If I can't have you...

СРЕДА Помявшись перед дверью подъезда невесть сколько времени, Чонгук наконец набрал нужные цифры на панели домофона. Его сердце замерло, как только после продолжительного пищания из динамика раздался сильно искажённый голос: – Кто это? – Э-это Чонгук, — выпалил излишне громко и прислонился лбом к холодной поверхности в попытке остудить пылающую кожу. – Проходи, Чонгук-и! Послышался стук трубки, вслед за которым дверь разразилась приглашающим звоном, от которого у Чона что-то щёлкнуло в ушах. В его доме не было ни домофона, ни тем более лифта, хотя дом был пятиэтажный. Это была старая каменная постройка, уже не раз предлагавшаяся к сносу, что откладывался раз за разом, пока, кажется, не забылся вовсе. Поэтому Чонгук, всего пару раз в жизни катавшийся на лифте, с заметной нервозностью зашёл в кабину и вздрогнул вместе с захлопнувшимися дверцами. Лампочка мерцала слабым светом, на нескольких бледно-чёрных кнопочках надписи были почти стёртыми, а зеркало на левой стене покрылось несмываемыми разводами, отчего разглядеть своё отражение Чон смог с трудом. И всё же он уловил лихорадочно блестящие глаза и прерывистое движение грудной клетки, различимое даже под слоем одежды. Ступив на площадку этажа, он перевёл дыхание и попытался успокоить неспокойные мысли. Он был слишком взволнован предстоящей встречей с ним. И думал, что Чимин позвал его в гости не просто так. Отчего-то у него было такое предчувствие. Квартира, дверь которой уже была распахнута, встретила его ярким светом люстры откуда-то дальше, когда как в прихожей не горело ни одной лампочки. Не зная, куда деть себя, Чонгук начал снимать кроссовки и прислушался к отдалённым звукам. В ту же минуту из-за угла показалась черноволосая макушка слегка заспанного Пака. – Ещё раз здравствуй, Чонгук-и, — он подошёл ближе и, как в школе, оставил короткий поцелуй, беря в плен только верхнюю губу. Чонгуку нравилось это так сильно, что моментально подкашивало ноги. С трудом удержав дрожь, Чонгук ответил со всей отдачей, перемещая руки на излюбленное место — талию, — но вновь был мягко остановлен. – Позже, — прошептал в приоткрытые в желании губы и, будто сжалившись, поцеловал куда-то в уголок губ, хихикая от вида скулящего Чонгука, так мило дующегося от того, что ему отказывали. – Потерпи немножко. Окончательно отстранившись, Чимин запрыгнул на оружейный ящик и в ожидании заболтал ногами. Чонгук подвис, как и всегда, на запахе хвои вокруг всего его тела, на сладости, оставшейся после чужих прикосновений, и готов был замурчать от блаженства, переполнявшего его. Но, собравшись, сумел покончить с обувью и вопрошающе взглянул на своего Чимина, ожидая, что ему делать и куда идти. – У нас тут немного темно, — усмехнулся Чимин. – Перегорело всё. – Я так и понял. – В моей комнате тоже очень темно, — Чонгук поймал чужой потемневший взгляд и тяжело сглотнул. – Мы можем посидеть в гостиной. Как захочешь. Но Чон уже не слышал. Он мог только сжимать горящие током пальцы, чтобы не сорваться прямо сейчас и не прижаться к нему, теперь по правде принадлежащему одному только Чонгуку. Чтобы не оставить на нём свои следы, окончательно присвоив себе. Чтобы не сделать глупость, которая прямо сейчас может всё испортить. – Чонгук-и? — позвал Пак, не получив ответа. В его глазах уже не было той глубокой черноты, только прежние тёплые искорки. – Давай в гостиной, — сказал Чонгук. «Пока что», — сказал он самому себе. По пути в гостиную Чонгук заметил ещё парочку дверей, что указывало на приличные размеры квартиры. Вдвоём они приземлились на заправленный покрывалом средней величины диван и тут же уставились друг на