Ледышка

      Арсений       Быть побитым в неравном бою не стыдно, но приятного мало. Особенно, когда твою окровавленную и кривую рожу видит человек, ставший небезразличным и даже дорогим. Стыдновато… Шрамы украшают мужчину, особенно, если они получены в бою за даму сердца… человека сердца. А вот так, по глупости… Анжела классная, и ни минуты не сожалею, что помог, вернее, попытался помочь ей с этим бараном. Кстати, надо будет разобраться с ним по-мужски. Один на один, а не как он, собрав против одного шайку шавок. Этого, в берцах, тоже нужно будет научить, как нельзя себя вести с малознакомым человеком. Сука, таки подпортил ребро.       Одно утешение — мой Совёнок прибежал и зализал все мои раны, а это лучше любого бальзама. Да только от одного его оленячьего беспокойного взгляда мне стало легче дышать, и боль ушла на второй план. А когда он прижался ко мне во время езды, я готов был расцеловать весь свет! Но вместо этого расцеловал этого мальчишку.       Какой же он сладкий! Какой податливый и сексуальный. А его приглушённые стоны, что пытается скрыть от меня и от бабушки за стенкой… боже, так хотелось укусить его посильнее, лишь бы услышать эти звуки.       Бабуля! Только из-за неё я не разложил этого на всё уже согласного парня, который тоже, по-видимому, сдерживался из последних сил, чтоб не быть услышанным и пойманным на горячем. Глупый малыш. Бабушка в курсе моей маленькой, для всех остальных, тайны. Ну да, застукала однажды нас с тем единственным, который у меня был, что так глупо спалил обоих на выходе из двора, когда полез целоваться. Идиот!       Удивительно, но своего Совёнка я совершенно не стесняюсь и не хочу прятать от бабули, а даже наоборот, хочу, чтоб эти двое подружились. Странно, но мне даже не пришлось прикладывать к этому минимум усилий. Бабуля всё сделала виртуозно и красиво, как может делать только она. Сижу и наблюдаю за перекрёстным поединком, вернее, тем, как отвечает на хитрые вопросы мой Савочка. Молодец! Держится красиво. Выстоял и даже поднялся в её глазах — вижу в них одобрение и принятие. Абы с кем бабуля долго не разговаривает и уж тем более в аптеку не посылает. А свою раритетную посуду и подавно в чужие руки не доверяет. Как вспомню, когда случайно разбил чашку из любимого сервиза, до сих пор вздрагиваю от шквала обвинений и упрёков в свой адрес. Ещё бы, этот сервис привёз дед из единственной загранпоездки в Болгарию. И это единственная память о нём, которую бабуля хранит и нежно лелеет. На вопрос, почему бы не поставить его, этот сервиз, за стекло и не любоваться им оттуда, ответила, что любуется, глядя на фото, а пользуясь тем, что подарено и к чему прикасались руки и губы деда, она и сама к нему прикасается, хотя нет его с нами уже много лет.       Облом Обломович Обломинго врывается в это расчудесное утро внезапно. Это как удар под дых. Несколько слов, а из лёгких вышел весь воздух и дышать нечем. И всё прекрасное, что было до этой минуты, поплыло перед глазами и пропало в чёрной дыре.       Мечусь с выбором между двумя людьми и понимаю, что Совёнок уходит на второй план. Он мне нужен, Но это другое. Поэтому беру себя в руки, надеваю на лицо маску безразличия и пофигизма и самым паршивым образом выставляю предмет своего желания за двери. Ничего, потом что-нибудь придумаю, когда сам со всем разберусь. Не стоит ему знать о моих зашкафных скелетах.       К бабуле возвращаюсь далеко за полночь. Плюю на то, что грязный и одежда разит по́том и куревом за версту. Сбрасываю с себя всё в кучу у кровати и падаю ничком, прикрывшись покрывалом. Завтра буду иметь, что выслушать от хозяйки дома.       