If I can't have you...

ПЯТНИЦА Наверно, никогда ещё Чонгук не боялся так сильно. Горло ещё саднило от недавней истерики, так что кричать он не мог. Только умоляюще хрипеть. Он бормотал невесть что, плача и извиваясь в чужой крепкой хватке. Холод металла нагонял ужас. Руки начинали затекать от не самого удобного положения. Но всё это меркло по сравнению с тем, как он смотрел. В этих бездонных глазах отражалось одновременно всё: неверие, страх, гнев, разочарование. Чимин смотрел прямо на него. Это было невыносимо. И Чонгук знал. Прекрасно знал, что так оно и будет. Прекрасно знал, что Чимин никогда не примет его настоящим. Таким, каким даже Чонгук не до конца в состоянии себя принять. Чимин теперь ненавидит его. Те ничтожные остатки теплоты во взгляде больше жалели, нежели утешали, обещали. Они будто пытались разглядеть в чудовище напротив то, за что его полюбили. За что старались держаться. Когда его наконец подняли с земли, он попытался дёрнуться в сторону Пака, но был немедленно поставлен на колени одним точным ударом. Чонгуку было плевать на свою гордость, когда он, уже измазанный в грязи и слезах, позвал: – Чимин... Чимин, я прошу... – Замолчи, Чонгук, — выдавил Чимин, инстинктивно хватаясь за руку стоящего рядом Юнги. – Я не хочу... не хочу даже находиться рядом с таким человеком, как ты. – Монстром, Чимин, — поправил кадетский друг. – Не называй это человеком. Больше темноволосому не дали шанса вставить слово. Его поволокли в полицейскую машину. Чонгук перестал вырываться, но продолжал смотреть в чужие глаза, мечтая повернуть время вспять и не говорить ни слова. Почему он решил признаться? Почему даже подумал о таком? Минутная слабость?.. Или желание быть честным с тем, кого любишь? Только вот Чонгук, привыкший ко лжи, никогда раньше не испытывал такого сильного желания сказать правду. Сердце замедлило свой ритм. Думать больше ни о чём не хотелось. Хотелось только запечатать в памяти то немногое, что успело между ними произойти. Запомнить последние дни, как самые прекрасные мгновения его жизни. Глаза Чонгука вдруг расширились. Запах. Запах крови осел в воздухе плотным облаком. Ему удалось развернуться, чтобы увидеть неподалёку Ёнсу с ножом в руке. Ухмылка поползла по губам. Как вовремя. Парень, кожа которого была бледно-серого цвета, частыми рывками загонял лезвие в тело своего лучшего друга. Юджон не мог сделать и вдоха, а потому крик так и застрял в горле. Когда застигнутые врасплох полицейские, некоторые из которых впали в откровенный ужас от представшей картины, отмерли и побежали в их сторону, Ёнсу поймал взгляд Чонгука, прошептал что-то губами и вогнал нож уже в свою грудь. «Спасибо», — прочитал Чонгук по чужим губам. Пока все вокруг были заняты этой суматохой и пытались откачать Юджона, что не имел ни малейшего шанса, и Ёнсу, что был обучен, как убить себя точным ударом, Чонгук, почувствовавший резкий всплеск адреналина, воспроизвёл в голове старые наставления отца и, выждав момент, когда рядом почти никого не оказалось, приложился затылком о лоб того, кто держал его. Мужчина выругался, но не успел ухватиться. Чонгук побежал со всех ног. Он бежал долго. Так долго, что, если бы остановился, точно бы упал и не смог больше подняться. Многоэтажки сменялись одна за другой, растворяясь перед глазами одной сплошной серой массой. Чон не слышал движения за собой, хотя мог поклясться, что чувствовал преследователей затылком. Он не замечал взглядов, что бросали на него прохожие, и по какой-то нелепой случайности умудрился не попасться патрульным машинам, ведь, увидь его кто в наручниках средь бела дня, вряд ли стал бы разбираться. Ветер больно бил по лицу, но Чонгук ни на секунду не сделал передышки или лишнего вдоха, он продолжал переставлять ноги до тех пор, пока не стемнело и он не сумел затаиться в одном из многочисленных переулков. Стараясь дышать как можно тише, хотя его лёгкие готовы были взорваться, Чон облокотился о стену и, плотно сжав губы, дабы не вскрикнуть, сломал себе палец. Правая рука была свободна. Предательский писк всё же вырвался наружу, и Чонгук тут же прикрыл рот ладонью. Пульс стучал в ушах, заглушая звуки вокруг, поэтому Чонгук опасался, что просто-напросто не услышит полицейских. С трудом удержавшись на ногах, Чонгук вытащил свой телефон и разбил его, не задумываясь. И мысленно проклинал себя за то, что не сделал этого раньше. Чонгук не знал, что ему делать дальше. Он боялся даже высунуть нос отсюда, но оставаться здесь было чрезвычайно опасно. Боль в руке дала о себе знать, и Чону всё же пришлось присесть, потому что его голову начало вести. Он мог ощущать, как стремительно бледнеет его лицо и как быстро закладывает уши. Чон понял, что проваливается в обморок. Держаться за остатки сознания не было сил.

