The Red Diamond II: Once

Заглядывать слишком далеко вперёд — недальновидно. Уинстон Черчилль

      Никто из заключённых не знал, какого чёрта происходит. Никто из конвоя не собирался посвящать их в это. Только старик, отмотавший годы в каменном мешке, тихо радовался, что увидел солнце и что его наконец-то вздёрнут. Но ведь так просто всё не закончится: навряд ли это перевод в другую тюрьму. Да и вешать всех сразу — время Третьего Рейха ещё не пришло.       За решётками окон замелькали дома, люди. Кто-то сказал, миновали рынок. Чем дальше они ехали, тем сильнее становился гул улиц. Как назло, ещё и Маккензи запихнули в другую повозку: что с этим доходягой, где он теперь — только чёрт знает.       После долгой яйцетряски повозки наконец остановились; конвой выгнал заключённых и сбил в кучу.       — Порт, — поморщился старик.       Микки огляделся: впереди высились мачты парусников. Как плахи, кресты. Плавучие гробы. Ледяной ветер пронёсся над набережной, а с ним и стая орущих чаек.       — Лучше б повесили, — обречённо добавил кто-то ещё.       Вокруг тут же собралась куча народу: в заключённых со всех сторон летели ошмётки помоев, завывали бабы, ближе ко второму кораблю слышался отборный мат и ржание лошадей — гужевые телеги пытались проехать через толпу. А красные мундиры как могли сдерживали народ, не позволяя приблизиться к заключённым. В таком скопище разглядеть Роджера нереально, не говоря уже о том, чтобы пробиться к нему.       — Какого хера тут происходит? — повернулся Микки к старику.       — Нас повезут в колонии… Чтоб я сдох!       Твою ж мать, этого только не хватало! Даже слов нужных хер подберёшь. Руки скованы, у солдат приказ: чуть что — стрелять на поражение. Вряд ли молниеносно созреет гениальный тактический ход.       Мундиры расчищали дорогу сквозь толпу, а конвой подгонял заключённых к трапам кораблей. «Bonaventure» — белела обшарпанная надпись на корме парусника. Сука, какая ирония!       — Тот, который был с тобой, конокрад, — подал голос старик, когда солдаты загнали их на нижнюю палубу и начали распихивать за решётки. — Его попёрли на другой корабль.       — Куда нас отправят?       — Кто знает. В Вест-Индию, вестимо. На плантации. Куда ж ещё?       Блядь. Сколько в эти годы уходило на такую дорогу? Неделя? две? месяц? Сколько доживало до «конечной»? Вдоль стены в сторону загонов для скота прошмыгнула огромная крыса; Микки пнул её, вдогонку сыпнув матом.       — Половина сдохнет по пути. Нас не станут беречь, мы ж не нигеры, — подхватил патлатый амбал. — Те могут пахать под палящим солнцем дни напролёт, их руки ценятся. А вот мы…       — Откуда ты знаешь?       Тот ухмыльнулся и сел на пол, поджав под себя ноги.       — Я работал на «Зонге» — невольничьем судне. Возили нигеров из Аккры в Ямайку. Белые подыхают на плантациях, и года не пройдёт. А чёрные плодятся точно кошки. Хотя ты, — он окинул оценивающим взглядом Микки, — здоровый малый. Может, года три продержишься. А то и раньше пристрелят, коль решишь бежать.       — Уже решил.       — Да? — хохотнул тот. — Меня звать Рори. Свистни, как чё надумаешь. Вдруг у Иисуса на мою задницу другие планы.       Свистнуть… Бывший морячок привычен к тяжелой работе: поджарый, крепкий, смуглый. Взгляд сволочной. С таким самое то дело иметь — такие не зассут рискнуть. Всю свою зубную поликлинику Микки готов поставить, что этот Рори и глазом не моргнул бы, стань вопросом его свободы выпущенные кишки или свёрнутая шея. И похер чья. Прямо как Нисон… Конечно Микки свистнет! И Рори, не будь дураком, наверняка это уже знал. Одному всё равно не удрать. А времени надумать теперь предостаточно: всё равно с подводной лодки никто не уйдёт…