Но это завтра.       Вернее, уже сегодня.       Но позже.       Сил нет ни физических, ни моральных.       Будильник звенит в который раз, но, запихнув телефон ещё глубже под подушку, проваливаюсь в очередное забытьё.       — Мне полить тебя из чайника?       Шторы разлетаются в стороны, заполняя комнату ярким солнечным светом, заставляя укрыться с головой. Форточка открывается, впуская прохладную струю свежего воздуха, который чувствую даже под покрывалом. Ну и, конечно, любимая бабушкина шутка про чайник меня если не поднимает с постели, то уж точно выводит из сна. Бабуля не раз применяла свой коронный и древний способ «проснутия» путём обливания моего рыльца водой из чайника.       Действенно.       Помогает.       И чихать ей на то, что подушки, одеяла и матрас потом долго сушить. А нехрен, Арсюшенька, дрыхнуть дольше положенного.       Одним из условий проживания на её территории было соблюдение правил общежития и распорядка дня. Время возвращения домой я отвоевал, мотивируя тем, что давно не сопливый мальчик и могу приходить после десяти. Де-ся-ти! Это то, что она хотела, чтоб я делал. Волнуется и будет волноваться. «Я же любимаябабушкамать! Переживаю. Не засну, пока не придёшь!»       Ага.       Сейчас пьёт кучу таблеток от давления, сердца и другой хрени, некоторые из которых со снотворным эффектом. Но я каждый раз торжественно обещаю приходить до полуночи и стараюсь держать слово. Хотя она всё равно спит к моему приходу и не слышит, когда возвращаюсь.       — Бабуль, — тяну жалобно, высунув нос, — ещё пять минуточек. Три… — чувствую, что отъезжаю, однако вспоминаю чайник, делаю усилие и сажусь, тряхнув головой и потягиваясь, как котяра.       — Объясни-ка мне, дружок, что сие значит?       Палец тычет в ворох грязной одежды.       — Сейчас всё уберу.       — И поживее. — цокает, глядя на синий бок без тугой повязки, а потом и на лицо, не лучше бочины. — И не забудь, школу никто не отменял.       Как же, забудешь тут. Посещение школы — ещё одно из условий. Обязательных причём.       Вместе с грязными вещами заношу себя в ванную комнату, принимаю душ и другие мыльно-рыльные процедуры. Из кухни уже тянет любимым напитком бабули: какао — это её страсть. И меня подсадила. По утрам только его и пьём.       — Ну и? — выжидающе смотрит, отпив из высокого стакана, другой рукой держит мундштук, пока не затягиваясь. Провинился, поэтому ругать гранд-мама за её шалости права не имею.       — Бабуль, — вгрызаюсь в тост, всё ещё думая, что бы такого наврать поправдоподобнее. — День рождения отмечали. Засиделись. Потом пока Савку проводил. Он, кстати, тебе привет передавал. Сказал, мировая у меня бабуля.       — Так и сказал? — интересуется, хитро прищурившись.       — Угу, — радуюсь, что всё гладко и чётко придумал.       — А мне сказал передать привет тебе, потому что очень беспокоился о том, что не отвечаешь на звонки и куда-то пропал. Или у тебя есть ещё один знакомый Савва?       Наверное, смерть меня настигнет во время еды. Так подавиться и закашляться мне ещё не приходилось. Даже бабуля испугалась, отложив в сторону свою драгоценную табачную палочку и кинувшись за стаканом воды. Слёзы, что выступили из глаз, на несколько мгновений дезориентировали меня, а когда я пришёл в норму, сказать всё равно ничего не мог. Блин… стыдно-то как… Я ж обещал бабуле, без всяких пунктов, что врать ей не буду.       