* * *

СУББОТА Чонгук подскочил сразу же, как темнота перед глазами рассеялась. Беглого взгляда хватило, чтобы понять, где он находится. У отца в гараже. Ладонь была небрежно обработана и перевязана, и в воздухе до омерзения воняло спиртом. С губ слетел вздох облегчения. Но ненадолго, стоило вспомнить, как любимые глаза смотрели на него с отвращением и злобой. Чон вновь и вновь прокручивал в голове их последний поцелуй и готов был завыть от тоски. И ощутил небывалый прилив гнева, вспоминая, что, скорее всего, именно Юнги устроил всё это и разлучил его с Чимином. Из-за Юнги его теперь ненавидят. Из-за Юнги ему пришлось пережить настоящий кошмар. Мысли сменялись в голове быстрее молнии, подкидывая варианты расправы. Но грозный грохот дверей поумерил его пыл. – Проснулся, наконец, — вместо приветствия сказал отец и подошёл к нему, садясь на подлокотник дивана. – Ты понимаешь, мой дорогой сынишка, что из-за тебя нам грозит полный пиздец? Чон тяжело сглотнул. Похожие слова он слышал ровно перед тем, как пиздец действительно начался. – Пап, я... – Умолкни, — затрещина была сильной, но Чонгук даже не поморщился. К такому ли ему не привыкать. Но только на этот раз отец был очень и очень зол. Он отошёл к настенным шкафчикам, достал комки марли, смочил их всё тем же вонючим спиртом и, вернувшись, принялся заменять Чонгуку повязку. – Палец мог бы и не ломать, идиот. Толку тебе от этого всё равно было мало. От болевого шока слёг — и всего делов. Тц, ну и слабак же ты, — бурчал отец, игнорируя чужое болезненное шипение. Сжав зубы, Чонгук еле удержал себя от вопросов. Но отец, должно быть, прочёл всё на его лице, поэтому закатил глаза и нехотя заговорил: – Я тебя нашёл и отнёс в гараж. От тебя, придурка малолетнего, другого ждать и незачем было, я догадывался, что тебя на первой же засаде снимут, поэтому подготовился заранее. Но ты прекрасно знаешь, что я сейчас на горячих следах, так что мог бы поумерить свой пыл менее палевными действиями. Боже, нахрена я вообще перед тобой часами распинался, если из всего, что я сказал, ты запомнил только то, как ломать пальцы? Засады... Что отец имел в виду?.. – Девчонку ту я за тебя добил, — сердце Чонгука ёкнуло. – Знаю, ты у нас любитель заточки в клапан — и готово, — но у такой техники дохуища минусов. Как минимум, не всегда твоя жертва будет дохнуть после одного удара. А тебе хуй бы что, побрёл, как ни в чём не бывало. Хорошо, я рядом бродил. А если бы девчонка доползла до лесников каких-нибудь? И всё, сынок, взяли бы прям там, с поличным. Я, впрочем, тоже не успел: какие-то недоноски поебаться на природе решили, и, видать, заработали себе травму на всю жизнь. – Они...видели тебя? – Ага, щас, много чести, — хмыкнул. – Никто меня не видел, расслабь очко и лучше о себе подумай. Не знаю, каким чудом она дожила до комы, но хуй с ним, из больницы эта девка всё равно больше не выйдет. О ней можно не париться. А вот ты, Чонгук, с этого дня сидишь тут и не высовываешься ни на шаг, пока следствие не утихнет. Когда я говорю «ни шага», это значит «ни шага». Ты понял? Попадёшься опять — там точно зацепят что-нибудь и на меня, поэтому больше разговоров у нас не будет. Я тебя просто убью, Чонгук, если опять решишь повыёбываться. Хорош ломать комедию. Если тебе так нужен твой этот Чимин, я притащу его через недельку-две, когда менты перестанут чесать каждую помойку. И хоть что с ним делай, от счастья, смотри, не помри. – Не