друга. И если Чонгук жутко смущался прожигающего взгляда, то Чимина это, похоже, ни капли не тревожило. – Кушать не хочешь? — поинтересовался Чимин у своего гостя. – Нет, — не соврал Чонгук. – Я уже ужинал. – Если бабушка попросит тебя, поверь, у тебя не получится ей отказать, — в голосе Чимина был слышен трепет. И даже его глаза словно улыбнулись. – Твоя бабушка тоже дома? – Да, она на кухне, — указал, не поворачивая головы, на комнату, из которой был слышен тихий шум телевизора. Чонгук не знал, как продолжить разговор, по-прежнему слишком смущённый и своим недавним поведением, и тем, что может произойти сегодня вечером. Однако Чимин не заставил себя долго ждать: – Она научила меня гадать ещё в детстве, — говорил Пак, опуская глаза на свои руки и погружаясь в воспоминания. – У меня до сих пор есть карты, и я иногда балуюсь с ними. Книги тоже, бывает, почитаю. Но а так... Это не больше, чем способ отвлечься. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я какой-то потомственный шаман, получивший наследственные способности, и умею общаться с духами, у-у-у. Смешок вырвался сам по себе, и Чонгук получил несильный удар по коленке, хотя и сам Чимин улыбался слишком широко для обидевшегося человека. – А мне можешь погадать? — спросил Чон, приятно взволнованный такими необычными увлечениями, с которыми никогда прежде не сталкивался. Веселье в карамельных радужках вмиг потухло. – Я... Я не думаю, что когда-нибудь снова возьмусь за гадание судеб, Чонгук. Всё это однажды зашло слишком далеко, и... – Но ведь ты сам сказал, что это всего лишь твоё пристрастие. Не придавай этому значения и не думай ни о чём. Прошу. И он протянул правую руку, кладя ладонью вверх. Чонгук смотрел в чужие глаза с полным доверием, и Чимин, обречённо выдыхая, закатил глаза, надевая на лицо напускное раздражение. – Потом не жалуйся, — пробурчал он, беря чужую руку за запястье и проводя пальцем по бледной чонгуковой коже. Мурышки прошлись по всему телу темноволосого, а дыхание в мгновение ока сбилось с ритма. Если он и будет жаловаться, то только на издевательство над своей слабой выдержкой. Чимин же, провалившись в процесс, с хмурыми бровями и поджатыми губами бегал глазами по уникальным рисункам на коже и водил большим пальцем по линиям, «читая» одному ему известные знаки. – Ну, ч-что там? — запинаясь, позвал Чонгук, уже не силах терпеть щекочущие и сладостные в своей невинности движения. – Хочешь подробно или по-быстрому? — с серьёзным видом спросил Чимин. Чонгуку, конечно же, было неважно, о чём тот говорил, ему до дрожи нравилось слушать его голос, поэтому он попросил подробную лекцию. Да и интересно было послушать, что же ему скажут. Чимин, усмехнувшись, продолжил: – Как ты можешь знать, чтение по руке называется хиромантией. Шифровку линий, на самом деле, очень легко запомнить. Так как ты дал мне правую руку, то я прочитал то, что ты приобрёл или приобретёшь в течение жизни. Левая же рука означает то, с чем ты родился. У женщин наоборот. Можно и по другому, на самом деле, но я привык так. Ну-с, теперь по линиям. Видишь вот эту, самую верхнюю? Это линия сердца. Догадаться нетрудно, что она обозначает, — тут Чимин замялся и, закусив губу в нерешительности, спросил: – Ты точно уверен, что хочешь знать, что написано на твоей руке? С замершим сердцем Чон неловко улыбнулся и кивнул. Ничего такого ведь на его руке нет... Правда же?.. – Твою линию сердца пересекают небольшие чёрточки. Считается, что это признак эмоционального любовного потрясения. Скорбь по ушедшей любви, безответная любовь или помешательство, — и Чимин заговорил отрывисто и отрешённо, больше не останавливаясь: – Следующая — линия головы, обозначает то, к чему лежат твои способности. Она у тебя довольно короткая, что показывает предпочтение физических способностей умственным и... Я не уверен до конца, но мне кажется, на ней есть небольшой крестик, он означает частое принятие спонтанных решений. Третья линия... Линия жизни. У тебя она обрывается и продолжается снова. Это означает, что... В какой-то определённый момент твоя жизнь резко и сильно изменилась или изменится. Линии судьбы у тебя нет, как и у многих людей. У меня её тоже нет. Но это ничего. Ну вот и всё. Если хочешь, могу посмотреть ещё размеры ладони и пальцев, и... – Не надо, — задушенно прихрипел Чонгук, и Чимин, впервые за время своего рассказа, поднял на него взгляд. – Я так и знал, — прошептал Чимин, увидев, что расстроил Чонгука своими словами. – Не зацикливайся на этом, Чонгук-и. Теперь я буду чувствовать себя ужасно за эти глупые... – Эй, я ведь сам попросил, — перебил Чон, совладав с голосом, и накрыл пальцы Чимина. – И я не зацикливаюсь на этом, я просто немного удивился... Не самый завидный набор у меня, а? Криво улыбнувшись, Чимин покачал головой и опустил плечи, словно ощущая на них невидимый груз. – Я никогда не прощу себе смерть Лиён. Чонгук побледнел. – Чимин, мы ведь уже говорили об этом... – Дело не только в этом, — с содроганием возразил Пак. – Она... Я знал, что нравлюсь ей. Давно знал. Мы с ней знакомы с самого детства и много времени провели вместе, чтобы я успел заметить. Но я... Я считал её своим хорошим другом и никогда не смог бы почувствовать больше. Но она так просила меня попробовать и обижалась, плакала так отчаянно, что мне стало жаль её, и я согласился. Но я просто не был способен давать ей то, что ей нужно. И... Когда я узнал позавчера, что она... Она... Продаёт своё тело за деньги... Я не мог поверить в это. Лиён никогда бы... Разве только из-за меня. Наверно, ей не хватало мужского внимания. Хотелось чувствовать себя желанной, не знаю. Но в тот день я так разозлился, что совершенно не подумал о том, что она чувствует и как ей может быть тяжело. И в тот же вечер она... Чонгук, а если она покончила с собой?.. Что, если вариант с убийцей — всего лишь ошибка полиции? Бог мой, если... – Чимин, подумай, о чём ты говоришь, — сжал чужие пальцы сильнее и с едва скрываемой злостью вспомнил, что предшествовало тому роковому признанию. – Ты действительно смеешь винить себя в том, что эта...что она занималась проституцией? – Были же у неё для этого причины... Взвесив все «за» и «против», коих было немного, ибо скрывать это от Чимина не было смысла, Чонгук решил осведомиться: – Ты знаешь, что её отец при смерти? – Да, знаю. И что, ты думаешь, она поэтому...? – Почему нет? – Не знаю, Чонгук. Бедняжка, как она только могла всё это терпеть... – Видимо, ты не слишком хорошо её знал, — ядовитая усмешка заплясала на губах Чонгука. – Что ты имеешь в виду? – Вы ведь типа встречались? – Ну да, — нахмурился Чимин. – Так вот она, как бы помягче сказать, изменяла тебе. – Ч-что? Ты уверен? – Своими глазами видел. – Когда? – В этот понедельник во время урока физкультуры. После короткого молчания Чимин невесело усмехнулся, качая головой: – Мне особо всё равно. Только зачем тогда было умолять меня... Ничего не понимаю. Дальнейшее бормотание Чонгук уже не смог разобрать и потому, взяв под уздцы расшатанные нервы и мысленно подбодрив себя, осмелился одним рывком забраться на чужие колени, сразу же приковывая удивлённый, но определённо довольный взгляд. До чего же красив... Глаза Чимина в слабом свете казались притягательнее, глубже, опаснее. Они звали за собой, манили переступить все запреты, что Чонгук