***

      Торчать всю дорогу за решёткой не пришлось: несколько раз в день солдаты выгоняли по небольшой кучке заключённых наверх и до гальюна. Только легче от этого не становилось. Но вот старик, да и многие другие, радовался глотку свежего воздуха после духоты и смрада. Потом офицеры и профос отбирали по несколько человек: чистить от дерьма нижнюю палубу, загоны для скота и драить верхнюю палубу. И как форменная издёвка: перед отбоем к ним в гадюшник спускался нудный капеллан-протестант — нести слово, блядь, Божее.       Невольно вспоминались истории, в которых на кораблях поднимали мятеж. Но ведь на деле всё не так просто: больше половины заключённых здесь впервые в жизни вышла в море. И, как и сам Микки, нихрена не смыслили в управлении кораблём: им что шкот, что трос — всё верёвка, которую хрен знает, куда и как натянуть. Микки умел разве что пару-тройку морских узлов вязать, и то — когда делал это последний раз?..       Даже если подбить весь сброд, перевес не на их стороне: морские пехотинцы вооружены и обучены убивать, а не только спасать свою задницу. От горизонта до горизонта по всем сторонам света — Атлантика. Другие корабли на большом расстоянии. Вели и замыкали караван военные фрегаты. Валить попросту некуда. К тому же оставались матросы, которым нахрен не упало помогать отбросам: навряд ли кто хотел пополнить список висельников. Оставалось только ждать берега. И уже на месте думать, как и с кем рвать когти.       Как-то дивным вечерочком после смены караульных на нижнюю палубу спустился офицер. За каким хером — непонятно. Скорее всего, просто подбухнул лишнего, потому как принялся муштровать солдат и выгонять по паре заключённых наверх. Постоянно матерился, то и дело зажимал рукавом нос: трындел, что здесь прёт хуже, чем в свинарнике — видать, скучал по родным пенатам. Потом достал из кармана серебряную табакерку, занюхнул снафф и процедил сквозь зубы:       — Давайте, уроды ебаные, шевелитесь, — сплюнул в кого-то из отребья и прошёлся вдоль решёток. — Как вы мне все дороги, выблядки. Торчать с вами на этом корыте, когда мог быть… «в прекрасном городе Дублине… Где…» чё-то там… «прекрасные девчонки…», — вдруг напел он, ухмыляясь.       Микки словно ледяной водой окатили: британец не мог знать эту песню. Её ещё лет сто как минимум никто не узнает: её напишут только в следующем столетии. Но — эту песню знал Джемми. И Аманда. Микки ринулся к решётке и схватил офицера за лацкан мундира:       — Где ты это слышал?       На миг говнюк опешил, а заключённые заржали всем скопом. Но тут подоспели солдаты: один двинул Микки по руке прикладом мушкета, а другой взял на прицел.       — Ах, ты мразь! — офицер брезгливо отряхнулся. — Ещё пожалеешь, что родился, сука! — и быстро поднялся на палубу.       — Зря, — цыкнул Рори. — Теперь он с тебя живого не слезет.       — Да пошёл бы он…       — Только пойдёшь ты, вот увидишь.       Совсем скоро в эту вшивую обитель спустились ещё несколько солдат. Вначале они просто рыскали вдоль стен и прохода, а потом кто-то отдал команду — и всех, кто сидел с Микки, включая его, погнали наверх.       — Я спрошу один раз! — лысый квартирмейстер окинул злобным взглядом заключённых. — Кто из вас, дерьмоглотов, подрезал табакерку офицера Доусона?       В ответ все только переглянулись: что-то здесь не так. Даже матросы оторвались от своих дел: никто не сновал по реям, не убирал паруса, не сматывал канаты — все застыли и молча пялились на шоу.       — Животные… Они не понимают нормального языка, — вякнул тот самый Доусон за его спиной. — Обыскать!       Солдаты принялись шерстить каждого — только в задницу не залезли. Тут Микки краем глаза заметил, что к Доусону подошёл один из подчинённых, что-то промямлил и протянул руку. Офицер глянул на него исподлобья и… быстро спрятал серебряную табакерку в карман жилета.       — Всё чисто, сэр, — наконец доложил ему один пехотинец.       