Никогда.       Спускаюсь со стула коленями на пол и подползаю. Укладываю голову на ноги, обхватывая руками за талию, и притворно всхлипываю.       — Ба, прости! Пожалуйста. Не хотел расстраивать тебя. Правда. Прости… — тяну, а голову не поднимаю.       — Я жду, — слышу усталое и теперь понимаю, что расскажу всю правду, как бы там ни было.       — А когда Сава тебе привет передал? У тебя есть его номер?       — Нет, он сам приходил. И между прочим, был он не совсем в порядке. Я всё ещё хочу услышать твой ответ.       — Ба, а что ты ему сказала?       — Что подумала, будто вы вместе гуляли. Но раз так, то, значит, ты с ребятами «зависаешь».       — Бабуль, а что значит не в порядке? — пришлось оторваться от подола и щенячьими глазами вымаливать по крупицам инфу про Совёнка.       — А то и значит, что был он в состоянии нестояния. Еле двигался. А на лице приступ боли и алкохвори. Так вы «зависали» по отдельности? — снова взгляд с укором и как иголки под ногти. — Жаль. Я думала, вы подружитесь…       — Бабуль. Я хочу с ним подружиться. Очень хочу. — Отчего-то внутри заскребло и заныло. — А он больше ничего не сказал? Ну, кроме привета?       — Нет. Но лучше бы тебе перезвонить. Арсений, давай вернёмся к нашим баранам. Где ты был и что всё это значит? — царственный кивок в сторону ванной, и моё лицо в который раз заливается краской стыда.       — Антонина Павловна! — начинаю официально, и это значит, сейчас я буду показывать своё «фи». — Если вы не прекратите курить, буду вынужден сослать вас на стационар!       — Ах ты, мелкий хулиган! Да как ты смеешь мне указывать?       Бабуля резво подскакивает и хватает за руку. Вырываюсь очень осторожно и выставляю вперёд стул, как щит.       — Ба, у тебя давление, сердце. Ты только что из больницы. Врач сказал не курить, не хандрить и не волноваться. А я обещал бдить.       — Добавь ещё не есть, не дышать и сексом не заниматься! Я прекрасно себя чувствую, а пара затяжек этой травки только придаёт сил и стимула. Арсюш, я сорок лет курю, и это доставляет мне удовольствие.       — А также укорачивает жизнь. Ну, ба, ну пожалуйста!       — Я не слышу самого главного. Что? Случилось? Почему ты не говоришь? Что-то с твоей маман? Давай, выкладывай. Ты же знаешь, за неё я буду переживать в самую последнюю очередь.       И это правда. С тех пор, как умер папа, между мамой и бабушкой, то есть свекровью, будто чёрная кошка пробежала. Все увещевания о том, что нужно посвятить себя сыну, а не очередному мужику, толку не принесли. Мать соглашалась, но делала своё. Затем бабушка перестала приезжать к нам по выходным, а вскоре и вовсе исчезла. Когда я к ней убежал, она рассказала, что поссорилась с мамой, и та её выгнала, послав далеко. Позже я понял куда. И лишь зная, что до сих пор не могу отказаться от родной крови, которая меня родила и, если бы был жив отец, воспитывала и по сей день. Зная, что всё равно люблю её, отказавшуюся от меня и променявшую на очередного мужчину. Только поэтому бабуля продолжает поддерживать все мои порывы и поползновения помочь, как только мне звонят, без лишних слов оплачивая все счета.       А звонят, в основном, из больницы, куда она периодически попадает.       …Звонок застал меня неожиданно. В ожидании своего Совёнка и в преддверии его тела, губ и ласк даже сразу не понял, что мне сообщили.       «Елена Владимировна Коновалова находится в реанимации после попытки суицида. Состояние стабильно тяжёлое. Вам, как ближайшему родственнику, можно навестить и заодно погасить медицинские издержки. Бла-бла-бла…в такой-то сумме»…       Второй раз за полгода мама попадает в больницу. Первый раз в реанимацию. Раньше были просто приёмные покои, откуда нужно было забрать, привезти деньги или одежду.       Совершенно не заботясь о собственном виде, мчусь через весь город и предстаю перед врачом со своей избитой рожей. Доктор хмыкнул, но ничего не сказал. В руку ко мне перекочевал листок с цифрами, а потом сердобольный дяденька отвёл в палату, где под капельницей, с перебинтованной головой и обоими запястьями, без сознания лежала женщина, родившая меня чуть больше восемнадцати лет назад.       Ещё в прошлом году ей делали комплименты, когда единственную встречу за много месяцев мы шли рядом. «Вы как брат с сестрой». И это не от того, что я выгляжу старше. Нет. Мама, кроме того, что красивая, стройная, вечно ухоженная и одетая по молодёжным меркам круто, выглядела намного моложе своих лет.       Сейчас же в палате лежала состарившаяся женщина, отдалённо напоминающая ту красавицу, которую я помнил. Чёрные круги под глазами, лицо без грамма косметики и… морщины… В уголках глаз и особенно ярко выражены в районе носогубной области. А ведь маме нет ещё сорока… Полгода назад она выглядела много лучше. Намного лучше.       На вопрос, как долго она пробудет без сознания, мне ответили, что действие препаратов закончится через пару часов, но для её же блага нужно продлить лечебный сон.       Просидев эти несколько часов, прошу выдать мне из личных вещей телефон и ключи. Нужно наведаться домой, хотя квартиру, в которой я до сих пор прописан, давно уже домом не считаю. Телефон разбит, а ключи, как и ожидалось, новые. Замки меняются с каждым новым мужчиной.       Соседка, тётя Валя, услышав шум открывающейся двери, тут же высунулась из своей и кинулась мне на плечи.       — Арсений, солнышко. Ещё выше стал. Красавчик какой. Горе-то какое!.. — запричитала, рассматривая меня со всех сторон. — Это ж мы с Колей и полицию, и скорую вызвали. Слава богу, успели приехать вовремя. Леночка так плакала, так кричала, бедняжка… Этот ирод, Господи, он же сюда девиц приволок. Сам-то, пожалуй, лет на пять от тебя старше будет. Сказал, будем вместе жить. Или уйду. И как такого можно любить? Скажи? А она вены резать… В окно хотела выпрыгнуть… Господи… Арсюш, ты, если помощь нужна — зови. Там такое творится… Эх… Лена-Леночка…       Тётя Валя неплохая женщина. Всегда поможет, но сейчас с трудом выдержал весь её слёзный словесный запал, узнал, наконец, что именно произошло, и, поблагодарив, закрылся изнутри.       Сразу понимаю, что если не открою хотя бы одно окно, меня стошнит или брякнусь тут же без сознания. Такого стойкого амбре и какофонии «запахов» я в жизни своей не встречал. Всё это витало в стойком сигаретном дыму. Это, наверное, как раз тот случай, когда можно вешать топор. Вот, кстати, не топор, а молоток лежит прямо на входе в кухню и гора осколков от разбитой, вероятно, им же посуды. Окно распахиваю и стою несколько минут, не в силах оторваться от свежего воздуха. Понимаю также, что не хочу оборачиваться, чтоб снова увидеть бардак, что царит во всех комнатах.       Когда всё же отрываюсь и иду, осторожно ступая, отбрасывая носком кроссовка разный хлам из-под ног, замечаю следы крови. Много крови. Она тянется из ванной в спальню матери. Там нахожу ещё более чудовищную картину. Подпаленные, но не до конца сгоревшие шторы валяются на полу. Тут же разбитый абажур, трещина в плазме, что висит напротив кровати. Резанные вещи. Мужские. И всё в крови. По стенам кровь, словно специально размазывали пятернёй.       