Бог проклятых

      Я всегда любила просыпаться рано. Мама называла это странностью, я же благодарила свой организм за такое умение. Спросонья я любила с закрытыми глазами прислушиваться к пению птиц за окном и потихоньку оживающему городу. Слушала тишину дома, овеваемая его внутренним покоем и счастьем. Детство было прекрасным временем. Именно из-за этого я часто задавалась вопросом: откуда же взялась моя чрезмерная скромность? Алкоголь заставлял меня задумываться об этом довольно часто, тем более что под градусом эта дикая черта характера пропадала. Может наследственное, хотя по женской линии у меня все бойкие или …       Колокола не просто испугали, они привели меня в ужас. Несколько ударов подняли меня с кровати лучше какого-либо будильника. У них что, всё население в пять утра встаёт? Наплевав на свою привычку, я вновь забралась под тёплое одеяло. Здесь спалось хорошо, даже слишком хорошо. С Отцом Дмитрием мы гуляли аж до десяти вечера, пришли голодные, но весёлые. Это был тот человек, который даже самого молчаливого заставит завыть от безысходности из-за вынужденного, несправедливым путём добытого, ответа. И я говорила, не так много, как он, но говорила. Как с другом, как с равным. Зарывшись в подушке, я даже не заметила, как вновь уснула, прикрыв уши, я не могла услышать настойчивого стука в мою дверь. Но всё же медленно поднялась с кровати. Часы показывали почти седьмой час. Зарывшись руками в волосы, я помассировала голову, наконец поднимая взгляд на дверь. В проходе стоял уже одетый с иголочки и аккуратно причёсанный Николас. Неуверенно переступая с ноги на ногу, он прошептал:       — Нужно вставать, иначе вы опоздаете на утреннюю службу, — пришлось напрячь слух, чтобы услышать, что он говорит, пришлось напрячь мозги, чтобы понять, чего он от меня хочет. Тихо выругавшись, я вскочила с кровати, мальчишка вышел прочь с моим обещанием не опоздать. Быстро умывшись, я надела на себя первое что попало под руку, схватила блокнот и выскочила из комнаты. Не люблю опаздывать и никогда этого не делала раньше. Как я уже говорила, здесь — моя чистая страница, можно начать и с кляксы.       На улице было прохладно, сильнее укутавшись в пальто, я зашла в костёл. Здесь ещё хуже, по крайней мере так казалось. Людей сидело немного: пару бабушек в передних рядах со своими внуками. Бедные дети. Записывать что-либо стоя было очень неудобно, но желания садиться на морозящую кожу лавочку не появлялось, поэтому я осталась стоять.       «Если бы числа что-то значили, люди бы придавали им большее значение, чем просто обозначение возраста или цены. Но мне не хотелось замыкаться в этих двух крайностях, одной большой крайности. Время имело намного большее количество значений, хоть и скрывало их среди выцветшего словаря обозначений. Краски растеклись — ни одно слово не поддавалось расшифровке. Тогда ничего не оставалось, кроме того, чтобы оставить то что есть. Дети же, если бы имели на это право, осмеяли бы выдумавших эту глупость взрослых. Для них время не имело своего обозначения в цифрах и буквах в пожелтевшей книге. Оно летело: окутывало их снаружи теплотой, изнутри дарило лёгкую волнующую дрожь чего-то нового и постоянно обновляющегося, присутствовало всегда, везде и вместе с ними. А они здесь все были детьми. Монашки, священники, праведники — дети Божьи, чьё предназначенье смерть…»       На этот раз у алтаря стоял Отец Дмитрий. Это показалось мне логичным и по-своему естественным. Он мог дать заряд энергии на весь оставшийся день, просто легко улыбнувшись. Отец Леви принимал исповеди, Николас продавал свечи. Всё гармонировало. В какой-то момент я поняла, что до сих пор не виделась с Отцом Рафаилом. Это известие неприятно кольнуло в сердце, что он мог подумать обо мне из-за этого. Пришла в его костёл, по сути в его дом, даже не соизволив должным образом поприветствовать того, кто пригласил. Устало выдохнув, я всё же присела на своё, полюбившееся ещё вчера, место. Прикрыв глаза, вновь начала вслушиваться в голос, проводящий службу. Он не усыплял, нет. Мотивировал, побуждал, заставлял сейчас же, немедля, выйти из костёла и творить добро. Только не ради себя — для других. Помочь каждому понять то, что понял сам, если тебе это «что-то» послужило хорошо. Я улыбнулась, его служба была иной, но не значит, что была хуже или лучше услышанной мною вчера. Они обе по-своему прекрасны, и я уверена, каждое богослужение вызвало бы у меня в сердце этот едкий трепет. Не веры, потому что я по-прежнему с одной стороны не верила, а с другой «пока не определилась». А ощущения сказки.       