The Red Diamond II: Once

Вернёшься. Рано или поздно, так или иначе, ты или другой. Макс Фрай «Энциклопедия мифов»

      Чёрная полоска берега исчезла за горизонтом, и теперь под покровом сумерек снова не отличить, где грань меж небом и водой.       Наконец стало спокойнее, хоть и малость паршиво: угнать приз, предназначенный Лафиту, и сбережения майора Пирсона — не самая хорошая идея. Как и решение выйти в море без лоцмана. Но, чёрт возьми, дни Боннета, и всех, кто сошёл с ним на берег, сочтены. Да и если сам Бог не остановил Рона Грэхама — значит, не время разжиться пеньковым галстуком.       Рон потёр шею и невольно вздрогнул. Нет, сдохнуть в тюрьме или на виселице — не его дорога. Явно не его. Пусть из раза в раз и забредал на неё, даже от души топтал, а порой ещё и сам прокладывал её там, где вовсе не стоит, — чутьё подсказывало, что этим дело не кончится. Вернее, обязательно кончится — рано ли, поздно ли, — но не этим.       Всё прошло на удивление легко. Осталось только сплавить фрегат французам, а там можно спокойно залечь на дно. Или обзавестись неприметным корытом, принять ислам и обдирать английских арма́торов у побережья Марокко. Вот это жизнь. Да.       Рон спустился на шканцы и ещё раз глянул на барометр, который Боннет так любезно оставил на борту. Стрелка заходит влево — будет штормить. Определённо, эту вещицу нужно оставить при себе.       — Курс? — подошёл к нему Мини-Джек.       — Мы вышли без провизии, — Рон быстро сунул барометр в карман сюртука. — Надо скорее добраться до ближайшего безопасного порта или бухты и пополнить её. Пока что проверьте помпы и задрайте люки — шторм нагрянет, — и не дожидаясь ответа прошёл в капитанскую каюту.       В полутьме так сразу и не разобрать, что где. Видимо, Боннет нечасто заглядывал сюда после Сент-Джонса. Тут так и остался бардак, словно «Месть» брали вчера: документы, ценные вещи, оружие валялись чуть ли не под ногами. Ещё одно подтверждение того, что фрегат должен был перейти Лафиту. А значит, и добычей с этого приза распорядиться должен был Его Светлость.       Это всё, конечно, понятно. Но, мать их, неужели так трудно было оставить хотя бы один проклятый фонарь? Или сюда по велению голосов свыше ещё и крюйт-камеру перенесли?       Пока Грэхам тихо брызгал матом, позади скрипнула половица — будто кто шагнул. Он замер. Прислушался. Но ничего, кроме шума волн за бортом и приглушённых голосов экипажа, не услышал. Померещилось?       Где-то здесь, в картах, должны быть отметки о портах. И раз уж это военный корабль, первым делом надо проверить, куда лучше не совать нос, — таможенные маршруты, патрули, разведчики…       Но только он зашуршал бумагами, как странный звук повторился. Грэхам резко обернулся, обнажив короткий кинжал, но никого не увидел — пустота. Тёмная капитанская каюта и бардак.       — Ну да, — ухмыльнулся он сам себе и вложил кинжал в ножны. — Совесть пропить ещё уметь надо.       …а она, точно побитая псина, тихонько поскуливала. О том, что он не сдержал обещание. О том, что предал капитана. О том, что, возможно, по его вине капитан и остальные станут людской потехой и вороньими харчами. Да пошли они все!       Грэхам повернулся к столу — перед ним словно из-под земли вырос… капитан.       — Ст-тив? — Грэхам оступился, чуть не упав, и упёрся спиной о стену.       Поверить глазам он не просто не мог — не хотел. Но Боннет стоял здесь. Не как бесплотный призрак: его волосы, драная одежда, лицо, изуродованное новым шрамом. Он был сплошь в грязи и крови — в спёкшейся, в свежих сгустках, а по шее быстро стекала ещё тёплая алая струя. От него разило. И лучше б как от козла, но это — смрад трупа, подземелья. Вонь пеньковой верёвки. Боннет смотрел прямо в глаза, и от этого нутро холодело.       — Стив, я…       Боннет ринулся к нему, вырвал кинжал и несколько раз всадил под рёбра.       — Месть за «Месть», — процедил он сквозь зубы, и задыхающийся в судорогах Грэхам почувствовал его холодные пальцы, вцепившиеся в горло. — Вставай давай! — прорычал он.       Щёки обожгло короткими шлепками; Рон дёрнулся и резко сел, переводя дух.       — Ну чё? Опять? — Мини-Джек стоял у края повозки и смеялся, гадёныш. — Девять лет…       — Десять, — злобно проворчал Грэхам.       — Десять лет прошло. На тебя всем насрать, а ты никак не уймёшься. Дальше что? ссаться во сне начнёшь?       Рон утёр рукавом вспотевший лоб, отбросил одеяло, свесил ноги и натянул ботинки. Ещё не рассвело и, судя по чернеющему небу, даже не собиралось. Однако из повозок и шатров уже повылезали все, кому не лень.       — Какого хрена? — уже спокойнее поинтересовался он.       — Старуха помирает. Шанталь и другие женщины не отходили от неё весь вечер и всю ночь. А сейчас она пришла, сказала, старуха хочет с тобой попрощаться.       Ноирин умирала уже неделю. За это время к остановившемуся под Дерри табору съехались все, кто знал её, кто связан с ней кровным родством. А таковых за восемь десятков прожитых ею лет вышло немало: полсотни пэйви на этом берегу, и ещё многие должны переправиться с правого — на волнах качались несколько небольших барж. Отовсюду мало-помалу продолжали подтягиваться другие.       В её шатре — едва не друг на друге — сидела куча женщин. Краем глаза Грэхам заметил слепую рыжую девчонку с сестрой-поводырём. Стало быть, ей надлежит забрать дар прорицания Ноирин, когда та испустит дух. Старуха лежала в узкой, будто гроб, койке, зато под тёплым пёстрым одеялом. На ней богатая рубашка, седые волосы заботливо украшены лентами, на сморщенных пальцах перстни, золотые цацки.       — Звала, бабушка? — Рон сел рядом на колени и осторожно взял её дрожащую руку.       — Это, — просипела она, щуря испещренные морщинами глаза, — ты, мой хороший.       Он усмехнулся и чуть сжал её ладонь.       — Какая ты молодец. Может, ещё рано туда? Помнишь, ты сама говорила, что пока век не разменяешь, тебе там делать нечего? Ты и сейчас хоть куда.       Старуха скрипуче рассмеялась и улыбнулась:       — Мой век при мне. Ты вот мне пообещай.       Грэхам нахмурился: обещания умирающей придётся исполнить. Хочешь того, не хочешь — это не договор с людьми или совестью, не труд, за который будет воздаяние. Это нечто большее.       — Вернись, — её пальцы вцепились в его. — Вернись, откуда бежишь. Там судьба твоя.       С твёрдых дорог вернуться в море? Ой ли! Уж не смерти ли желает ему собственная бабка?       — Боюсь, тогда мой век станет в стократ короче твоего, — с неохотой проговорил он. — Да и какая выгода мне от того?       — И фартинг может стать дороже гинеи, мальчик.       Лицо её в этот момент словно озарилось светом. В конце концов, она ни разу в жизни не давала плохого совета, не пророчила пустого. Не изменила же она себе под конец?       — Обещаю. Как только…       — Нет. Не жди. Кинь мне горсть, да в путь.       Рон поцеловал старуху в щёку, поднялся и только собрался выйти — та схватила его за руку мёртвой хваткой. Сердце словно обожгло в этот миг: даже ноги подкосились, и он рухнул перед ней на колени.       Сидевшие подле неё женщины тотчас подорвались с мест, расцепили их, подвели к Ноирин слепую… и вытолкали его из шатра.       Со странным облегчением, подобным чувству выполненного долга, Грэхам выдохнул, откинулся на траву и уставился на тусклые звёзды. Не прошло, наверное, и минуты, как над ним нависла косматая голова Мини-Джека.       — Ты чё натворил?       — Вернуться пообещал.

***

      Только начало светлеть — Ноирин уложили в небольшую повозку, запряжённую вороным. Дети провидицы вложили между пальцев её рук по гинее, укрыли парчовым покрывалом, и табор под громкие песни ку́чно двинулся в поле. Внуки тем временем затушили костер водой и вином из посуды, что стояла в шатре, где умерла Ноирин, и поспешили следом.       Могила её вышла достойной: когда уложили тело, родные поставили вокруг бутыли с вином, угощения, красивые одежды, посуду, диковинные безделушки — то, что было по сердцу ей при жизни, что будет в радость и там. Старший сын Ноирин потрепал по холке коня, который вёз свою хозяйку в последний путь, и приставил к его громоздкой голове пистолет. Жеребец даже испугаться не успел, как замертво рухнул наземь. Мужчины сволокли его в могилу и уложили в изножье.       С каждого по последнему дару, с каждого по горсти земли. Могилу засыпали, и все не оборачиваясь двинулись обратно на помин под те же задорные песни. Только Рон, Мини-Джек да ещё несколько парней волею умершей не остались в таборе. Как Грэхам и обещал: горсть — и в дорогу.       Интересно знать, кто больше радовался исполнению обещания: упокоенная или Мини-Джек, который последние годы только и плевался?.. Плевался на баржи, на лошадей, на переезды, на дождливую погоду, на еду, с которой растолстел…       Рон и сам плевался. Несмотря на кровь, вырос он, как и Джек, не в дорогах. Не в сухопутных, по крайней мере. И, какими бы ни были тяготы, но раз океан позвал — ничто уж впредь не уймет его голос. Даже давний страх расплаты померк: за столько лет всем правда уже плевать на него. Да и тот фрегат, через два дня севший на мель, нашли и любезно отвели к Лафиту его капитаны.       