывается в грудь младшего, ощущая болезненные всхлипы. — Я всем сердцем старался возненавидеть тебя, но я не могу, чертов ты подонок! Мне всегда будет не хватать тебя, а ты этого так и не поймёшь. — Прости меня, Сынмини. Прошу, дай мне шанс доказать, что я чего-то стою. Дай мне исправить свои ошибки, прошу. — Заткнись, пожалуйста, просто заткнись. Не сейчас. Сынмин дрожащими руками обнимает Хёнджина, в ответ мысленно понимая, что, возможно, совершает самую большую ошибку в своей жизни. Тот начинает ещё сильно плакать.  — Зачем ты сегодня заступился за Чанбина, даже зная обо всём? — Внезапно спрашивает Хёнджин. — Сколько бы он ни скрывал, он правда любит его. Очень любит. Вы— два дебила, которые жрут одно и то же говно. — Грубо. — Ты заслужил. — Ты прав. Как всегда.

***

ЧОНИН

deadfish — i’m not okay

Чонин, в отличие от остальных, поселился один в комнате, потому что, будучи интровертом, ему иногда нужно свободное пространство для того, чтобы выплеснуть свои чувства. Вот и сейчас ему это нужно. Почему всё так несправедливо? Зачем его хёны столько страдают? Зачем такой человек, как Феликс, должен терпеть всё это непонятно из-за чего? Он старался быть, как Феликс — всегда брал пример с него и временами завидовал. Почему Чан не замечает его, готового ради него на всё, Яна? Просто за что? У Чонина ничего не укладывается в голове. Он старается держаться, чтобы не разрыдаться. Хочет убедить себя, что всё в порядке, что вскоре всё наладится и у него душа станет свободной. Он правда хочет верить в хорошее, но голоса внутри него шепчут что-то совсем другое. Он бьёт кулаками в стену, чувствуя, как кости хрустят. Бьёт т сильнее, чтобы заглушить свои никчёмные чувства. Бьёт до звёздочек перед глазами; в итоге понимает, что незачем сдерживать себя. Незачем больше стыдиться себя и своих слёз. Это просто солёная жидкость, которая помогает людям выплеснуть внутреннюю бурю. А Чонин уже давно не плакал, не из-за того, что стыдно, он просто не может. Кажется, будто его реакции сломались. Он не грустит, не радуется, но ему до жути больно из-за всего, что происходит. Взглянув на свои руки, которые были покрыты алыми ранами, Чонин просто задыхается, чувствуя, как перед глазами темнеет. Нин погружается в глубокую темноту, из которой ему, кажется, уже никогда не выйти. — Отключи себя.

***

Входя в палату и видя Феликса в таком состоянии, Чанбин правда не смог контролировать себя. Его серое лицо и круги под глазами, сильно исхудавшее тело и кислородный аппарат — ранили глубоко и надолго. Чанбин присел рядом с кроватью, взяв в свои руки маленькие ладошки Ли. Они и вправду были такими миниатюрными, что временами Чанбин просто трогал их ради удовольствия. Разумеется, перед тем, как сам не проебал их отношения. — Хэй… Привет, Ёнбоки. Я не знаю, слышишь ли ты меня сейчас, но если слышишь, пожалуйста, выздоравливай поскорее. Будь сильнее, потому что, если ты не вернёшься ко мне, то я к тебе приеду. Мне так хочется снова услышать твой голос, смотреть на милое личико, на веснушки, которые я давно уже сосчитал. Представляешь, их у тебя ровно 1721. Но весной их становится больше. Чанбин положил голову на кровать, а руку Ли на свою щеку. — Я такой козел. Я думал, что если буду держаться от тебя подальше, то сумею предотвратить то, что было неизбежно. Но чем больше мы отстранялись, тем больше я хотел касаться тебя. Смотреть, как ты улыбаешься своей солнечной улыбкой, как ты кусаешь губы до крови. Я стал зависимым от тебя и меня это очень пугало. Но сегодня, когда ты… — Чанбин не мог говорить из-за нахлынувших слёз, — когда я увидел, как ты чуть не умер, я понял, что весь мой мир рухнул вместе с тобой. Я думал, что уже никогда не смогу сказать тебе то, что чувствую на самом деле. — Когда ты проснёшься, я скажу это тебе в лицо, обещаю, что на этот раз скажу. Чанбин вытер слёзы тыльной стороной ладони, вдыхая полной грудью. Он — всё ещё злобный карлик, который ворчит на всех, тот, кто не умеет выражать свою любовь и избегает сентиментальностей. Но рядом с Феликсом Чанбин готов на всё, он готов на любое безумство, лишь бы осчастливить его. И он этого сделает. Обязательно. Сидя в тишине, уже почти к пяти утра, Чанбин замечает резкий холод со спины. Он оборачивается и вдруг становится охваченным каким-то человеком, одетом весь в чёрное. Тот прижимал платок к Носу Чанбина; вскоре Со погружается в сон, понимая, что и в этот раз он не смог спасти Феликса.