надо, пап! — почти выкрикнул Чонгук. – Я всё понял. Прости меня. Слова про убийство заставили желудок сжаться, и его едва не начало тошнить. Отец с таким не шутит. Он точно убьёт его... – Я ушёл, — кинул отец, покончив с повязкой. – Найди, чем себя занять. Я достал тебе новый телефон. Хоть старый ты додумался сломать. Чонгук подавил приступ истерики, тяжело глотая воздух. Он сполз с дивана и прижал ноги к груди. Сколько же он провалялся в отключке? Судя по всему, часов пятнадцать, ведь на дворе уже стоял ранний вечер субботы. Действительно слабак. Какое позорище. Он боялся даже представлять, что было бы с ним сейчас, если бы отец не подоспел вовремя. Пытаться заснуть было тщетно. Глаза не смыкались, и даже лёгкая дремота не застилала разум. Да и беспробудный сон до этого совсем не помогал. Вместо этого Чонгук думал. Много. Обо всём, что случилось. Отец вёл себя несколько подозрительно, рассказывая о таких вещах, как убийство девочки, пусть даже и с желанием помочь сыну. Насчёт этого Чонгук очень сильно сомневался. Отец ни за что не стал бы рисковать только для того, чтобы вытянуть его из передряги. Хотя объяснение нашлось быстро: если поймают Чона, велика вероятность, что и на его кровного родственника что-нибудь тут же всплывёт. По этой причине Чонгуку и запрещалось ходить куда-то, помимо школы, и постараться не искать приключений на жопу. Что, впрочем, не помешало Чону скатиться до полной безответственности, стоило лишь ощутить привкус крови на собственных руках. Слова о засаде не давали покоя. Чон упорно не мог понять, о какой такой засаде шла речь, поэтому решил не зацикливаться на этой мысли слишком сильно. И всё же что-то тревожило его. Хотя бы тот факт, что Чимин вдруг сам предложил забыть обо всём и просто погулять. Или то, что люди в форме повылезали из всех щелей, как только Чонгук выдавил из себя признание. Но ведь такую ерунду нельзя использовать в качестве доказательства его виновности... Или можно? Чонгук не шибко разбирался в правопорядке, но всё-таки осознавал, что на такой ничтожной улике далеко полиции не уехать. Значит, это была лишь очередная монетка в копилку. Значит, улики на него есть. ДжейДи, как и обещал, начал закапывать его. Интересно, знал ли он о том, что отец попытается его спасти? Или даже не подозревал о таком исходе событий? ***: А ты везучий подонок, красавчик. Помяни чёрта... Не нужно было много думать, чтобы понять, от кого пришло сообщение. Gook: Я так и знал, что это ты всё устроил. GD: У меня нет настроения разыгрывать перед тобой спектакли и дальше, поэтому скажу напоследок: никто не собирался помогать тебе по-настоящему. Ты был нужен мне для личных целей. На пару минут Чонгук застыл, не в силах в это поверить. Так получается... ДжейДи не обижался на него за непослушание. Он изначально лишь использовал, направлял, оставляя на Чона всю грязную работу. Но... Для чего? Зачем ему нужна была смерть Лиён? Почему на внезапную смерть Инхёка он отреагировал спокойно, но на всего лишь идею об убийстве Юнны отозвался резко негативно? Он выступал «за» убийство Юнги и Тэхёна, и для первого даже, вроде как, продумал план устранения. А ещё он требовал плату в виде фото обнажённых девушек и парней... И каким-то боком Чонгук оказался для него полезным. Потому что...