Физика

      Алеся подошла к ней в понедельник – в первый день четвёртой четверти. Уроки уже закончились, Малика успела сделать домашку и забрать Веронику из садика. Погода была тёплой, хоть и пасмурной, утром шёл дождь, и повсюду были грязь и лужи. Вероника совочком старательно набирала из лужи воду в ведёрко, Малика стояла недалеко, одним глазом поглядывала на сестру, а вторым читала Горького «На дне».       Лучше бы они в школе «Гарри Поттера» или «Властелина колец» читали! Или в школе потому и читают всяких Горьких и Чеховых, потому что без школы их никто по доброй воле читать не будет? Хотя у Евгении Николаевны уроки интересные, поэтому даже скучное «На дне» не вызывает тоски. Хотя прикольнее было бы писать сочинение на тему не «Бывшие люди в пьесе Горького "На дне"», а… Ну там «Умер или не умер профессор Снейп и как я вижу его будущее». Или «Почему Гермиона вышла замуж за Рона?» Вот там бы Малика ей расписала!.. Или сравнить учителей Хогвартса и их школы… О, да – профессора Бинса точно с их Ирины Васильевны списывали!..       А кого списали с Анатоля?       И как-то сразу от мысли о нём стало словно светлее…       Снейп? Нет, не Снейп – слишком мрачный. Квиррелл? Малика представила Анатоля в тюрбане и удивлённо почесала нос – почему-то подумалось, что ему чалма бы подошла. Но заика Квиррелл на Анатоля точно не тянет. Локонс? Пф, даже не смешно. А кто там ещё был? Дамблдор с Хагридом?       Малика мысленно приделала Анатолю сначала длинную белую бороду вместо короткой чёрной, потом подумала и так же мысленно нарядила его в красную меховую шапку и красную шубу. Похихикала получившемуся Деду Морозу и попыталась представить Анатоля выше метра на три. Воображение тут же нарисовало, как он с ростом Хагрида пытается вползти в кабинет физики и застревает в проходе… А ученики тянут его за руки, как Винни Пуха из мультика…       Малика рассмеялась.       И ведь ничего в Анатоле нет такого… необычного. И внешность у него обыкновенная. Эмилия и Алёна считают его красавчиком, но, например, их одноклассник Алекс гораздо красивее. Да и Никита тоже. И… И в хоккей… Это в феврале было: наступила оттепель, два дня шли дожди, а потом резко ударил мороз. Дед Аркадий ещё звонил ей тогда из Толочина и говорил, что у них «день жестянщика»… Школьный двор превратился в сплошной каток, ученики в школу не шли, а ехали. А после уроков Малика видела, как Анатоль, математик, физкультурник, трудовик, а с ними несколько одиннадцатиклассников на коньках играли на этом льду в хоккей. В хоккее Малика не разбиралась совершенно, но видела, как профессионально катается на коньках Владимир Яковлевич или Женик из одиннадцатого «Б», и как – Анатоль. Обыкновенно. Она сама катается примерно так же. Но на Анатоля хотелось смотреть и смотреть. Они с одноклассницами стояли в сторонке и наблюдали за игрой, и приходилось постоянно заставлять себя смотреть в другую сторону от Анатоля.       И в футбол… Это в марте было, через неделю после того, как они встретились в библиотеке. Кире после уроков надо было отдать Владимиру Яковлевичу справку об освобождении, и Малика пошла с ней в качестве моральной поддержки. А в спортзале несколько старшеклассников, а с ними и несколько учителей – и Анатоль в том числе – играли в футбол. И опять же – не разбиралась Малика в футболе – но видела, как бегает с мячом Владимир Яковлевич и некоторые ребята, и как – Анатоль. Тоже обыкновенно. А смотреть хотелось на него, а не на тех, кто играл красиво.       И не было у неё ещё такого, чтобы при виде какого-то человека так щемило сердце. Чтобы от одной мысли о нём становилось светлее. И чтобы хотелось самой стать лучше, чтобы быть достойной его. В шестом классе – в последний год, когда она ещё училась в Ракитно – за ней ухаживал её одноклассник Михась. Он тогда ещё не пил, его любили все учителя и девочки, даже которые были старше его, и с ним было интересно, но такого, чтобы при виде него замирало сердце в каком-то тихом счастье – такого не было. И когда к ним в восьмом классе – уже здесь в Минске – пришёл Алекс, и Малика влюбилась в него – такого тоже не было. Было неловко, было страшно подойти к нему и заговорить, было страшно, что кто-то узнает, что она в него влюблена. Если случалось с ним разговаривать, Малика не знала, куда девать глаза и руки и что говорить. Потом любовь постепенно сошла, когда она лучше присмотрелась к Алексу и поняла, что он далёк от того идеала, который она себе нарисовала. И с ним не было такого, чтобы хотелось смотреть только на него одного, и чтобы хотелось стать лучше.       А с Анатолем хочется. Даже когда дома лень мыть посуду, Малика вспоминала о нём – и шла мыть. Не заставляла себя – а именно хотелось её вымыть, чтобы быть аккуратной и чистоплотной. Чтобы быть лучше. И понимала, что он и не увидит мытой посуды и не узнает о ней. И не в посуде было дело. Дело было в себе…       Алеся подшлёпала к ней, не сильно заботясь о том, чтобы обходить лужи и грязь. Вид у неё был какой-то безнадёжно-растерянный, от неё тянуло каким-то вином. Не поздоровавшись, она постояла рядом, понаблюдала, как Вероника наливает в ведёрко воду, а потом сказала:       – Помнишь, я говорила, что мой батька бабу себе завёл?       – Помню, – кивнула Малика.       – Так вот… Угадай, кто она оказалась?       Малика посмотрела на Алесю, оценила её растерянный вид. Явно не просто очередная собутыльница, иначе вид у Алеси был бы другой. Но тогда…       – Мать? – боясь верить собственным мыслям, предположила Малика.       Она ожидала, что Алеся вытаращит глаза и покрутит пальцем у виска, но она только вздохнула и кивнула:       – Мамашка… Батька говорил, что она с любовником сбежала, а она в тюряге сидела. Срок закончился.       – А за что сидела?       – Мокрое. Рассказала: пили, из-за чего-то подрались, вот она взяла нож и зарезала. Это вторая её отсидка была, первый раз она села по малолетке за воровство. Но она беременная была. Я родилась, её амнистировали. Она два года со мной дома посидела и загремела по мокрому.       Алеся повернула голову, посмотрела на расхаживающих по тротуару грачей.       – А батька говорил, что она сбежала, когда мне семь лет было. Я ещё думала, почему я её совсем не помню. А она села, когда мне два было… Она сказала, – Алеся как-то криво усмехнулась, – что батька, может, мне и не батька совсем. Она детдомовская, а там трахаться начинают… – Алеся махнула рукой. – Первый раз она залетела в тринадцать, но её тогда на кресло – и аборт. А со мной залетела в шестнадцать. И говорит – сама не знает, кто мой отец – там трахали все. Батька позвал замуж, вот она и пошла за того, кто позвал. Хотя он уже тогда пил.       Малика посмотрела на книгу, которую по-прежнему держала в руках.       «На дне». Вот уж точно на дне. С самого детства ломали жизнь.       Алеся некоторое время помолчала, потом заговорила – как-то безнадёжно и угрюмо:       – Она жизни вообще не знает. До шестнадцати лет детдом, потом полгода колонии. Потом она со мной два года сидела. А потом опять пятнадцать лет колонии. В магазин сходить она не умеет, сварить суп она не умеет, лифта она боится, людей она тоже боится. Вышла как-то на улицу, постояла у подъезда, скукожилась и пошла назад, говорит, страшно ей. Сказала, хочет назад в колонию. Она… Знаешь, вот… Она хорошая вроде как, не ругается, даже матом не ругается, но она… Ей всё надо говорить, что делать. Варили мы суп, он закипел… Ну, сама понимаешь, надо огонь меньше сделать. А она не знает. Суп выкипает, а она ничего не делает. Посуду помыть она сама не догадалась. Только когда я ей сказала, она помыла. Меня спрашивает, какой у нас режим, когда подъём, когда отбой… Я ей листок с расписанием на стенку повесила, а то она будет сидеть и не знать, что делать.       Алеся отчаянно махнула рукой.       – Я когда думала, что она сбежала с любовником, хотела её мордой об асфальт, за то что она меня бросила. Но лучше бы она сбежала с любовником! Пусть она сбежит с любовником, я больше никогда не буду хотеть её мордой об асфальт! Вот хорошая она, хорошая, только она как твоя Вероника – глаз да глаз нужен. Только твоей малой три года, а моей… – она подсчитала, – тридцать четыре получается. Вечером… это в пятницу было… прихожу после работы домой, а она сидит и ревёт. Спрашиваю, что случилось, а она говорит, в колонию назад хочет, не может она здесь.       Вероника вылила воду из ведёрка в водосток, понаблюдала, как она течёт, и принялась совочком снова наливать в него воду.       – У неё деньги есть? – тихо спросила Малика. – Если есть – забери.       И неприятно кольнула мысль, что она сейчас – как её родители: в первую очередь думает о деньгах.       – У нас в Ракитно, – объяснила она, прижимая к себе книгу, словно хотела закрыться ею от всего света, – живёт один бывший детдомовский. Хотя он, мне кажется, немного не в себе. Сейчас он уже ничего так, а когда его к нам привезли… Я в пятом классе училась. Он тоже ничего не умел. Я его в магазин за руку водила. Он в магазине просил всего-всего, совсем ему не нужного. Его спрашиваешь, зачем ему три шампуня, а он не знает. Ему продавщица говорит: «У вас пятьдесят тысяч, а набрали вы на триста, вы не сможете расплатиться» – и он стоит и не знает, что делать. Но в деревне его все знали, поэтому продавщицы в магазине всё лишнее у него выкладывали и продавали только то, что нужно. А здесь…       Алеся невесело кивнула:       – Маманя сама это понимала. Она сама мне деньги отдала ещё в первый день. Сказала, если они у неё останутся, она потратит их на какую-нибудь ненужную херню, а потом жрать не на что будет.       Девушки помолчали. Вероника ступила ботиночком в лужу, достала ножку и продолжила игру, хотя Малике показалось, что вода должна была успеть просочиться через застёжку. Впрочем, ничего страшного – на улице не настолько холодно, чтобы сразу бежать переобуваться.       – Одно хорошо, – вздохнула Алеся, – батька перестал алкоголиков своих домой водить, ходит бухать куда-то. Он уже совсем не просыхает. Но я иногда думаю, лучше бы я, наверно, его попойки терпела, чем нянькалась с маманей.       – А почему ты сама пьёшь? – тихо спросила Малика. – Зачем?       Алеся угрюмо посмотрела на неё:       – Ты бы тоже на моём месте пила. С бухлом жизнь не таким говном кажется. Помрёт батька… Надеюсь, ему недолго осталось, – откровенно призналась она, – брошу пить.       Капала в водосток вода, бежали по небу серые тучи, чернели голыми ветками деревья, деловито расхаживали по мокрой земле грачи…       На дне…