Денег майора Пирсона за пролетевшие годы утекло немало. Но потратиться пришлось только на ялик, а там в лучших цыганских традициях оставалось только… угнать какую-нибудь шхуну. Или бриг. На большее раскатывать губу не хотелось: неприятность с «Местью» навевала дурные мысли о несоразмерности желаний и возможностей. Проще говоря, мало радости осознавать, что ты — херовый капитан.       После похорон несколько человек выдвинулись верхом в Дерри — ближайший порт грех не проверить. По счастливой случайности в его доках на разгрузке стоял небольшой ост-и́ндец. Издали он напоминал военный шлюп: десяток орудийных портов на обе палубы с каждого борта, три мачты, прямые паруса, стаксели. Но минимум половина орудийных портов на ост-индцах — фальшивые: дай бог, если корабль несёт хотя бы двадцать орудий. И то наверняка канонады — жадные говноеды Ост-Индской компании экономили на всём. На экипаж такого корыта вполне хватит и полсотни человек, что в их случае только на руку. Осталось лишь кинуть клич по рыгаловкам и подворотням и дождаться темноты. А уж дать дёру в ночи от таможни и патруля — как пить дать: в этих водах Грэхам прошёл бы и вслепую.       На улицах плюнуть негде: канун дня святой Бригитты, и на каждом углу, помимо прочих товаров, торговали всяким барахлом к празднику. Рон даже усмехнулся: Ноирин умерла не просто в день святой, а в Имболк — «старуха уступила дорогу деве», как гласит предание. В толпе вдруг что-то полыхнуло, словно костёр в ночи. И это что-то в стороне — там, откуда доносилась звонкая музыка.       Рон спешился, отдал поводья Мини-Джеку, сказав, что догонит, и зашагал вперёд. Снова вспыхнуло — совсем рядом. Но тут же исчезло. Звуки песни стихли, и он остановился прислушиваясь. Буквально через дорогу Рон заметил таких же пэйви: они играли толпе на потеху, а их маленькая девочка танцевала. А на неё смотрела…       Её рыжие, как кострище, кудри нельзя не заметить: она одна здесь без чепчика, без косынки, без расфуфыренной шляпы и в такой странной… одежде. Мужской. Как тогда — на пути в Сент-Джонс.       Рон неуверенно шагнул в её сторону. Возможно ли это? Она точно такая, какой он запомнил, — не изменилась, не постарела. Но такого же не бывает!       Она повернулась, поймала его взгляд, и Грэхам понял: не мерещится — ещё мгновение назад милое лицо изменилось, будто её ледяной водой окатили. Значит, и она его узнала. Значит, взаправду.       Что, мать её подери, она тут делает? Ведь её везли в Шотландию, где она и должна была остаться. Плевать, какие там у неё шашни или интересы. А вот кто привез её сюда да ещё и в таком виде — узнать бы не помешало, коль скоро грозит кишкам Рона пополнить сточные ямы. Странно только, что никто вокруг не замечает женщину в мужских портках: за мужика её такую принял бы только идиот.       Кто-то прошёл мимо, и рыжая грива пропала из виду. Грэхам злобно харкнул и быстро зашагал вперёд. На другой стороне улицы она остановилась, подняла на него перепуганный, как у загнанного зайца, взгляд. Она никого не искала в толпе — значит, точно одна. И боится именно его. Рон осторожно проверил нож под сюртуком — если что, за ним не заржавеет. Ещё секунда — она метнулась в сторону и пропала в толпе.       Матерясь на чём свет стоит, Грэхам рванул за ней. Но тут в конце улицы замаячил патруль. Выискивали кого-то, не иначе. И вот к кому бы этой… как же её? как же звали эту лисицу?! Да похер — лишь бы не попалась красным мундирам!       Она будто прочитала его мысли — остановилась прямо посреди дороги. Большего отчаяния в глазах Рон не видел никогда. Даже кольнуло где-то глубоко внутри. А она, казалось, даже не дышала, — только смотрела вокруг, будто потерявшиеся дитя. Наконец медленно повернулась в сторону, откуда шли патрульные, а потом снова поймала его взгляд.       — Нет… Нет-нет-нет, — Рон замотал головой. — Они увидят…       Горькая усмешка тронула её губы, и… красный мундир прошёл сквозь неё, как сквозь дым. И подобно дыму облик её растворился. И никто вокруг — никто! — не видел эту… Лишь он один. Как же её? Рон взглянул на девчонку, в корзинке которой лежали связки зелёных крестиков. Бригитта? Нет. Но что-то похожее. Да и плевать, раз она не настоящая.       Случайно ли эта лисица привиделась спустя столько лет? Да ещё и когда он пообещал покойной Ноирин вернуться?       — I thought I heard the old man say: «Leave her, Johnny, leave her». Tomorrow you will get your pay аnd it’s time for us to leave her (Мне показалось, что сказал старик: «Оставь его*, Джонни, оставь его» (*брось судно, прим. авт). Завтра ты получишь свои деньги, и пора нам оставить судно)…       Оставить определённо пора. Вот только не корабль, а этот тонущий в дерьме городишко…