оказался в нужном окружении?.. Вопросов было так много, и всё происходящее никак не хотело складываться в хоть на йоту адекватную картину. Gook: Почему ты сказал мне это? GD: Я же сказал, настроение пропало. Мне стало скучно. Gook: Ты бы в любом случае упёк меня в тюрьму? GD: Верно, красавчик. Но, признаться, с тобой было приятно работать. Заказчик не соврал, когда сказал о том, что с тобой не будет проблем. Заказчик?.. Gook: Какой заказчик? GD: Ах, не волнуйся, Чонгук-и. Тебе это знать совершенно необязательно. Голова темноволосого готова была взорваться. Не успел он толком отойти от беготни с полицией, как его вновь ожидало новое потрясение. GD: Мне бы это польстило, красавчик, но неужели ты думал, что всё это время я работал один? Что? GD: Не скучай, красавчик. Быть может, мы даже увидимся однажды по разные стороны решётки.

* * *

«Я больше не хочу это терпеть. Теперь мне всё равно больше нечего терять. Я заберу его с собой. Я не позволю отобрать его у меня. Мы будем вместе до тех пор, пока я этого хочу. А хочет он или нет, мне всё равно. И если по-хорошему он не захочет... Что ж, разговаривать мы будем по-плохому. Он — мой. Без права выбора, которого у него никогда не было»

[суббота, запись 6]

СУББОТА Поздний вечер. Редкие огни фонарей. Холодный ветер. Капюшон на опущенной голове. И приятное коже лезвие, которое отец не потрудился забрать. Ярость Чонгука можно было прощупать в воздухе. Быстрые шаги эхом разносились по переулкам. Знакомый подъезд, знакомый этаж, знакомая дверь. Долго копаться не пришлось. Кровавый след потянулся по полу. Ни звука, ни лишнего движения. Переступив через бездыханное тело у входной двери, Чонгук покрался в спальню и замер на пороге, прислушавшись к голосам. Разобрать речь Чонгук не смог из-за едкого шума в ушах, поэтому, наплевав на всё, грохнул дверью и обозначил своё присутствие. Две пары глаз с нескрываемым страхом уставились на него. Глубокие чёрные, впрочем, моментально сузились и сверкнули ненавистью. Юнги одним рывком завёл Чимина себе за спину и угрожающе прорычал: – Какого лешего ты здесь делаешь, псих?! Ты совсем страх потерял?! Твоя рожа висит на каждом углу, и тебе хватает наглости разгуливать по городу? Чонгук, лицо которого давно приобрело нечитаемое выражение и не отражало никаких эмоций, кроме плескавшегося на дне зрачков животного гнева, что тот был не в силах скрыть, перевёл взгляд на бледного, как полотно, Чимина. – У меня тот же вопрос, — ответил Чонгук ровно, закусывая губу, чтобы не сорваться раньше времени. – Что ты делаешь здесь с моим Чимином? Названный готов был грохнуться в обморок, судя по тому, как его ноги подкосились. Но чужие руки не дали ему упасть. Юнги оглядел Чонгука внимательнее и заметил кухонный нож в руке. Следом взгляд зацепился за тёмно-красные пятна на куртке. Страшная догадка прострелила в голове. – Как ты вообще вошёл сюда? — рыкнул Юнги. – Добрая старушка любезно открыла мне дверь, — Чон даже выдавил из себя улыбку. Бабушка Чимина и правда его не раздражала, если б так не вовремя не попалась под руку. – Ты не ответил, ублюдок. Хотя, знаешь, мне плевать, — лезвие блеснуло перед взором. – Отойди от него. Чимин вскрикнул и хотел было что-то сказать, но Юнги цыкнул на него. Он потянулся в карман, но Чонгук увидел это и усмехнулся: – Можешь не пытаться звонить в полицию, я убью тебя раньше. – Давай, удачи. Конченная мразь. Ты за всё ответишь... – Б-Бабушка... Ты... Ты убил...