Но Доусон явно не собирался отпускать всех по местам; вместо этого мудак шагнул ближе и остановился прямо напротив Микки:       — Я же говорил, ты пожалеешь, сучёныш, — прошипел он и скомандовал: — Строиться по обе стороны!       Солдаты мгновенно выстроились в два ряда друг напротив друга.       — Нам пизда, — обречённо вздохнул Рори за спиной, хотя уже и последний дебил наверняка догадался, что их ждёт.       Пехотинец вытолкнул одного в сторону строя. Стоило парню сделать шаг, как один за другим на него посыпались удары прикладов мушкетов. Подняться ему попросту не давали: чем больше тот порывался, орал, тем жёстче ему добавляли. Ни фута не прошёл. И так до самого, мать его, конца.       Остальные молча смотрели, не смея отвернуться, даже когда бедолагу измолотили в мясо — чёрт знает, где он вообще нашёл силы доползти до финиша. Но и на этом представление не закончилось: уже полумёртвого, наверняка без сознания, его сбросили на нижнюю палубу. Как бревно, как мешок с дерьмом — никого не волновало, жив ли он вообще и насколько пострадал. Уже внизу кто-то подсуетился и поволок его за шкирку в сторону решёток.       И так одного за другим. И никто ничего не делал. Не мог сделать. Все просто смотрели. Запоминали. А Доусон… Доусон выхаживал как заправский петушара и подбадривал солдат. Как же, блядь, это всё знакомо: прошли столетия — а ничего не изменилось.       Наверняка не случайно Микки оказался последним. Что ж, тем лучше: в памяти остался каждый оборвыш, который захлёбывался кровью на этой палубе, каждый солдат, который не без удовольствия выполнял приказ.       Уже порядком вошедшие во вкус мундиры с нетерпением жаждали завершения. Рядовой толкнул в плечо. Не сдохнуть — не здесь, не сегодня! Выжить — любой ценой.       Удар в спину — Микки падает на залитую чужой кровью палубу. Перед глазами чей-то выбитый зуб и забрызганные алыми ошмётками кожаные гетры солдат. Микки не успевает сдвинуться с места — мундиры со смехом, издёвками и плевками добавляют всё жёстче: по суставам, ногам, по хребту, пинками переталкивая его другим. Он пытается подняться, ползти, но ладони скользят в лужах ещё тёплой чужой крови. Дыхание перехватывает; от боли сводит мышцы и темнеет в глазах. Ещё удар — хруст собственных рёбер отдаётся в черепе, заглушает остальные звуки. Дышать становится нечем. Из последних сил, на содранных локтях он судорожно подтягивается вперёд под радостные крики Доусона…       Всё обрывается.       На миг он чувствует холод: кто-то обдаёт его морской водой — в глазах начинает щипать. Потом снова несколько сильных тупых ударов — и его сбрасывают на нижнюю палубу.

***

      Микки перевернулся на спину, но тут же адская боль в рёбрах дала о себе знать, и он, дёрнувшись, прорычал сквозь зубы.       — О, живой, — прошепелявил знакомый голос, и над ним склонилось разбитое лицо в запёкшейся крови — Рори. — Не повезло. Я думал, ты сдох уже. А вот старику Льюису подфартило: его вчера выкинули за борт. Его и ещё тройку счастливчиков.       Микки стиснул зубы, повернулся и кое-как сел, жмурясь, в попытках оглядеться. Действительно, в их «загоне» заметно поубавилось.       С верхней палубы доносились крики, мат, глухой стук и топот.       — Что… там? — Микки еле ворочал пересохшим языком.       — Доусон решил, что и остальным не помешает усвоить, кто тут главный.       У загона для скота что-то грузно рухнуло.       — Ну вот. Сегодня ещё поубавится…       Но на этом развлечения Доусона не окончились. Сперва он сократил выгул на верхнюю палубу. Потом велел урезать паёк и воду. И за пару недель немало выживших после очередного прогона через строй, не жравши сами, отправились кормить рыб. Как Доусон сказал, «неповаднее будет». Хотя о том, что никто не воровал цацку мудака, а он сам по пьяни уронил её, пока шакалился на нижней палубе, знал уже весь экипаж.       