себе поставил. Какого же будет ощутить желанное тело ещё ближе? Раствориться окончательно, уже без шанса на спасение? Страх отходил на задний план, теряясь в затуманивающем желании, необузданной страсти, потребности касаться и слушать сбитое дыхание, виновником которого являешься именно ты. Чонгука настолько повело, что он был даже не в состоянии краснеть, когда почувствовал, как его член упирается Чимину куда-то во внутренную сторону бедра. На лице последнего, однако, застыло нечитаемое выражение, прочитать которое не представлялось возможным. – Что это ты задумал, Чонгук-и? — вкрадчиво, полушёпотом. Уничтожающе. Промычав что-то нечленораздельное, Чон наклонился в очевидном намерении, но вдруг ощутил крепкую хватку на чувствительных волосках затылка, с силой тянущую назад, и простонал так громко, что удивился бы, если бы осознал это. – Так ведут себя только непослушные мальчики, — оставался в том же положении, не ведя и бровью. По-видимому, наслаждаясь представшим перед ним зрелищем. – Н-нет, — предпринял новую попытку, с треском провалившуюся. Отчего очередной стон, впрочем, стал только громче, усиливаясь скулящими нотками. – Нет? Знаешь, чего ты добиваешься своим поведением? «Ч-чего?» почти утонуло в просящих звуках и тяжёлом дыхании, но Чимин расслышал. И, дразняще приподнимаясь, прошелестел так же тихо: – Чтобы я оставил тебя такого: отчаянного и беспомощного. Хочешь этого, мм? С собирающимися в уголках глаз слезами темноволосый замотал головой до головокружения и пятен перед взором. Холодные пальцы на щеке ненадолго привели его в чувства, помогая сосредоточить размытый взгляд. – Ты же помнишь, что нужно делать, мой мальчик? Молния возбуждения прострелила и без того пылающее тело, стоило вспомнить, где и когда он слышал этот чарующий своей властью и давлением на разум голос. Ну конечно. Это ведь тот самый тембр. Та самая изредка пробивающаяся хрипотца. Те самые слова, завлекающие порочностью, граничащей с безумством. Но разве для Чонгука существует слово «безумство»? Почему он должен отказывать демонам своей души и прятаться от замыслов сознания? Тем более тогда, когда его просят их показать. – Быть послушным. Едва слова слетели с губ, как тут же их накрыли чужие, как всегда сладкие и горячие, врываясь несдержанно, в какой-то степени дико, со встречным стоном, разворошившим последние крохи самообладания в полный кавардак. Чонгук задерживал дыхание так долго, как только мог, лишь бы не отрываться, потому что ему казалось, что каждая секунда в условном расстоянии от него убивает, проезжается лезвиями по груди и кровью по плоти. – Так что же, — короткий выдох в приоткрытые уста, – будешь моим послушным мальчиком? – Я уже твой. А какой, неважно. Такой, каким ты только захочешь меня видеть. Сквозь туман в голове Чонгук с трудом уловил момент, когда обстановка вокруг изменилась, сменившись густым мраком, обволакивающим две дрожащие фигуры, замерзшие одна над другой. Он чувствовал Чимина везде, где только мог. Неважно, как: голосом, губами, языком, зубами или руками, — Чимин подбрасывал над землёй и на высоких скоростях опускал обратно, не давая опомниться, усомниться. Да просто поверить в происходящее. Не закрываясь от долгожданных ласк, Чон шумно показывал своё наслаждение, поощряя блестящими глазами, скрученными пальцами в простынях, сорванным связками и алыми следами на коже, горящими, как фонари. Это превосходило всё, о чём он только мог мечтать... Кроме одного. Глотая солёные капли, он решился спросить последнее, гложащее его душу: – А ты... Ты будешь моим? То ли слишком увлечённый процессом, то ли отчего-то не спешащий развеять чонгуковы