её? Все стихли на несколько минут. Вытянутая рука Чонгука указывала Юнги в район груди, Чимин боролся со слезами, а Юнги тяжело дышал, сетуя на свою беспечность. Прямо сейчас он вряд ли мог что-то сделать, чтобы защитить Чимина. Чонгук вооружён и настроен решительно, колебаться он не станет. Нельзя выводить его из себя, но и спускать всё на самотёк — тоже. Кажется, боль в родном голосе заставила Чонгука смягчиться. – Прости, так нужно было... — потянул он, делая шаг вперёд. – Да как ты смеешь... — начал кадет, но был прерван: настойчивым движением Чимин заставил Юнги посмотреть на себя и еле заметно кивнул. Мин не до конца понял, что Чимин задумал, но покорно замолчал и стал ждать других знаков. Чимин тем временем, опасливо переставляя ноги, вышел из-за спины. Взяв себя в руки, он приближался к Чону до тех пор, пока тот не опустил нож. Под удивлённые выдохи обоих Пак сомкнул руки на чужой спине и мазнул губами по щеке. – Чонгук, как ты... Хотя, неважно, всё неважно... Скажи, что ты здесь делаешь? Темноволосый, перемещая нож в другую руку, запустил пальцы в чёрные волосы и уткнулся носом в тонкую шею. Юнги мог видеть, как Чимин весь подобрался и тихо проскулил, не сумев сдержать свой страх. Но Чон, опьяневший от близости желанного тела, этого не заметил. – Я пришёл, чтобы забрать тебя, Чимин, — ответил он ласково, отстраняясь и вытирая пальцами горячие слёзы с бледных щёк. – Не плачь, любимый. Я никогда не сделаю тебе больно, я же обещал, помнишь? Нет причин меня бояться. Ну же, пойдём со мной, и всё будет хорошо. Я никому не позволю тронуть тебя. Я сделаю всё, что захочешь. Точно! Скажи мне, чего ты хочешь, Чимин. Я сделаю всё! Ком встал в горле, но Чимин улыбнулся и покачал головой. – Н-Ничего не н-нужно, Чонгук-и. Но скажи, зачем нам уходить? Всё ведь и так... – Потому что здесь небезопасно, — прервал злобным рыком и сжал чужие запястья. – Меня ищут, Чимин. Отец помог мне скрыться, но больше он не будет мне помогать, понимаешь? Я сильно его подставил. Так что нам нужно уходить и побыстрее. – Но к-куда? – Куда захочешь, Чимин. Туда, где будем только мы вдвоём, — Чон мечтательно прикрыл глаза и вдруг высоко засмеялся. – Хочешь, я сделаю так, что останемся только мы вдвоём, а? И тогда никто не будет нам мешать. Ведь зачем нам кто-то ещё, когда мы есть друг у друга, правильно? Как думаешь, любимый? – Я д-думаю, что ты немного преувеличиваешь, Чонгук-и... Чонгук вдруг отшатывается от Чимина, как ошпаренный, и смотрит со странными искрами в глазах. – Ты лжёшь мне, да? — говорит он хрипло. – Ты меня боишься, Чимин. – Нет, Чонгук-и, я не... – Молчать! Первый попавшийся предмет летит в стену и разбивается с громким треском. Чимин не сдерживает крика и падает на колени, закрывая уши ладонями. Он испуганно шепчет: – Прошу, Чонгук, хватит, остановись! Не делай глупостей, пожалуйста! Ты же... Ты же не... – Ну, что? Что я «не»?! Говори! Но Чимин не отвечает и сжимается, складывая голову на пол. Чонгук вновь смеётся: протяжно и звонко, и от этого смеха у Чимина все внутренности сворачиваются в узел. – Я люблю тебя, Чимин! И я пытаюсь защитить тебя, слышишь?! Так что хватит прятаться от меня! Я даже готов простить тебе то, что ты помог поймать меня, — он замечает, как на этих словах Чимин замирает и будто перестаёт дышать. – Ты ещё многого не понимаешь, любимый, но я... – Закрой рот! — удар застаёт врасплох, и Чонгук отлетает к двери. Он потирает щёку и с теперь ничем не скрытой злобой смотрит, как его Чимин утопает в объятиях. Юнги бережно ставит его на ноги и почему-то благодарно