Физика

      Весь сентябрь стоял погожим и тёплым, а в последний день резко похолодало и задождило. С утра светило солнышко, тёплый ветер нёс жёлтые листья, по небу бежали лёгкие облака. Днём, когда Малика шла из школы, набежали тучки, но не похолодало, даже, казалось, наоборот потеплело. Она погуляла с сестричкой, сходила с ней в магазин, а вечером, когда она варила рис на ужин, поднялся сильный ветер и полил дождь. Через час похолодало настолько, что Малика занесла в дом с балкона цветы.       А в десять, когда она уже уложила Веронику и развешивала на балконе постиранное бельё, зазвонил домофон.       Алеся? Потому что больше, вроде, некому, Рита и Кира в такое время в гости не приходят, а у родителей должны быть ключи… Хочется, по крайней мере, надеяться…       Это действительно оказалась Алеся. Трезвая, промокшая и продрогшая, потому что на улице лил холодный дождь, а на ней была лишь тонкая кофта и старые заношенные джинсы.       – Можно переночевать? – она старалась не стучать зубами. – В сарае холодина, задувает и заливает, а в сад уже поздно проситься.       – Конечно, – кивнула Малика. – А одежда тёплая у тебя есть?       – Дома, – скривилась Алеся. – Завтра перед работой зайти надо будет. Или новую купить. Бабло-то уже давно никто не отбирал.       Вечер прошёл спокойно. Пока Алеся мылась и отогревалась в ванной, Малика заварила чай, подруги посидели, поболтали обо всём понемногу и разошлись спать.       На работу Алесе надо было к половине седьмого. Утром на улице по-прежнему заливало и задувало. Сонная ещё Малика предложила свою куртку, но Алеся покривилась и сказала, что сбегает по быструхе домой, мол, притон уже должен быть в отключке.       Она ушла. Видимо, их голоса разбудили Веронику, она вылезла из кроватки и пошлёпала в туалет. А пока Малика, отчаянно зевая, ждала сестричку в прихожей, заметила, что Алеся забыла пакет со своими вещами.       Ждать, пока она вернётся? Но она может вспомнить о нём только на работе. Или быстро догнать и отдать?       Малика уложила Веронику обратно спать, натянула спортивные штаны, накинула куртку прямо на ночнушку и сунула босые ноги в кроссовки. Забрала пакет и спустилась на улицу.       В лицо сразу ударил стылый мокрый ветер, без носков и в тонкой куртке тут же стало холодно. Малика бегом пересекла двор и остановилась у Алесиного подъезда. Дверь в него, подпёртая дежурным куском асфальта, была приоткрыта. Малика подняла голову и нашла Алесины окна. В них горел свет и двигались силуэты людей. Малике показалось, что она слышит крики.       Стало не по себе. Алеся же говорила, что притон должен спать.       Может, не соваться, подождать Алесю здесь?       Но вдруг алкоголики проснулись, опять ей угрожают и денег требуют?       Малика ещё раз посмотрела на светящиеся окна, из которых уже точно доносились крики, облизнула пересохшие от страха губы и шагнула в тёмный прокуренный подъезд.       Крики и мат стали слышны громче, орали мужские и женские голоса, Малика выделила и Алесин голос. Она поднялась на пятый этаж – на нём свет не горел, но горел на четвёртом и шестом, так что видно было. Дверь в Алесину квартиру была открыта настежь, из неё разило откровенно бомжатским смрадом, в тамбуре на линолеуме растекалась лужа, судя по цвету и запаху, мочи. В этой луже валялся испитый мужик с лиловым лицом, разбитыми губами и мутными глазами и чуть подёргивал пальцами. Малика поставила пакет с Алесиными вещами на лестничной площадке, замирая от страха, переступила лужу мочи и алкаша, подавляя рвотные позывы, и зашла в квартиру.       Обои были грязные, пол не мыли несколько месяцев, истоптанный и рваный половик превратился в грязную тряпку, зеркало на стене было мутным, треснувшим, и всё в каких-то потёках и плевках. Дверца встроенного шкафа, который когда-то был белым, а теперь неопределённого грязно-заляпанного оттенка, была отломана и валялась на полу; судя по следам обуви на ней, по ней ходили.       