сомнения, Чимин не ответил, продолжая поступательные движения, выбивающие мерцание звёзд. В кромешной темноте почти ничего не было видно, но это не мешало видеть каждый изгиб юного тела. Но, очевидно, помешало увидеть, какой вязкой кровью налились тёмные радужки. – Знаешь, Чонгук-и, — приподнялся так, чтобы смотреть глаза в глаза, и прохрипел с отдышкой: – Я верил, что однажды встречу тебя. Я уже перестал надеяться, но судьба сжалилась надо мной. Она подарила тебя взамен моим страданиям. Я не хочу ни о чём сожалеть, поэтому я... Ах, это так сложно. Так опрометчиво бросаться в омут после того, как потерял девушку... Выходит, я такой непостоянный, правда? Такой наивный и глупый. Я не заслуживаю... Не заслуживаю такого, как ты. Особенно после того, как... – Это я не... Не заслуживаю такого, как ты, — борясь со вспышками боли, до этого притупленные дымкой возбуждения, Чонгук разомкнул пальцы, сжимавшие простыни, по цвету схожие с белизной его лица, и вложил все имеющиеся силы в трескучий голос: – Но я больше никогда тебя не отпущу. Это было такое странное чувство... Чонгук думал, что, наконец ощутив всю горечь и сладкий вкус заветных прикосновений к душе и телу, его неистово бьющееся сердце немного замедлит свой ритм, огонь в груди утихнет, а мысли, заполучившее то, чего так страстно желали, успокоятся. Хотя бы на минутку. Но нет. Эффект был прямо противоположный. Вместо этого хотелось ещё. Больше, сильнее, глубже. Барабанная дробь в висках не прекращалась, а сердечная мышца только ускорила кровоток. Это то, что чувствует Ёнсу, наверняка бьющийся в агонии прямо сейчас без необходимой дозы? Если да, то, чёрт побери, как же теперь Чонгук понимает... И сколько же тогда осталось до того рокового момента, когда он окончательно потеряет рассудок? Потеряет самого себя в погоне за плодом, который уже перестал быть запретным?.. Или всё ещё нет? Вспышка перед глазами, что нагоняет чуточку краски на щёки и подбрасывает, заставляя выгнуть спину. Прерывистое дыхание в шею и вес чужого тела, не удержавшегося на ослабевших руках. – П-прости... – Ничего, — сдувает чёрную чёлку, прилипшую к вспотевшему лбу, и мельком обводит глазами комнату, скорее всего принадлежащую Чимину. Она маленькая, чуть, пожалуй, больше, чем у него, прибранная женской рукой и слишком прохладная после только что испытанного пекла. Чимин смещается в сторону, укладывая подбородок на плечо, украшенное засосами, цветущими фиолетовым. Чонгук шипит сквозь зубы, но не двигается, слишком разморенный, чтобы возмущаться. Да и хочется ли? Замечая на стене массивную полку с какими-то игрушками, Чонгук не сдерживает смешка, что сопровождается сухим кашлем. Чимин только закатывает глаза и подаёт стакан воды. – Да, это игрушки. К твоему сведению, коллекционные и старенькие. Я на них все свои премии потратил. – И зачем? – За надом, — смеётся, целуя в нахмуренную бровь. – Хочешь поближе посмотреть? По итогу они разглядывают смешные мягкие игрушки около получаса, особенно уделяя внимание ценам на это безобразие. Но Чимин шикает на него за такие обидные слова, грозясь выставить за дверь. – Не смей обижать их! Я спал с ними в обнимку до десяти лет! – Что ж, теперь в них нет нужды, — подмигивает с вызовом, а потом вдруг спрашивает: – Ты меня для этого звал? – Что ты подразумеваешь под этим? – Ну... Вот это вот всё, что сегодня произошло! – А, ты про секс, что ли? – Чимин! — краснеет всей физиономией, сам не зная, почему. Как-то его это не сильно волновало, когда... Кхм, неважно. – Не буду лукавить, я предполагал. Но не ожидал, что всё действительно закрутится так, эм... стремительно. Ты невероятен, Чонгук-и. Я не перестаю