Сейчас Микки уже не думал о побеге — просто ждал, когда их уже наконец привезут на всратые плантации. Или когда этот плавучий гроб пойдёт на дно. Вот только в мыслях, будто наперекор происходящему, всё чаще мелькала она — ведь он увидит её. Он точно знал. В этой жизни или в следующей.       Этим вечером Доусон напился вдрызг, и для очередной выходки его попросту не хватило. А вот капитан корабля ни с того ни с сего подобрел: перед сменой караула отправил солдат ненадолго вывести заключённых на воздух.       Солнце уже село за горизонт. Ветер слабо хлопал в парусах, палуба почти опустела — только вахтенные мелькали у мачт и несколько пехотинцев.       — Завтра нам всем ввалят за эту милость, — кивнул кто-то в сторону капитана. — Доусон взбесится. Ему же доложат.       Вот завтра всё наверняка и закончится. Микки вдохнул солёный остывший воздух и взглянул вперёд, где маячили кормовые огни других кораблей каравана. Хорошо, если Маккензи жив. Может, он сможет найти Бри. Когда-то же нашёл. Как бы херово от этого ни было, но Микки пришлось признать, что он офигенно переоценил свои силы.       — Ну всё, вниз, — скомандовал солдат.       Снова полумрак, вонь, снующие крысы, тишина. Но тут послышался раскат грома, а за ним шумный плеск воды.       — Шторм, — повернулся Микки к Рори.       Но тот настороженно глянул в спину караульному, возившемуся со связкой ключей, замотал головой и одними губами произнёс:       — Нет.       Корабль и правда почему-то продолжал идти ровно. Сверху послышался топот, звон колокола — экипаж засуетился.       — Все наверх, быстро! — гаркнул один из мундиров со ступенек, и другие конвойные метнулись за ним.       Рори кинулся к солдату: ударом в челюсть сбил его с ног, напрыгнул, вырвал кинжал и без раздумий полоснул по горлу — солдат захрипел, захлёбываясь кровью.       Микки подобрал выпавшие ключи и снял замок с решётки. Притихшие заключённые оживились, но шум не подняли. Даже когда совсем рядом снова громыхнуло, и корабль нехило тряхнуло.       — Какого чёрта? — вцепился один из них в железные прутья.       — Абордаж, — прорычал Рори. — На караван напали. Выпускайте остальных — если сдохнуть, то хотя бы с собой прибрать пару тварей!       Он прав: или сегодня — или никогда! Микки открыл соседнюю решётку и бросил ключи в руки первому высунувшемуся:       — Ни звука. Дуйте к другим.       Заключённые выбирались, а Рори искал в столе караульных другое оружие. Микки же стянул с трупа залитый ещё теплой кровью мундир, резво натянул его, схватил тесак и метнулся к лестнице.       — Подождём, пока не услышим бойню, — остановился он на ступенях, окинув взглядом столпившихся позади.       — Почему?       — Потому что иначе нам выпустят кишки, как только высунемся из люков.       Новые толчки сотрясли корабль, и половина освободившихся попадали друг на друга. Топот наверху резко прекратился.       Время застыло. Воцарившуюся тишину нарушало лишь прерывистое дыхание и зловещий шёпот волн. Пульс стучал в висках. Микки крепче сжал рукоять тесака. Прогремел залп мушкетных выстрелов, за ним новая череда артиллерийского огня — обшивка, половицы палубы и стволы мачт захрустели, как под свинцовым градом, — картечь. По всему борту прокатился треск и протяжный скрип, словно корабль что-то прижало.       — Пошли! — и Микки рванул вперёд.       На палубе уже кипела схватка. Солдаты пытались отстреливаться из мушкетов, но не успевали их перезарядить. Вокруг одна за другой взрывались гранаты — ночной мрак озаряли огненные вспышки. С корабля по левому борту продолжали перепрыгивать захватчики. Они действовали чётко: рассыпа́лись по палубе и выреза́ли всех на своём пути. Снова раздались пушечные залпы — корабли спереди и позади тоже обстреливали. Но разглядеть ничего, кроме огненных вспышек, не удавалось: атака шла в полной темноте.       