Физика

      К вечеру Малика закончила с уборкой. Пока Вероника смотрела мультики, доделала уроки, сварила молочной рисовой каши, покормила сестричку, почитала ей сказку и уложила спать. А когда Вероника уснула, оставила ей включённый ночник, накинула на плечи куртку и вышла на улицу.       Дул порывистый холодный ветер, небо было обложено тучами, накрапывал дождь. А ведь ещё позавчера, когда они уезжали из Ракитно, было жарко и светило солнце.       Осень.       Малика присела на качели, не обращая внимание на мокрое сиденье, и принялась покачиваться. На душе было пасмурно, как и в природе. Впрочем, после приезда родителей так бывает всегда.       … Малика, как не раз повторяли ей родители, была залётной – мать не заметила вовремя беременности и не успела сделать аборт. Они строили свой бизнес, только-только становились на ноги, и ребёнок им был совершенно ни к чему. Они хотели отказаться от неё, но дедушки и бабушки налетели на них, мол, родное дитя – и в детдом? И родители оставили её, хотя Малика не раз думала, что бы было, если бы родители от неё отказались. Удочерила бы её другая семья, и были бы у неё любящие мама и папа, пусть и не родные? Или куковала бы она сейчас в детдоме, не видя жизни дальше его стен? Было бы лучше или было бы хуже?       В садик Малику отдали, когда ей едва исполнился год, и все шесть лет, которые она проходила туда, её водили день в день и забирали самой последней, иной раз после закрытия садика. С соплями, с кашлем, с температурой – приводили, несмотря ни на что. И держали до семи, хотя остальных детей до шести обычно разбирали. И вот так сидеть с воспитательницей целый час в пустой группе или на улице и знать, что воспитательница тоже хочет домой и не может пойти из-за Малики. И самое сильное чувство из детства – как хочется домой, и что она никому не нужна. Не нужна родителям, а воспитателям от неё одни проблемы. Других детей могли в отдельные дни приводить или не приводить, а её приводили всегда. Ни уговоры, ни слёзы, ни обещания сидеть тихо и не мешать – не помогало ничего. К трём годам Малика перестала пытаться уговорить родителей оставлять её дома хоть иногда: поняла – бесполезно.       Когда она пошла в среднюю группу, у них поменялась одна из воспитательниц. На место старой – Малика не помнила, ни как её звали, ни какой она вообще была – пришла другая, Нурия Хусейновна, или как её называли дети, Дада Нури. И она стала для Малики первым лучиком света в её безрадостном детстве. В последний час, а то и полтора, когда Малика оставалась одна, она занималась с ней. Рисованием, аппликацией, лепкой, вышиванием, а попутно – мусульманка из Сирии – рассказывала о своей стране, о Коране, учила арабскому языку. И Малика жадно впитывала то, что Дада Нури ей говорила, не потому что было очень интересно, а потому что это был первый человек, кому она не была не нужна. Она была готова заниматься чем угодно, лишь бы не сидеть, не ждать родителей и не предаваться унылым мыслям о собственной ненужности. Дада занималась с ней каждый раз, когда была во вторую смену, зная, что ей за это не то что не заплатят, но даже не поблагодарят. Ей говорили не страдать ерундой, не тратить время на Малику, потому что родители это не оценят. Но Дада Нури отвечала, что она пришла в садик воспитывать не родителей, а детей. Родителям, пренебрегающим своим ребёнком, Аллах судья, а она в садике сделает всё, чтобы девочка не чувствовала себя брошенной.       Чужой человек отдавал свои силы и время на чужого ребёнка…       Потом, когда Малика пошла в школу, родителям понадобился человек, чтобы забирать её после продлёнки и сидеть с ней, пока они не придут домой. И Дада Нури взяли няней. Платили ей по минимуму только за то, чтобы она забирала Малику из школы да вечером кормила её ужином. Но она всё равно продолжала заниматься с Маликой, не давая почувствовать себя одинокой.       А в школе появился и второй человек, ставший для Малики вторым лучиком света. Ольга Александровна, её учительница, та самая однокурсница матери, у которой мать увела парня и вышла за него замуж. Маликина мать её презирала, считала неудачницей, постоянно выкатывала претензии: не так учит, не так воспитывает, не так одевается, не так ведёт себя… А уж как доставалось Ольге Александровне, если у Малики на брендовом костюмчике появлялось хоть одно пятнышко…       Но она смогла не озлиться, не перенести раздражение с бывшей подруги на её дочь. Ни разу Малика не услышала от неё ни одного незаслуженного плохого слова, учительница ругала её только за её собственные проступки, а не за проступки её матери. И она же тайком принесла Малике простенькую школьную форму и дешёвый спортивный костюмчик. И Малика, приходя в школу, снимала брендовый костюм, надевала простой, в продлёнке переодевалась в спортивный и могла спокойно учиться и играть, не думая постоянно о том, чтобы не дай бог не запачкаться.       