Меня всё же тошнит, бегу, зажав рот, в туалет. Там выворачивает наизнанку несколько раз, чуть живой, плетусь в ванную. Закрываю глаза, потому что картина открывается не лучше, чем в спальне. Зеркало вдребезги. Полочка с косметикой висит на одном гвозде, все пузырьки и тюбики разбросаны и разбиты. И тоже кровь. Кругом.       Первой делом хочу убрать эти красные пятна. Беру душ, врубаю на всю и направляю на стены, пытаясь отмыть. Выходит плохо, потому что засохло. Хватаю полотенце и начинаю тереть. Снова душ. Психую и бросаю эту затею. Весь мокрый, да и в крови одежда.       Возвращаюсь на кухню, достаю совок с веником. Заполняю ведро осколками посуды. Меняю мусорный мешок и снова наполняю. И так собирается четыре мешка у двери, а мусора в квартире не убавилось. Разве что чуть-чуть.       В моей комнате беспорядок не меньше, чем в других. На разобранной постели характерные пятна сексуального характера, на полу использованные презервативы и какие-то предметы. Смутно понимаю, что из секс-шопа — по наручникам с пушистыми ободками. Моих вещей тут давно нет, но мама оставила на стене детское фото. Сейчас оно валяется на полу с разбитой рамкой. Неприятно.       Ноги подкосились. Хочется сесть, но если к чему-то притронусь, меня снова вырвет. Возвращаюсь на кухню, закрываю окно, выхожу из квартиры и подъезда, захватив пачку с двумя последними сигаретами. На улице сразу падаю на лавочку. Двигаться нет сил. А если учесть, что выгляжу хуже бомжа в подворотне, то идти и попасться на глаза бабуле равносильно её убийству. А этого я не могу позволить. Жду ещё час, за который выкуриваю обе сиги, и только тогда начинаю движение через три квартала домой. Да, домой. К бабуле.       …Прослушав пять длинных гудков, вижу, что меня наглым образом сбросили. Во как! Ну правильно, обиделся. Снова набираю и теперь уже на первом гудке отправляюсь в «кювет». Да какого? А реабилитироваться? Я ж имею право?       Строчу сообщение и не успеваю отправить: «Абонент занёс данный номер в чёрный список».       Савва! Ты придурок!       Или это я придурок?!       Ищу глазами таблетки от боли, пью сразу две, потому что болит. Всё болит. Одежду даже не выбираю — беру что-нибудь. Даже если буду выглядеть клоуном.       — Анжел, привет. Да, живой. Но если не выручишь, завтра прочтёшь моё имя в некрологе на последней странице областной газеты.       — Знаешь, Арс, я, конечно, тебе благодарна, но то, что ты сделал Савке, не прощу.       — Сделал? Да я его пальцем не тронул.       — А надо было! И не только пальцем. Я не знаю, что там произошло, но сама убью тебя, если ещё хоть раз мне придётся тянуть его домой на своих плечах. Ты почему трубку не брал? Ты где вчера был, сволочь такая? Раз Сава не дал, по бабам пошёл свою шишку парить? Если б я знала…       — Остынь, дорогая, — пытаюсь остановить эту разъярившуюся Горгону, — не шипи ты так. Дай мне час, нет, чуть больше и я всё улажу. Обещаю. Да. Спасибо.       Бабулю цемаю в щёку и тороплюсь обуться. Шлем на голову и ещё один на руку.       — Не вздумай пропустить школу! Если сделаешь ещё хоть один пропуск и, не дай бог, снизишь успеваемость, сам знаешь, что будет. К своему Солнышку после уроков поедешь. — Слышу и, не оборачиваясь, бросаю «Да», хотя когда Совёнок стал Солнышком, не помню.       Отсидеть все уроки стоит мне большого труда, но обещание выполняю, бабулино сердце берегу.       