Солдат напротив быстро отбил удары противника, вспоров тому кишки, и кинулся было к другому мимо Микки, но в последний момент узнал в нём заключённого.       — Вылезли, выблядки! — замахнулся он.       В жизни не приходилось пускать в ход тесак, но желание не сдохнуть, навыки борьбы полицейской дубинкой и ярость сделали своё дело — Микки чудом отбил его выпады. А когда тот замешкался, одним ударом пробил ему грудь. Клинок застрял и не сразу поддался назад. А вокруг становилось всё жарче. Наконец Микки выдернул тесак и сорвал с пояса убитого мушкетон. Справа мелькнули фигуры сцепившихся — Микки выстрелил в того, на ком в отсветах пожарища краснел мундир.       Остальные заключённые, как стая бешеных псов, грызлись с англичанами и экипажем. И не жалели ни клыков, ни когтей, ни шкуры. Здесь больше нет людей — теперь они все животные. Микки и сам — животное, голодное до крови.       Совсем рядом раздался сиплый ор — Доусон. Он и ещё пара солдат отбивались прямо позади. Микки настиг его в пару шагов, но даже пьяным подонок фехтовал как чёрт: оставалось только уворачиваться и отбивать удары — нанести хоть один самому нет ни одного шанса. Один упущенный рывок — Доусон задел Микки: палаш скользнул по предплечью, оставив глубокий порез. Новый рывок, ещё удар — Доусон выбил тесак из руки, но только собрался нанести последний, как прямо между ними разбился фонарь: масло вспыхнуло, и Доусон отпрянул назад. Микки улучил момент — схватил выбитый тесак и всадил прямо Доусону в живот.       — Не успел, — оскалился Микки и протолкнул клинок до упора.       Офицер застыл, опустив на торчащую гарду опешивший взгляд, и рухнул на колени. Кровь чёрными струями полилась из его рта.       — Сука, — сквозь зубы выплюнул он, падая.       — Э-э, не-не-не, не смей подыхать, скотина, — присел рядом Микки. — Давай, не будь мразью перед Богом и скажи, кто тебе пел ту песню?       — М… сучий потрох, — прокряхтел тот. — Ты сдохнешь…       — После тебя. Где ты слышал ту песню? — повторил Микки и чуть повернул рукоять тесака; Доусон, заорав, дёрнулся.       — Корк!.. Её пела… какая-то тварь мелкая, — простонал он; его конечности уже сводило судорогой.       — Где именно?       — Бордель… К… крас… Макрив… — Лицо искривилось гримасой; тело забилось в агонии.       Лязг и выстрелы стихли. Микки выдернул тесак и огляделся. Надраиваемая неделями палуба превратилась в помойку: щепки, ошмётки, осколки, чернеющие лужи. В дыму мельтешили захватчики — заливали водой горящие снасти и древесину. Сквозь стоны слышалась то французская речь, то корявый английский. Среди прочих бродил и Рори — добивал раненых.       В двух шагах от Микки, рядом с главным люком, стояли двое мужчин: один в тёмном мундире, другой в обычной одежде. Первый — надо думать, капитан корабля-противника, — небрежно похлопал второго по щеке, как будто тот накосячил.       Микки нагнулся вытереть тесак о мундир убитого англичанина, и тут взгляд упал на обломки у правого борта: там копошился ещё живой пехотинец. Он как будто тянулся к… Блеснуло дуло пистолета. Солдат схватил его и дрожащей рукой прицелился в человека в тёмном мундире. Микки рванул в сторону люка и толкнул от него капитана. Прогремел выстрел. Плечо обожгло адской болью, и он свалился прямо на решётки.       — Ах ты блядюга! — всполошился второй и, сорвав с ремня капитана мушкетон, точным выстрелом прикончил солдата.       Кровь растекалась по плечу, груди, по шее. Слабость накатывала слишком быстро: и без того нечёткие силуэты размылись перед глазами, голоса сливались в отдалённое эхо. Но тяжёлые шаги рядом Микки услышал. Разглядел и склонившегося над ним — человека с рваным шрамом на окровавленном лице.       — Жизнь за жизнь — за мной должок, — он заглянул Микки в глаза, поднялся и на чистом ирландском крикнул: — Hey, tú mac bitches! Tarraing seo ragamuffin faoi scian! (Эй, вы, сукины дети! Тащите этого оборвыша под нож! ирл.)