кивает. – И не смей называть его «своим», понял? Чимин не вещь, чтобы ты им распоряжался! Ты, Ромео ёбнутый, хоть раз спросил о его чувствах, а? – Чимин — мой! И он любит меня, ясно?! И вообще, — Чон выпрямляется и наставляет нож снова; его глаза горят непробиваемой решимостью. Уголки губ приподнимается в полуулыбке, – чья б корова мычала. Ты хочешь забрать его у меня, да? Поэтому ты спелся с ДжейДи?! От такого заявления из ушей Юнги чуть ли не валит пар. – Что ты несёшь, полоумный? – То и несу, что ДжейДи сказал мне, что всё это время он работал не один. А кто ещё мог помогать ему, кроме как ты? И связи в полиции сразу имеются — очень удобно. Теперь понятно, как он так долго скрывается... – Завались нахуй! Отвечать на провокацию Мин не спешит, только пытается успокоиться, чтобы ещё потянуть время. – Тебе повезло улизнуть от полиции благодаря выходке того обдолбанца, которого ты довёл до ручки. Но теперь, мразь, ты никуда не уйдёшь. Ты сядешь на пожизненное, можешь не сомневаться. – Почему это? — Чонгук даже распахивает глаза. – Мне, правда, нужно перечислять? Четыре, если не больше, преднамеренных убийства, хранение наркотиков, похищение, укрывательство преступлений... И следствию ты ни капельки не содействуешь. Вашу «новую» квартиту обыскали повторно и нашли всё, что нужно. Дядя пойдёт, как соучастник. Твоя лавочка прикрылась, Чон Чонгук. Ты проиграл. И почему-то последние слова срывают в Чонгуке последние заслоны. Он медленно переводит взгляд на Чимина. На то, как чужая рука — не его — обнимает спину. Как Чимин льёт к чужому — не его — телу. Как Чимин смотрит на него. В его глазах один густой, бездонный страх. Даже не злоба или ненависть. Чистый, незамутнённый страх, от которого Чонгуку вдруг становится хорошо. Чонгук неожиданно для себя осознаёт, что слёзы в карамельных глазах ему начинают нравиться едва ли не больше счастливого блеска. Что бледность кожи начинает нравиться едва ли не больше смущённого румянца. Что страх в глазах будоражит нутро получше той самой любви, о которой Чон столько мечтал. А что же он испытает, если ощутит на языке вкус его крови?.. Она наверняка именно такая горькая, как Чонгук и любит... – Я вызвал полицию, — как бы между прочим вставляет Юнги спустя какое-то время, видя, что Чонгук погрузился в размышления. Но ожидаемой реакции не получает. Вместо этого Чонгук сияет широкой улыбкой и склоняет голову набок, проговаривая: – Тогда мне следует убить тебя. Никто не успевает и глазом моргнуть. Юнги выставляет локоть, но натыкается на полный безумия взгляд и ощущает, как боль заполняет всё его тело. Свободной рукой он успевает отбросить Чимина, и тот с шумом падает на пол, не в силах более пошевелиться. Он только пялится на ужас перед собой. Юнги кое-как перехватывает чужие руки, глотая кровь. Он не успел. Не успел совсем чуть-чуть, но эта заминка стала для него роковой. А Чонгук не останавливается ни на секунду. Как заведённый, он продолжает колоть ножом, не всегда попадая по плоти. Удары хаотичные, бешеные, даже в какой-то степени бессмыленные. Воздух наполняется приятным железом. Белая рубашка окрашивается кровавым заревом. Чужое сопротивление сломалось ещё после первых ударов, а сейчас Юнги напоминает большую плюшевую игрушку, на которой дети привыкли вымещать свою злость. Когда Чонгук, наконец, слышит нечеловеческий рёв, он слизывает кровь с ножа и, шатаясь, поднимается. Смех болью отражается от стен. Чонгук