удивляться раз за разом. Краска от комплимента приливает ещё сильнее, а язык так и прирастает к нёбу, не в силах выдавить до боли простое: «Будешь моим парнем?». Нет смысла спрашивать сейчас. Как бы молниеносно ни развивались их отношения, такая перспектива казалась Чону слишком сказочной, чтобы вот так её спугнуть. В пятницу он признается Чимину, и это будет очень романтично. Да, так он и сделает. Остался всего лишь один день до того, как... – Твой телефон звонит, — прерывает сладостные мысли, потянувшись за валяющимися на полу джинсами. Когда Чонгук получает гаджет в руки, то видит несколько непрочитанных сообщений от ДжейДи, которые, впрочем, подождут до более удачного момента, и сбрасывает звонок. – Кто звонил? – Отец, — кидает джинсы обратно и, фыркая, бросает следом и телефон, не заботясь о его сохранности. Чимин при упоминании этой незаурядной фигуры заметно вздрагивает и неловко улыбается. А Чонгук размышляет о том, как бы не схлопотать дома, ведь он мало того, что не предупредил, что куда-то пойдёт, так ещё и совершенно забыл об одной маленькой детали. Он обещал отцу не высовываться дальше маршрута дом-школа-дом и успел нарушить это обещание неоднократно, слабо веря, что его передвижение чем-то спровоцирует полицию. Совсем необязательно знать, что живёт Чонгук далеко не с дядей, как указано в документах. Впрочем, так же, как и необязательно знать, что его отец не вышел из тюрьмы. А сбежал. А приписывая сюда два убийства, о которых отец тоже не в курсе, похищение, скрыть которое не получилось бы в любом случае, хранение наркотиков с прямым его участием, сбегать из тюрьмы придётся и Чонгуку в ближайшем будущем, если он не перестанет нарушать отцовский наказ. Да ещё этот Мин Юнги, высравшийся из ниоткуда... Вызывал некоторые подозрения. – О чём задумался? Вскрикнув от неожиданности, Чонгук приложил руку к сердцу и повернулся к Чимину всем корпусом, тут же болезненно жмурясь. – Почему так болит? — надул губы, вызывая смешинки в карамельных радужках. – Потому что для первого раза мы перестарались, малыш. Малыш. – Так о чём... Стук в дверь напугал теперь уже обоих, побуждая накрыться смятым где-то в ногах одеялом, а Чонгука — покраснеть так, как он никогда в жизни не краснел. Он пропускает добрую часть разговора, пытаясь разогнать какими-нибудь нейтральными мыслями своё стеснение, и слышит только его окончание: – Сейчас иду, ба! Чимин спешно собирает свою одежду по полу, с такой же скоростью натягивая её на тело. Чонгук нехотя, держась за поясницу, встаёт следом, и натыкается на полный непонимания взгляд. – А ты-то куда собрался? — спрашивает с неприкрытым удивлением. – Ну... Домой? – Ну уж нет, Чонгук-и, в таком состоянии ты никуда не пойдёшь. Оставайся у меня, если хочешь. Хотя нет, — подходит вплотную, чтобы выдохнуть в жалких миллиметрах, отделяющих их губы, – я настаиваю. И порхающей походкой выходит, негромко хлопая дверью. Сокрушённый, Чонгук ложится обратно, но приземляется на одну из игрушек, отчего вновь злится на блядскую тянущую боль. Этой злосчастной игрушкой оказывается Розовый Поросёнок (Чонгук узнал по надписи на миниатюрной футболочке), теперь официально признанный нелюбимчиком. Помимо него, на кровати кто только не валялся: и Красная Лисица, и Голубая Рыбка, и Зелёный Попугайчик, и Золотой Дракон... Последний, к слову, был подписан, как «моему Чимин-и от Юнги», и Чонгуку захотелось сорвать к чертям собачьим прикреплённую на булавку смазливую записочку. Этот Юнги даже сейчас умудрился испортить ему настроение. Мудак. Не зря Чонгук никогда не любил мягкие игрушки. Чтобы немного остудить пыл, Чон всё же приоткрыл дверь и с любопытством