Малика проучилась у неё два класса, но связь с ней сохранила. И даже теперь Малика знала, что если какая проблема, она всегда сможет попросить её о помощи, и Ольга Александровна не откажет.       Родители, для которых она должна была быть самым дорогим человеком, видели в ней только досадный раздражитель. А двое посторонних людей, которые должны были её ненавидеть, проявили участие и заботу и сделали её детство не таким беспросветным…       Ветер раскачивал кроны деревьев, подсвеченные фонарём. Накрапывал дождь…       … Перед третьим классом Малика уговорила бабушку забрать её к себе в деревню, и следующие четыре года были самыми счастливыми в её жизни. Деревня – это не город, там приходилось работать: убирать в доме, полоть огород, кормить свиней и кур, а иногда пасти коров. И баба Тома редко баловала внучку вниманием или подарком, бурчала, когда Малика приводила в дом друзей, время от времени начинала ворчать, что она своих детей вырастила и теперь хочет от всех отдохнуть, а тут внучка, на содержание которой родители денег не дают. Однако когда Малика, чувствуя себя виноватой, сказала, что если ей плохо с ней, она может вернуться к родителям, баба Тома оборвала её и велела не молоть чепухи, объяснив, что она старый человек и хочет иногда поворчать. Но это не значит, что её ворчание нужно принимать близко к сердцу.       А потом родилась Вероника.       Как поняла Малика из отдельных разговоров бабушки с дедушкой и бабушки с матерью, между Маликой и Вероникой у матери был аборт. Ребёнок был желанным, но неделях на двадцати УЗИ показало у него что-то, что мать сделала аборт. И после того позднего аборта забеременеть не могла, пришлось делать несколько ЭКО, после очередного из которых родилась Вероника. А когда она родилась – это было как раз лето перед седьмым классом – мать заявила, что у неё бизнес, что она не может позволить себе сидеть с ребёнком, и забрала старшую дочь из деревни в Минск.       Веронику с рождения готовили в модели и устраивали с ней фотосессии. Малика помнила брендовую кроватку, модную брендовую коляску, с которой мать ходила с Вероникой гулять, и брендовые и, на взгляд Малики, непрактичные одёжки. Вероника всегда должна была выглядеть, как куколка, и ни в коем случае не запачкать брендовые одёжки едой или содержимым памперса.       Малика поступила с Вероникой точно так же, как в своё время Ольга Александровна с ней: тайком от родителей купила несколько дешёвых ползунков, маечек и кофточек и, когда она приходила со школы, а мать тут же уезжала в студию, переодевала Веронику в то, что не страшно было запачкать или порвать. Правда, приходилось постоянно быть начеку, чтобы успеть быстро переодеть Веронику в брендовые шмотки, как только машина родителей появится во дворе, но это было не так напряжно, как пасти и ребёнка, и его одёжки.       А вот потом, когда Веронике было около года, родители повезли её на очередную фотосессию и попали в автомобильную аварию. Мать и отец не пострадали, а Вероника три месяца пролежала в больнице. А когда её выписали, оказалось, что два шва на лбу у неё останутся на всю жизнь, а правая нога, сломанная во время аварии в нескольких местах, всю оставшуюся жизнь будет хромать.       Карьера модели, так блестяще начинавшаяся, закончилась.       Малика помнила, как Вероника, с которой родители совсем недавно сдували пылинки, сразу стала им не нужна. Как они продали и брендовую коляску, и брендовую кроватку, и брендовые одёжки, и купили всё самое дешёвое и бэушное, потому что, по их мнению, тратиться на неё уже смысла не было. И отдали её, годовалого несмышлёныша, в садик.       Вероника, как и её старшая сестра, оказалась не нужна своим родителям…       Малика могла бросить сестру родителям и вернуться в Ракитно, но она слишком хорошо помнила собственное детство и всепоглощающее чувство одиночества и ненужности. И не смогла обречь сестрёнку на такую жизнь…       – А ты чего тута кукуешь?       Малика вздрогнула от неожиданности и подняла голову. Рядом с ней стояла Алеся с сигаретой в зубах и в домашнем халате, на который была накинута куртка, явно с чужого плеча.       – Так, просто… Родоки приезжали, гадостей наговорили.       – А у меня батька опять собутыльников привёл, – поделилась Алеся. – Вылакали, уроды, всё бухло и у меня денег начали требовать. Угрожали, что убьют, если не налью. Вот и пришлось ноги делать.       И Малика невольно почувствовала, что становится легче. У неё родители появляются раз в месяц, а Алесе пьяного отца и его собутыльников приходится терпеть каждый день.       Алеся тоже никому не нужна. Но ей гораздо хуже, чем Малике.       – Знаешь, – Алеся бросила окурок на землю и раздавила его ногой, – батька говорил, что моя маманя свалила от него к любовнику, а меня ему бросила. Сука, да? Знаешь, встретить бы её, да размазать мордой об асфальт…       Малика не ответила. Да и что на это можно ответить?       – Слушь, Ухты, – помолчав, спросила Алеся уже более спокойным тоном, – может, у тебя есть что пожрать? А то я только утром в столовке спиздила шаурму – или как та *уйня называется? Жрать охота.       Малика кивнула, слезла с мокрых качелей, последний раз бросила взгляд на пасмурное небо и подсвеченные фонарём листья деревьев и повела Алесю к себе домой.       Пусть Рита и Кира осуждают её дружбу с Алесей, сколько хотят. Они не знают, что это такое – быть ненужными всем вокруг. И если у Малики есть няня и Ольга Александровна, а ещё дедушки и бабушка, то у Алеси нет никого.       Дома было тихо, Вероника спала. Малика разогрела Алесе фасолевого супа, а пока она жадно ела, погрела картошку и сварила две последние сосиски. Сосисок было немного жалко, но она напомнила себе, что Веронику завтра покормят в садике, Малика сходит в магазин и купит себе ещё, а Алесе повезёт, если в контейнере за магазином останутся продукты, которые магазин выбросил, потому что у них истёк срок годности.       – Ну что, – Алеся сыто и довольно отвалилась от стола, по маленьким кусочкам раздирая последнюю сосиску, чтобы так же по кусочкам её рассасывать и наслаждаться вкусом. – Как школа?       Малика неопределённо пожала плечами.       – Школа как школа… Эмилия у нас осталась. Я надеялась, – призналась она, – что она уйдёт куда-нибудь.       – Куда ей идти? – хмыкнула Алеся. – Кому она нужна?       – Хотя бы в другой класс.       – Другим классам она тоже не нужна, так что, терпи, Ухты, атаманом будешь.       – Мне она сегодня истерику устроила. Я на уроке физики ответила, а она заявила, что это я так хочу соблазнить Анатоля Сергеевича.       К её удивлению Алеся не рассмеялась и не покрутила пальцем у виска. Рассосала ещё кусочек сосиски и сказала:       – На Анатоля многие девки вешаются. Только одни из них романтичные дуры, а другие – озабоченные дуры. Эмилька не первая. К тому же у вас парней в классе… сколько?       – Семь, – призналась Малика. – А девушек восемнадцать. Да у нас на всей параллели во всех классах так.       – Вот. У нас хоть парней хватает, и девкам есть, на кого пыл спускать, поэтому на Анатоля вешаются, но так, без фанатизма. А у вас то ли ещё будет. Правда, математик ещё есть, тоже молодой и неженатый. Он в морде, конечно, Анатолю проигрывает, но часть девок всё равно на него повесится. А что, говоришь, Эмилька тебе истерику устроила, что ты на уроке отвечала…       Она проглотила кусочек сосиски, закинула в рот следующий и посмотрела на Малику:       – Слухай сюды, какой я тебе вещь скажу. Эмильке надо поддакивать и гладить по шёрстке, тогда она будет мурчать как кот и закроет свою пасть. Если она считает, что у Анатоля на её раскрашенные волосы и трусы, которые торчат из-под платья, встанет…       – Что встанет? – не поняла Малика.       – Это… Ну… – растерялась Алеся. – Короч, если она считает, что он за её волосами и трусами побежит, роняя слюни, то не надо её в этом разубеждать. Пусть думает. Начнёт Эмилька тебе характер показывать, а ты и скажи ей, что куда уж тебе, замарашке этакой, до её волос и трусов, и что Анатоль рядом с Эмилькой на тебя и не посмотрит.       Малика скривилась, хотя не могла не признать, что резон в Алесиных словах был.       – Противно, да, – охотно согласилась Алеся, правильно истолковав её гримасу. – Но каждый раз выслушивать её вопли, думается мне, ещё противнее. Это я могу ответить Эмильке так, что у неё уши завянут, ты так не умеешь. Поэтому тебе с ней надо по-другому.       Малика промолчала. Может быть, Алеся и права. Что хуже: со смиренным лицом признать, что она рядом с Эмилией никто, или после каждого урока физики выслушивать её закидоны? А то и перед каждым уроком.       А физика у них четыре раза в неделю…       Надо подумать.       – Анатоль гарны мужик, – вздохнув, призналась Алеся, – я бы сама не прочь с ним перепихнуться. Да только нахрена я, алкоголичка прокуренная, ему сдалась?..       Она закинула в рот последний кусочек сосиски и встала.       – Спасибо за кормёжку, Ухты, пойду я.       – Оставайся ночевать.       Малике не хотелось, чтобы Алеся ночевала у неё. И посторонний человек в доме её напрягал, пусть это и была приятельница, и бельё после неё придётся всё перестирывать, потому что оно за ночь провоняет сигаретным дымом. Но Малика понимала, что дома Алесе не дадут поспать собутыльники её отца.       Алеся криво усмехнулась, но отрицательно покачала головой:       – Прогуляюсь по улице, а там алкоголики угомонятся.       И Малике показалось, что она прекрасно понимает, что ей не хочется, чтобы она оставалась ночевать.       Алеся сунула ноги в растоптанные сланцы и пошлёпала в тамбур.       – Зимой буду к тебе приходить, – сказала она напоследок. – Батька в последнее время совсем сорвался. Раньше он чаще просыхал, а сейчас неделями бухает.       Малика кивнула и закрыла за ней дверь.