смеётся долго, почти задыхаясь и запрокидывая голову. – Ха-ахах, а отец был прав. Убивать одним ударом совсем неинтересно. Он крутит лезвие в руке и потом, присматриваясь к ранениям, хмыкает. – Мой папа говорил, что вспарывать тела очень интересно. Ахах-ха, я вот не верил, но, думаю, что был чертовски не прав. Стоит попробовать, мм? Чимин мотает головой, прижимаясь к стене. Он отворачивается, но прекрасно всё слышит. Его тошнит от запаха и тех звуков, что раздаются прямо перед ним. Он кричит и пытается оглушить самого себя, потому что не может переварить то, что случилось на его глазах. Он доползает до мусорного ведра, и желудок мгновенно выворачивает. Его рвёт желчью, потому что он давно не ел, но горло продолжает гореть и выталкивать несуществующее. Слёзы не позволяют ничего видеть, оттого он громко вскрикивает, когда, поднимая голову, замечает размытый силуэт рядом с собой. Его сердце бьётся в страшном ритме, а кровь, кажется, стынет в жилах. Чон медленно проводит рукой по его волосам и вкрадчиво шепчет: – Я не проиграл. Ты — мой, Чимин. Прошу, запомни это. Он отходит, и Чимин случайно ловит взглядом вспоротое тело. Увиденное поражает до такого шока, что Чимин больше не выдерживает. Он отчаянно ловит воздух, понимая, что не может потерять сознание сейчас, но... Кровь покрывает не только пол, но и стены, Чонгука и, как понимает Чимин, поднимая свои пальцы, его тоже. Это кровь Юнги... Юнги, который всего пару минут назад был живой... С бьющимся сердцем и мыслями в голове. С мечтами о будущем и волей к борьбе с преступностью. Они не справились. Как и боялись, сказали лишнего... Разозлили. И Юнги поплатился за это самым дорогим, что у него есть, — своей жизнью. Перед тем, как провалиться в тянущее небытие, Чимин поднимает глаза выше — на лицо Юнги. Его открытые чёрные глаза источают боль. Такую боль, какую Чимин ещё никогда не видел. Чонгук слышит стук и со смешком оборачивается. Белый оттенок кожи Пака рискует посоревноваться с белизной стен в его комнате. – Ничего, любимый, ты скоро к этому привыкнешь. Пока Чимин в отключке, он решает закончить начатое: достаёт самый красивый орган из всех возможных — сердце — и мякает его в руках. Ощущения странные, но даже слегка приятные. Отец никогда ему не врал. Слова о полиции омрачают радость расправы с заклятым врагом. Но Чонгук быстро приходит к решению своей проблемы. – Убью одним выстрелом двух зайцев. Он проверяет наличие прохода на крышу в этой многоэтажке и удовлетворённо мычит. Чимин лёгкий, как пёрышко, и потому Чону не составляет совершенно никакого труда подниматься по лестнице, держа того одной рукой. Часы наверняка скоро перевалят за полночь. Солнце давно село, окрашивая небо яркими звёздами. На улице холодно, но Чонгуку почему-то до невозможного тепло и даже жарко. Наверно, думается ему, от предвкушения его кровь бежит слишком горячо. Он возвращается в квартиру и разделывает Юнги по частям, чтобы выбросить было проще. Убираться нет смысла, ведь здесь всё равно больше никто не появится. Подумав с минуту, Чон забирает голову с собой. Вот будет умора посмотреть в лицо тому ублюдку-офицеру, когда он поднимет за окровавленные волосы остатки его драгоценного сынишки. Какая жалость. Сирена звучит отдалённо, но огоньки уже сияют в самом низу. Совсем скоро отряд будет здесь. – Надеюсь, любимый, твоя кровь и вправду горькая на вкус. Ведь ты — мой. И я могу делать с тобой всё, что захочу...