Крики доносились из кухни. Малика осторожно заглянула туда. Какой-то пьяный бугай в засаленной и рваной футболке и трико, вытянутых на коленях, держал Алесю за волосы, бил её лицом об стол и рычал: «Отдавай, сука, деньги, а не то урою!» Алеся с залитым кровью лицом пыталась сопротивляться, но силы были неравны. Женщина средних лет, какого-то потёртого и тоже пьяного вида пыталась оттащить бугая от Алеси и кричала: «Не трогай мою дочь!»       Малика сглотнула и, чувствуя, что у неё в глазах темнеет от страха, отчаянно огляделась, потом схватила с грязной тумбы бутылку из-под вина – их тут было много – и отнимающимися от ужаса руками треснула ею бугая по голове.       В фильмах она не раз такое смотрела. Всегда после удара жертва отрубалась, но здесь то ли удар вышел слабее, чем надо, то ли бугай был крепче, чем актёры в фильме, но он не потерял сознание. Повернулся к Малике, поглядел на неё налитыми кровью глазами и гадко осклабился:       – Ещё одна сучка!       И потянул к ней измазанную кровью волосатую лапищу. Второй рукой он продолжал держать за волосы Алесю.       – Дура! – как не своя заорала Алеся, сквозь кровь рассмотрев Малику. – Беги!       Малика попробовала броситься назад, но не успела. Мужик вцепился ей в волосы, Малика завизжала и на каких-то инстинктах ударила его коленом в пах.       То ли она плохо попала, то ли бугай уже там потерял чувствительность, но он не свалился в позе эмбриона, на пол. Однако частично удар прошёл, мужик зарычал от боли и ослабил захват. Этим сумела воспользоваться Алеся: вырвалась, оставив в его пальцах клок волос, схватила валявшийся тут же нож и бросилась с ним на мужика.       – Нет! – в ужасе закричала Малика, поняв, что Алеся сейчас убьёт его. Она рванулась, тоже вырвав клок волос и к тому же приложившись виском об дверь, стекло в которой было выбито и торчало осколками, и Алеся нанесла удар.       В последний момент она поскользнулась на полу, залитом чем-то грязным и заплесневелым, рука ушла в сторону, и нож лишь царапнул кожу у мужика на плече. Женщина потёртого вида издала какой-то непонятный возглас, мужик развернулся к Алесе, которая уже замахивалась для второго удара. Малика попыталась оттянуть его назад, дёрнула за засаленную футболку, но он и не отреагировал на неё, а Алеся ударила ножом второй раз и попала в горло.       Из раны каплями брызнула кровь. Бугай, не обратив внимания на нож, протянул свою волосатую ручищу, схватил Алесю за горло, так что она хрипнула, и с размаху отшвырнул её от себя. Алеся впечаталась в стену, обмякла и кулём свалилась на пол.       Малика завизжала от ужаса и отчаяния, схватила вторую бутылку и второй раз огрела бугая по голове. Снова безрезультатно, но пока он оборачивался к ней, женщина, шатаясь, бросилась к Алесе, выдернула из её руки нож и ринулась на него.       Первый удар пришёлся в спину, футболка сразу напиталась кровью, бугай развернулся к ней, и второй удар попал в грудь. На Малику брызнула кровь.       – Я убила его! – женщина продолжала наносить удар за ударом по мужику, который явно уже терял силы и ориентацию в пространстве, а потому не смог отбиться от ножа. – Слышишь? – она смотрела на Малику, а в её глазах светилось какое-то безумное счастье. – Это я убила его! Я! Слышишь?       Малика машинально кивнула, уже плохо понимая, что она делает, просочилась мимо женщины и мужика, уже лежащего на полу и полностью замаранного кровью, пробралась к Алесе, схватила её за подмышки и выволокла из кухни.       И тут сзади загрохотали шаги, кто-то схватил Малику сзади за плечи. Она завизжала, но в это время второй человек протиснулся мимо неё в узком коридорчике и ворвался в кухню, и она рассмотрела милицейскую форму.       Она перестала визжать и обернулась. Второй милиционер держал её за плечи.       – Скорую, – разревелась Малика. – Пожалуйста, вызовите скорую…       Алеся была жива, но к тому времени, как приехала скорая, в сознание так и не пришла. Малика сидела рядом с ней в загаженной прихожей, гладила по её окровавленной руке своей окровавленной рукой и плохо воспринимала, что творится вокруг. На женщину надели наручники – она не сопротивлялась и сама завела руки за спину, сама несколько раз повторила, что это она убила того алкаша – и увели. Фельдшеры положили Алесю на каталку, и Малика хотела спуститься с ними, но один из милиционеров её остановил.       – Девушка, позвольте задать вам несколько вопросов?       Малика всё ещё в прострации кивнула.       – Вы себя хорошо чувствуете?       – Да.       – Можете рассказать, что здесь произошло?       Она покивала.       – Давайте сначала скажите, кто вы и как здесь оказались?..       Она сбивчиво и ещё подрагивающим голосом рассказывала, что произошло, а сама каким-то отрешённым краем мысли думала, что если она скажет, что Алеся била ножом алкаша, то Алесю посадят, а этого нельзя допустить. Но и не говорить нельзя: врать Малика вроде как умела, но Алеся её ложь обычно раскусывала на раз-два, и милиционеры, скорее всего, не дураки. И если она будет врать, то и её могут посадить.       Только если соврать немного…       – … Вы говорите, ваша подруга схватила нож и ударила потерпевшего?       – Да, – Малика сглотнула. – Он меня держал за волосы и хотел бить. Она сзади его ударила, но она поскользнулась и нож… Вот, – она показала пальцем у себя на плече, – вот так поцарапал только… А он… он повернулся к ней и её за горло схватил, и ударил об стенку… И она всё, сознание потеряла.       – А потом?       – А потом эта женщина… Она забрала у Алеси нож и стала бить его ножом…       Маленькая ложь… Может быть, не заметят… К тому же Алесина мать сама говорила милиционерам, что это она убила. И она нанесла много ударов, может, и не разберутся, что первый удар по горлу – это не её…       К тому же она сама хотела назад в колонию. Её, наверно, теперь посадят…       Но Алесю нельзя сажать. Посадят её – а потом она выйдет, и станет такая, как её мать…       Напоследок милиционер спросил её адрес, полное имя, а заодно школу и класс. И когда он спросил про школу, Малика с ужасом вспомнила, что Вероника дома одна.       – Можно я пойду домой? – она почувствовала, что опять готова разреветься. – У меня ребёнок дома.       – Ваш?       – Да… То есть, это моя сестра.       – А родители не дома?       – Они… Они на работе уже… Они рано уходят.       – Вы позволите вас проводить?       Малика закивала с облегчением. С милиционером было безопасно, а ей до сих пор казалось, что на неё сейчас откуда-нибудь кинется алкаш с ножом.       А в тамбуре, накрытый каким-то грязным покрывалом, лежал второй труп. Малика с трудом вспомнила, что когда она пришла, он пытался шевелиться.       – Он был живой… ну, когда я пришла.       – Как видите, уже нет.       Милиционер проводил её домой, зашёл и в квартиру. Вероника ещё спала, и часы показывали без десяти семь утра.       Она не была дома всего пятьдесят минут. А казалось, что с тех пор, как она ушла из квартиры, прошли годы.       И в родной квартире как-то стало спокойнее. Милиционер предложил позвонить её родителям, но Малика ответила, что не надо их дёргать зря. Он ещё раз уточнил, нормально ли она себя чувствует, попросил повторить школу и класс и ушёл.       Малика всё ещё в полупрострации разделась, кинула грязную и окровавленную одежду в стиральную машину, сама залезла в душ – и чтобы смыть с себя кровь и бомжатский смрад, и чтобы прийти в себя. Потом посидела на кухне, выпила чаю, но всё равно пространство вокруг казалось каким-то далёким и нереальным, мысли о том, что нужно идти в школу, не вызывали никаких эмоций и тоже казались далёкими и нереальными. И только когда завозилась в своей кроватке Вероника, Малика с трудом смогла собрать мозги в кучу и сообразить, что пора собирать сестричку в садик и самой собираться в школу, и даже не просто пора, а уже давно пора. Но мысль о том, что она опоздает, тоже не вызвала никаких эмоций.       Весь мир стал каким-то далёким-далёким…