И радуюсь, и волнуюсь, когда подъезжаю к дому Солнышка-Совёнка. А вдруг выставит и не захочет даже слушать? Он такой. Как вспомню наши первые встречи — в пот бросает. А этот его коронный удар в колокольчики? А взгляд холодный и колючий, что пронзает… бррр… Ледышка, он и есть ледышка.       Совершенно не беспокоясь о скутере, бросаю его у знакомого подъезда, как у своего, и бегом поднимаюсь на нужный этаж. Звоню скромно. Два раза. Жду. Топчусь на месте, как если бы в очереди в туалет. Когда дверь рывком открылась, даже испугался того, кто за ней стоял: Совище, не иначе! С выпученными глазищами, с кругами под ними от незнамо чего. С всклокоченными волосами и ходящими ходуном крыльями носа.       — Чего тебе? — вот так, с порога.       — Сяв, — начинаю тихо и делаю шаг вперёд, — я хочу объяснить.       — На хер! — зло шипит, щитом стоит, глазами сверлит. — На хер мне твои объяснения. Иди отсюда, — пытается закрыть дверь.       Ага. Я что, зря ехал? Услышать посыл и испугаться зверушку, в кою он себя превратил меньше чем за сутки. Ногой удерживаю дверь, рукой хватаю этого психованного и тяну на себя.       — Давай поговорим. Не уйду же, — предупреждаю тихо, не отводя взгляда.       — Щас соседи повылазят. Отпусти, — повышает голос, пытается вырваться, но чувствую, не в полную силу старается.       — Выйдут, ещё и засосу при них! — теперь угрожаю, и он верит, что не шучу. Хватка слабеет. Делает шаг назад, но в квартиру не приглашает.       — Говори!       — Прям здесь?       — А ты хочешь, чтоб я стол накрыл? Постель расстелил?       — Ну, от чая не отказался бы, — улыбаюсь и снова делаю шаг, подходя вплотную. — Савка, я так соскучился. Мне так хреново…       — Эй… — пытается увернуться, но я успеваю сорвать поцелуй, наваливаюсь всем телом, заталкиваю в прихожую, толкаю ногой дверь, чтоб закрылась, и тут слышу удивлённое «Кхм-кхм».       Ирина стоит в проходе и удивлённо, нет, скорее, возмущённо, хлопает ресницами.       — Родители дома? — бросаю на девчулю мимолётный взгляд и снова смотрю в его испуганно-ошарашенные глазища, спрашиваю почти в губы.       — Какая разница? Говори, что хотел, — снова пытается отцепить мои руки, но ведь вижу, что делает это нехотя.       — Дома? — повторяю с нажимом.       — Нет. И что?       Отпускаю этого непонятливого и делаю шаг в сторону Ирки.       — У нас с «братом» очень серьёзный разговор.       И жду.       Девушка, видимо, тоже в непонятке, поэтому беру за руку и подтягиваю к выходу.       — До свидания! — говорю с нажимом, но до красотки не доходит.       — А чего это ты тут раскомандовался? — слышу её недовольство. — Сава не хочет с тобой разговаривать, а мы тут вообще-то…       — Ирочка, нахуй — это сюда! — и открываю перед девицей дверь, подталкиваю и хочу закрыть.       — Дай обуться, придурок! — слышу гневное.       Даю. От нетерпения руки так и вассуют, так и хочется побыстрее вытолкнуть Ирину, чтоб показать этому чуду, стоящему с отвисшей челюстью и наблюдающему весь этот цирк молча, что мне, между прочим, очень даже нравится. Но терпеливо жду.       Недовольно хмурясь и чуть не плача, девушка с укоризной смотрит на Савку, хмурит брови в мой адрес, но, наконец, покидает квартиру. А я… А я загребаю в объятия Совёнка и начинаю выцеловывать каждый сантиметр на его лице.       — Прости… Прости меня, пожалуйста. Прости за то, что ничего не объяснил. Я такой мудак…       — Да, — выдыхает он, наконец поднимает до сих пор опущенные руки, чтобы обнять меня, и отвечает на поцелуй.