подметил, что гостиная располагалась прямо напротив комнаты Чимина. Так что неудивительно, что в порыве страсти Чонгук не сразу заметил смену пространства. Да что там, он дальше не помнит, как раздевался... Или, скорее, его раздевали. Перспектива остаться на ночь у Чимина была как никогда заманчивой, и у темноволосого не было никаких сил противостоять. О наказании отца он подумает уже завтра, а сегодняшний день пусть оставит за собой только самые приятные впечатления. За исключением боли, конечно, но как будто Чонгуку будет до неё, когда это повторится. А он надеется, что так оно и будет. Приглушённые голоса Чимина и его бабушки едва долетали до слуха Чонгука, да он и не хотел подслушивать. Поэтому вернулся и, удобно устроившись на приятно охлаждающих простынях, погрузился в пузырь из размышлений и противоречий, что так долго ждали своего часа. Однако почти сразу же вынырнул из него, услышав трель теперь уже не своего телефона. Иконка звонившего гласила «Юнн-и~» и очень, очень сильно Чонгуку не понравилась. Хотелось издевательски спросить самого себя: «Что, следующая жертва?», но решать сгоряча было опрометчиво, поэтому он написал ДжейДи, сразу пролистав десяток его сообщений, абсолютно не вникая в их содержание. Gook: Кто такая Юнн-и? GD: Блять, ты серьёзно? Я написал тебе двадцать два сообщения, и ты продолжаешь их игнорировать? Знаешь что, красавчик, так дела не делаются. Gook: Я прочитаю их позже, ответь. GD: Ну конечно, горячий секс куда важнее. Gook: Да откуда ты, блять, ещё и про это знаешь?! GD: От верблюда. Я тоже умею игнорировать, так что хуй тебе. Gook: Ладно, прости. Но мне очень надо! GD: Юнна — сводная сестра Чимина. Двенадцать лет. Живёт с родителями на родной хате, приезжает к нему иногда. Я только вот понять не могу, на кой она-то тебе понадобилась. Gook: Если она будет отнимать слишком много внимания Чимина, я убью её. GD: Чонгук, она всего лишь ребёнок. Имей хоть какие-то представления о совести. Gook: Какое тебе дело? Твои действия, знаешь ли, тоже далеки от совести. GD: Не смей трогать её. Я тебе запрещаю. Gook: Ещё чего. Дописать ответ Чонгук не успел, потому что дверь скрипнула, являя Пака, прикрывающего рот ладошкой от глубоких зеваний. Не говоря ни слова, он привалился к боку темноволосого, крепко обнимая и причмокивая губами. Заснул в считанные секунды. Чон широко улыбнулся и, не удержавшись, прислонился к розовым устам, пожелав тем самым спокойной ночи. Gook: Чимин есть и будет только мой. И если есть хоть кто-то, мешающий мне пускай на йоту, я уберу его. И мне совершенно плевать, кто это. Одноклассник, друг, сестра, мама, папа. Надо будет, перебью весь город. Была бы моя воль, убил бы вообще всех. Каждого. Чтобы остались только он и я. Вместе и навсегда. А может, это и произойдёт. Не скоро, но когда-нибудь. И однажды я с гордостью смогу сказать, что сделал всё для моего идеала. Для моего Пак Чимина. Ах, я представляю, как он будет мне благодарен. Как он обнимет меня, смотря, как всегда, с искрами в бездонных глазах. Как поцелует, прошептав мне: «Я люблю тебя». Скажи, разве это не стоит того? Разве стоит сомнений и мнимых правил морали? Отец всегда говорил мне, что я должен сам построить своё счастье. И я построю его, даже если придётся всё начать сначала. Если Чимин не будет любить меня, я заставлю его. В противном случае, я не оставлю ему выбора. ДжейДи, кажется, поражённый такими откровениями, не ответил. Но Чонгуку и не нужен был ответ. Он, чувствуя полное удовлетворение, обнял сопящего Пака в ответ и, впервые за долгие годы, уснул без кошмарных сновидений. Возможно, потому что настоящий кошмар надвигался в реальности.