Сёстры молились на коленях недалеко от исповедальни, Отец Леви, заметив, что никого нет в очереди на исповедь, вышел и присел рядом с ними. Четыре тени, что замерли на коленях с идеально ровными спинами, заставили меня глубоко вдохнуть воздух в лёгкие и забыть, как правильно выдыхать. Вместе они создавали такую гармоничную картину истинной, ни на что не обращающей внимания, веры, что я тут со злостью зачеркнула свой вчерашний вопрос: «Все ли священники полностью отданы Богу?» Конечно, не все, но эти — да. Они не обращали внимания на других и шли к своей цели мелкими шагами, помогая друг другу, ненавидя друг друга за эту взаимопомощь, однако принимали её всё равно. Мой взгляд не мог оторваться от сестры Виктории. Как она была сильна морально, как она была сильна физически, зная те ужасы, что творятся с людьми, всё равно делала что было в её силах. Да, сестра Виктория иногда слишком строга, но это обоснованно сюжетом нашей жизни.       Где-то в середине службы, костёл покинули монашки. Мне хотелось пойти с ними, но Анна отрицательно покачала головой. Они хотят показать мне — вера не так страшна, как кажется на первый взгляд. Осознание этого пришло неожиданно, но вовсе не заставило меня испуганно подорваться с места и бежать куда глаза глядят. Нет, напротив этот вопрос заставил меня задуматься и впасть в свои мысли аж до конца службы, аж до момента как ко мне подошёл Дмитрий, аж до момента, когда я не заметила, как оказалась в столовой. Передо мной стояла тарелка с овсянкой, мягко отодвинув её в сторону я положила перед собой блокнот, намереваясь записать всё то, что гложило меня в течении всего этого часа.       — Брезгуешь нашей едой? — вздрагиваю от неожиданно разрушившего тишину голоса и вскидываю голову вверх, видимо слишком резко, потому что шея отдаётся болью. Кривлюсь от неприятных ощущений, но не обращая на это внимания, заглядываю в глаза Отца Леви, сидевшего напротив. Безэмоциональный, но вовсе не пустой, взгляд продолжил фразу, произнесённую вслух: «Брезгуешь нашей едой. Брезгуешь нашими правилами. Брезгуешь нашей религией». Тут же записываю это, попутно отвечая ему:       — Нет, просто я никогда не завтракаю, — реакции священника я не видела, да и не желала, полностью окунувшись в свои собственные слова, быстро появляющиеся на бумаге.       «Брезгуешь нашей едой. Ты не желаешь поглощать молитвы, ты не желаешь самостоятельно проговаривать их ни вслух, ни про себя. Брезгуешь нашими правилами. Когда научишься соблюдать заповеди? Когда прекратишь врать и красть наши эмоции, слова перенося их на бумагу, присваивая себя? Брезгуешь нашей религий. Игнорируешь нашего Бога».       Как только я поставила точку, в столовую вошёл ещё один человек. Он был мне незнаком, но я тут же догадалась — это Отец Рафаил. Мужчина был очень высокий, неосознанно для себя я даже подорвалась с места, так он меня ошарашил. Не так красив, как другие здесь, но всё же от него исходила харизма. На вид ему было около шестидесяти, осанка прямая, взгляд серьёзен, но добр. Волосы полностью покрыты сединой, но по-прежнему, несмотря на время, густые. Я присела на стул, только в тот момент, когда и священник присоединился к общему столу.       — Простите, что не смог встретить вас вчера, — не сводя с меня своих каштановых глаз, произнёс мужчина, явно очень развеселённый моей реакцией на его появление. Держать с кем-либо зрительный контакт было выше моих сил, поэтому я тут же опустила голову вниз. — Как вам первый день?       — Очень нравится, спасибо, — я прикусила нижнюю губу, стараясь перебороть себя и спросила: — Могу ли я попросить вас дать мне какую-нибудь работу? Просто, мне не хочется сидеть у всех на плечах.       Он попросил повторить вопрос, отсылаясь на всё сильнее и сильнее портящийся слух, а после ответил слишком неоднозначно: «Каждый открыт для каждого. Кто ищет, тот всегда найдёт». Он же не хочет, чтобы я серьёзно бегала по всему костёлу, а ещё лучше по всей деревне, в просьбе дать мне хоть какую-то работу или поручение. Заглянув в его глаза, я поняла, что именно этого он и хочет.       — Когда вы мне писали, вы показались более бойкой, — я лишь пожала плечами, удержавшись ответить, что тогда была просто пьяна. — Я решил не выбирать вам опекуна. Думаю, вы познакомились уже со всеми, и можете выбрать сами.       Кинув на Епископа вопросительный взгляд, я всё же мысленно согласилась с тем, что он прав. Оглядев всех быстрым взглядом, я тут же выговорила:       — Если бы я могла, я бы хотела быть с сестрой Викторией.       — Я думал, вы выберете Отца Дмитрия, — удивился Николас, сидевший на этот раз рядом со мной. Я покачала головой, извиняющимся взглядом осматривая вышеназванного священника.       — Я не хотела вас обидеть, Отец Дмитрий. Но о священниках все, более-менее, что-то знают, а вот жизнь монахинь всегда скрыта за вашей. Они всегда в тени, вашей тени.       Так и решили, так и должно было остаться.