Ледышка

      Савва       Увидев избитого Арса, сидящего на лавочке в окружении одноклассниц, даже испугался. Анжела сказала по телефону, что он истекает кровью, возможно, нужно везти в больницу, и я ожидал увидеть совершенно другую картину. Отлегло. На лице кровь, держится за бок, но лыбится, зараза, так, что хочется подойти и врезать, чтобы стереть эту наглость с красивого, хоть и подпорченного лица.       Во двор, постоянно пахнущий ванилью, домчались не так быстро, потому что предупредил придурка, что спрыгну на ходу, если превысит скорость. Испугался, глупый. Что я, враг своему здоровью? Запоздало вспоминаю, что живёт Арс с бабушкой, которая, к счастью, спит, и не встречает нас у порога, и не падает в обморок от вида, скорей всего, любимого внука, чьё лицо успело опухнуть, и кровь, выступившая из ран, местами подсохла, а местами расплылась.       Стараясь ничего не зацепить в темноте и не громыхнуть на всю квартиру, сбросив по дороге куртки и обувь, помогаю зайти бедолаге в ванную.       — Ууу… краше в гроб кладут, — улыбается, глядя на себя в зеркало и открывая кран.       Умывается, шипя и кривясь. Вытирается светлым полотенцем, оставляя на нём красные пятна, а заметив их, отправляет в стиралку, заметая следы. Тоже ошибка. Если у бабушки совсем плохо со зрением, то, может, проканает, а если нет, то каждый ведь знает, что кровь отстирать невозможно… Моя мама мне всегда так говорит.       Неуклюже стаскивает толстовку, и теперь кривлюсь я, заметив страшные следы избиения на боках и груди. Обещаю себе вырвать печень этому ублюдку, который сотворил такое с моим Арсом. То ли он умеет читать мысли, то ли на моём лице был написан приговор, но в ту же секунду пострадавший обнимает меня одной рукой и притягивает к себе, оставляя между нашими губами буквально несколько сантиметров.       — Только не нужно никаких разборок. Я сам, хорошо?       И тут же касается разбитой губой моего рта. Глаза прищурил, наблюдает. Да, не оттолкну. Я же, в конце концов, здесь, рядом. И да, хочу. Хочу и буду.       Целую очень осторожно, едва касаясь губами. Провожу языком, очерчивая контур, и не тороплюсь, растягивая удовольствие. Своё. Просто хочу осязать каждый сантиметр его кожи, но пока только губы.       Встречаюсь с его языком, и теперь мы оба играемся, не в силах прекратить это безумие. Безумие доставлять тягучее наслаждение и невыносимую пытку.       — Пошли в мою комнату, — очнулся Арс, когда, забывшись во времени, мы изнемогали от состояния, в которое оба погрузились.       — Нужно что-то сделать с этим, — отстраняясь, трогаю пальцами чёрную гематому сбоку.       — Нахер! Пошли, — тянет за руку, а я пытаюсь на ходу поднять с пола наши куртки.       Мы всё-таки что-то цепляем, и шум двигающейся мебели, кажется, стула, разносится по всей квартире.       — Сенечка, это ты? Всё в порядке?       Голос бабушки отрезвляет и придаёт мне, во всяком случае, ускорения. Залетаю пулей в комнату Арса, а он отвечает как ни в чём не бывало.       — Да, бабуль, это я. Я с другом, всё в порядке.       Когда дверь тихо прикрывают, становится душно, и лёгкий мандраж проходит по всему телу. Нет, не из-за жары. В комнате прохладно.       Просто страшно.       Стыдно.       За стеной бабушка, и только это спасает от дурных мыслей. Ведь мы же не будем ничего такого?..       Однако понимаю, что в голове этого парня дурных мыслей целая тележка… и воз. Он чуть ли не с разбегу наваливается на меня и, уронив на кровать, тут же начинает лапать и целовать, не обращая внимания на свои раны, из-за которых периодически шипит и стонет. Кроме того, что мне безумно нравится то, с какой остервенелой жадностью Арс набрасывается на меня каждый раз, я понимаю, что стал привыкать.       — Скажи, что хочешь меня, — слышу, когда шум в голове достигает своего апогея, а стояк в штанах невыносимо просится в чужие руки. Или в свои. Или…       — Х.ха.ааа — выдыхаю я, с трудом сдерживая другие звуки, готовые вырваться.       — Скажи! — требует, нависая надо мной, глядя пьяными от желания глазами, и сам не понимаю, как произношу еле слышное, хриплое «Да!»       — Савка… Саввочка…       И я уплываю… Быть зацелованным везде, вылизанным — тоже везде, причём мне не было позволено даже пальцем шелохнуть — лежал словно бревно, по приказу переворачиваясь то на бок, то на живот. Это неземное блаженство.       Забрызгав несколько раз живот и простыни, Арс вырубается первым, повергнув меня в некоторый шок. Признаться, я уже готов был идти до конца.       Когда проснулся, даже не понял сразу, где я и что я. Лёгкость во всем теле и голове, и желание летать, парить… Но, развернувшись, вижу перед собой припухшее и изуродованное чёрными пятнами и кровоподтёками лицо своего… ээм… любовника?.. Теряю весь запал хорошего настроения.       — Мальчики, завтрак готов! — слышу за дверью, подрываюсь и лихорадочно начинаю искать глазами свои трусы.       — Бабуля не зайдёт. Успокойся.       Ленивым котом Арс потягивается на кровати, являя мне утренний стояк во всей боевой готовности. Перевожу взгляд на побитое лицо и губы, вспоминая, с каким удовольствием и причмокиванием этот парень доводил меня и себя до сумасшедшего оргазма. Сглатываю и наклоняюсь, решив попробовать для себя то самое новое, о котором мысли давно шепчут «Давай, Савва, ты же хочешь!»       — Хватит на него дышать, — через пять минут напряжённого молчания слышу сбоку, — он сейчас упадёт от твоей нерешительности. Просто лизни его, а потом накрой губами. Это просто, — голос тихий, дрожащий, а рука поглаживает макушку, надавливая и приглашая к действию.       Делаю последний вдох-выдох и опускаюсь ртом на член сверху, зажмурившись. Не рассчитав свои возможности, а может быть, Арс поддал бёдрами, но, закашлявшись от рвотного позыва, стою на четвереньках и чувствую себя полным профаном. Слёзы из глаз, по гландам как будто полоснули ножом. Арс сначала зашипел, а потом начал ржать.       — Ну ты даёшь… Я ж сказал, сначала лизни. А ты торопишься, да ещё и зубки не спрятал. Тебе привыкнуть нужно. Медленно, а не вот так сразу и до конца. Иди сюда, Совёныш, — и тянет меня на себя.       Послушно падаю на грудь и получаю серию поцелуйчиков.       — Пойдём жрать. Бабуля не любит дважды просить, — шепчет на ухо своим бархатным голосом.       Бабуля оказалась женщиной лет шестидесяти пяти. Такая строгая леди, со стрижкой на крашеных волосах, подведёнными губами и пронзительными глазами, сканировавшими меня, несчастного, всё время, как мы появились на кухне.       Следы вчерашнего побоища на лице внука были осмотрены бегло, и гневное «Кхм-кхм» оказалось единственным, чего тот удостоился.       — Антонина Павловна, — представилась, и мне захотелось либо упасть перед ней ниц, либо припасть к персту в поцелуе. Чисто королева, не меньше.       — Савелий, — мнусь рядом с Арсом, который подталкивает к стулу, сам падая рядом.       На столе две тарелки с омлетом, кусочками ветчины, сыра и листьев салата. Блюдо с варениками ещё дымилось — видимо, только что сваренные. «Лодочка» с баклажанами в майонезе. Ещё одна тарелка с печеньем, рогаликами и ещё чем-то привлекательным. Арс тут же накинулся на вареники, а я скромно положил себе омлет с ветчиной и салатом.       — Был у меня знакомый, тоже Савелий. Редкое имя…       — Я бы поменял, да не могу пока… Бабушку обидеть не хочу.       — Поменять? Значит, бабушка нарекла? И чем оно тебе, мил человек, не нравится? Тем более, старейшина наделила.       — А что хорошего? — уже смелее начинаю поддерживать дискуссию на неприятную тему. — Замучился отбиваться от прозвищ. Ну что это такое — Сявка? Я что, собака какая?       — Не отзывайся на подобные прозвища. Есть множество разных вариантов, предложи свои. Да и взрослые вы уже, кто там ещё шутить изволит?       — Вообще-то, я и так не обращаю внимания.       — Родители знают, что ты хочешь имя поменять?       — Я им об этом пока не говорил.       — Есть братья-сёстры?       Отвечаю послушно, быстро и чётко, как у доски.       — Нет. Я один в семье.       — Как учёба?       — Нормально.       — Куда собрался поступать? Ты ведь в выпускном классе?       — Да. Ещё не решил. Но, думаю, пойду на торговые отношения.       — Неплохо. Ты часто ночуешь с парнями в одной постели?       — Первый раз, — выпалил на автомате, торможу, понимая, что попался, как лох. — Вчера, эээ… Арсению нужна была помощь, вот и…       Смотрю на этого жука, который отложил вилку и откровенно ржёт с этого перекрёстного поединка, а точнее, с меня. Антонина Павловна грациозно устраивает локоть на столе. Смотрит пристально, что-то там себе обдумывая.       Залипаю на длинных, с ярким маникюром пальцах, в которых появляется такой же длинный изящный мундштук.       — Ба, — с набитым ртом подаёт голос Арс, — врачи запретили курить, ты забыла?       — На то они и запреты, как и законы, чтобы их нарушать. Твой дед курил с больным сердцем и давлением почти до семидесяти пяти, а умер от гангрены.       — Савва! — Антонина Павловна глазами указывает на зажигалку, и я бросаюсь помочь ей подкурить. Вверх посылается медленная струя фруктового дыма. «Самокрутка», — догадываюсь. — Форточку открой, пожалуйста! — и снова тон повелительницы, а я в прыжке выполняю. Арс хитро улыбается, поперхнувшись.       Начинаю подозревать, что эти двое просто прикалываются надо мной, поэтому возвращаюсь на своё место и начинаю орудовать вилкой, впихивая в себя большие куски хлеба и колбасы, полируя этот бутерброд яйцом и салатом.       — Арсений! — слава богу, перекинулась на внука, вздрагиваю от голоса и ещё ниже наклоняюсь над тарелкой. — Сходи в аптеку, у меня таблетки закончились.       Подскакиваю, как ошпаренный, с набитым ртом, и в ускоренном темпе, глотнув не жуя, выкрикиваю:       — Я! Я могу сходить!       Перспектива остаться с бабулей наедине мне ох как не улыбается. Сам не знаю почему, но за несколько минут знакомства я чувствую, что боюсь её. Вот просто страшно рядом находиться, смотреть в глаза и уж тем более выдержать ещё один перекрёстный допрос, ощущая себя птицей в клетке.       — Савелий! Я хотела тебя попросить о другом одолжении. У Сенечки проблемы с посудой. Он категорически с ней не дружит. Если начинает мыть — что-нибудь да разобьёт.       — Я могу и посуду помыть. Не проблема. Что купить в аптеке? Вы запишите, потому что я не дружу с названиями, забуду, как только выйду за порог. И это… Где у вас тут аптека поблизости?       Поворачиваю голову и встречаюсь с улыбающимся на все тридцать два ровных белоснежных зуба Арса. Часто моргаю, краснею и на подмигивание выдаю:       — И ему нужно что-то от боли и бинт, — вспоминаю, как он корчился, когда крепче сжимал его бока, — ну, чтобы рёбра перебинтовать.       Ловлю гневный взгляд и шипение, но забрасываю последние кусочки омлета в рот и увиливаю от удара, которым хочет меня наградить Арсений за то, что сдал. Тянется, но я быстро вскакиваю и прячусь за спинку бабушкиного стула, выставляя её как щит. Оба хохочем, а Антонина Павловна прикрывается руками и фыркает. От резкого движения Арс кривится и стонет, и я, свернув игру, подскакиваю, придерживаю рукой, заглядываю в лицо.       — Вот видишь? А лучше вообще к врачу, раз в больницу не хочешь. Ладно, где список? Посуду тоже оставьте.       Через пару минут в протянутую руку получаю листок с названиями и купюры.       Где аптека, мне объясняют на пальцах, и уже через двадцать минут я возвращаюсь, счастливый от проделанной работы.       Арс нашёлся в своей комнате с перебинтованным животом. Бабушка уже отчитала и обработала везде: на лице тоже красовались пластыри.       — Иди ко мне. Ты лучше врачей…       — Посуда ждёт, — салютую, но, подумав, все же подхожу и наклоняюсь, чтобы клюнуть в нос и щёку.       — И это всё? Ещё в лоб поцелуй, и можно к праотцам отъезжать.       — Потом, — обещаю, а сам злюсь. Он лежит, как бревно, даже не пытается меня обнять и завалить.       — Потом я захочу бо́льшего.       — А я — нет! — бросаю обиженно и выплываю из комнаты.       Бабушка на кухне в той же позе, но на другом месте у окна, всё с тем же мундштуком, распространяя приятный запах…       — Как давно вы знакомы? — начинает Антонина Павловна, а у меня снова чувство, что таки попался я в клетку.       — Не так давно, — отвечаю как можно более безразличным тоном. — Где-то… — поднимаю голову вверх и смотрю на потолок, словно там написано, сколько именно, — пару месяцев.       — Возможно, тебе будет приятно услышать, но ты первый, кого Сенечка привёл домой и усадил за стол. У моего внука тяжёлое детство и весьма тяжёлый характер на предмет дружбы. Он очень осторожно выбирает друзей и тем более пускает их в свою жизнь.       Такое откровение меня огорошило и обрадовало: я — единственный! Пока. Приятно, ну а чё?       Пока мою посуду, чувствую затылком и всеми рёбрами взгляд прищуренных, сканирующих глаз. Одна чашка выскальзывает из рук, но, к моему счастью, не разбивается. С облегчением выдыхаю, а сзади слышу довольный смешок.       — У тебя не бабуля, а гестапо, — заявляю, вернувшись в комнату Арса, и заваливаюсь к нему под бок. — Антонина Павловна пошла в магазин.       Тот момент, когда Арсений отложил в сторону телефон, в который втыкал до моего прихода, я пропустил. А зря.       Забрасываю одну ногу поперёк тела и обнимаю, устраиваясь в непосредственной близости от его губ. Улыбается и молча смотрит. Затем кладёт руку на затылок и легонько давит, касаясь губами моих. Закрываю глаза и полностью прижимаюсь к его телу. Через несколько секунд понимаю, что ничего не происходит.       — Лапуль, мне нужно в одно место. Срочно.       — А как же «захочу большего?»       — Совёнок, не обижайся. В другой раз обязательно будет «всё». Обещаю.       Откатываюсь и понимаю, что меня сейчас культурно отшили. Больно жжёт в груди, и пульс, кажется, зашкаливает.       — Вот чёрт, — говорю, стараясь унять мелкую дрожь в голосе, — мама уже пять раз звонила и писала, чтоб я срочно вернулся, ей там что-то от меня понадобилось… — лепечу, уткнувшись в телефон.       Вскакиваю и, не глядя на побитую рожу, иду на выход.       — Я позвоню, — слышу вслед, но стараюсь поскорее всунуться в кроссы и выскочить ещё до того, как из глаз брызнут слёзы обиды.       Твою ж мать… Меня кинули, как последнего лоха. В аптеку сгонял, посуду вымыл, и это фигня по сравнению с тем, что допёр избитое чмо ночью домой, причём доставив все — ну, слава богу, что не все! — тридцать три удовольствия.       На выходе пинаю ногой колесо ни в чём не повинного скутера и покидаю дворик, так вкусно пахнущий и ставший самым родным за последнее время.       «На хер, блядь! Надо было ещё после того услышанного разговора с «лапулей» послать далеко и навсегда. Вот же я придурок!»       Домой не хочется. Родители дома и, скорее всего, пристанут с расспросами, где был и почему не предупредил. Снова выуживаю телефон и набираю номер, предварительно успокоившись от накатившего негодования.       — Где сегодня зависаем? А кто будет? Да ладно, я тоже в доле. Сейчас подгребу.       Пивная вечеринка — это сейчас как раз то, что мне нужно. Напиться и забыться… Шарю в карманах и понимаю, что с той мелочью, которая потерялась в их недрах, ни напиться, ни тем более забыться мне не удастся.       Не знаю, у кого как, а у меня мысли в стрессовых ситуациях работают молниеносно, сменяя одну другой. Снова набираю номер и интересуюсь, дома ли любимая тётушка. Сестра отца всегда мне рада и никогда не откажет любимому племяннику в таком пустяке, как пара купюр. Не прошло и полгода, как сижу в окружении любимых одноклассников на хате одного из них же. Анжела удивлённо и вопросительно взглянула, подсела и одними лишь глазами задала вопрос.       — Всё замечательно. Потом расскажу, — пью прямо из горла прохладную горькую жидкость.       Пустую тару опускаю на пол и тянусь за следующей. Мою руку перехватывают и суют несколько кусочков колбасы. Благодарственный кивок в сторону подруги, прожевал, и снова в руках появляется бутылка. Пока кто-то отвлекает и забирает Анжелу на несколько минут, делаю себе ёрш и одним махом выпиваю содержимое, кашляя и ловя ртом воздух. В голове туман и слякоть. На душе осадки в виде лягушек. Прогноз погоды неутешительный.       Настроение не прибавилось, а злости приумножилось. В разы. Даже захотелось подраться с кем-нибудь. С тем утырком, например, что вчера посмел руку поднять на… Чёрт, сейчас я бы и сам ему врезал.       — Сав, чё случилось? Ты чего такой? Отвёз вчера домой Арсюшу?       — Кого? — тяну я, прищурившись на Анджелину. — Какой ещё Арсюша? Давай не будем о плохом, — выставляю руку вперёд ладонью, а второй уже тянусь за новой порцией алкоголя.       — Савва, давай поговорим, — отодвигает от меня тару, подставляя пластиковую тарелку с нарезкой и бутылку колы. — Между вами что-то произошло? Вы поссорились? Он тебя обидел?       — Да, блядь, обидел. Выставил, как щенка, за двери. Анжел, дай бутылку.       Однако выпить мне не дали. Зато всякой бурдой, типа сухариков и чипсов, затолкали по самые не могу. Выпив почти два стакана колы, неровной походкой дефилирую в сортир. Анжела рядом.       — Всё хорошо? — заботливо пытает, заглядывая в позеленевшее лицо, видимо, слышала мою ссору с унитазом. — Пошли на балкон. Тебе подышать нужно.       Хотелось сказать, что вот минуту назад рядом с фарфоровым другом мне хотелось сдохнуть, но молчу и покорно иду, ведомый крепкой девичьей рукой на свежий воздух.       — Рассказывай! — слышу, когда пару раз глубоко вдохнул, опёршись на перила и глядя вдаль.       — А нечего. Рассказывать. Приехали. Выспались. Утром позавтракали, и он меня выставил. Вдруг. Пока я мыл посуду, ему что-то в башку взбрело. Ах да, ещё с его бабулей познакомились, и курьером в аптеку поработал. Насыщенно, бля… Чё ж так плохо-то? — разворачиваюсь и бегом к сортиру.       Наверное, долго я занимал нужник, потому что, открыв в очередной раз глаза, увидел перед собой лица одноклассников, обеспокоенно вглядывающихся в меня, сидящего рядом с унитазом.       В следующий раз открыл глаза и обнаружился на кровати. Хозяйка квартиры смотрела на меня, как на врага народа, и что-то лепетала про испорченный коврик и запах. Тут же голову приподняли и настойчиво поднесли к губам стакан с жидкостью. Ещё более гневный взгляд Анжелы заставил эту жидкость беспрекословно выпить.       — Я ещё живой?       — Живой-живой. Но если через полчаса не очухаешься, и мы не покинем с тобой эту квартиру, пристрелю на месте, — шутит эта фурия, и я ей верю. Такая может!       На улице всё же ищу лавочку, и мы сидим некоторое время: я с закрытыми глазами, головной болью и головокружением, Анжела — втыкающая в телефон и смачно кого-то матерящая.       — На кого ты так?       — А ты угадай! — брови сведены у переносицы, глаза чернее ночи, носик сморщен. И чего я у Ирки пошёл на поводу? Вот эта бы меня не упустила и в обиду не дала. Может быть, от чар некоторых уберегла бы…       — На Арса, что ли? — запоздало догоняю и пытаюсь телефон из её рук выхватить. — Не вздумай. Видеть его не хочу.       — Да не увидишь. У него вне зоны доступа, а если открыт, то занято. Какого?.. Уже час дозвониться не могу…       — Вот и отлично. Пошли, — подрываюсь, цепляюсь за подругу и неуверенной походкой марширую к своему дому. Благо мы тут почти все рядом живём.       Анжела что-то бормочет про мой вес, и то, какой я придурок, и что не умею пить. А в моей голове мысли бродят совсем о другом: почему Арс не отвечает? Что такого могло случиться, что он внезапно выставил меня за двери, а сам не может даже трубку снять?       — Дальше сам, — бурчит одноклассница, оставив меня у дверей подъезда, и, не попрощавшись, уходит.       Дом. Милый дом. Хочу в душ, в свою комнату, в свою постель, но только переступаю порог, тут же понимаю, что сначала придётся выслушать гневную нотацию от родителей. Отец благоразумно отводит маму в сторону, и весь разговор сводится до трёх минут ора.       Душ занимает ещё десять минут, и чистый, с более-менее просветленной головой, падаю на постель, на ходу открывая телефон.       Вне зоны доступа.       Ещё и ещё…       На часах почти десять. На улице темно, и завтра в школу. Однако ни это, ни то, что сейчас могу быть остановлен родителями, меня не удерживает. Одеваюсь и беру из заначки несколько бумажек. Заказываю такси, жду у окна, пока машина не подъедет к дому. Проскальзываю незамеченным, и только когда неудачно громко хлопаю дверью, слышу, как мама кричит на весь подъезд, чтобы я вернулся.