Физика

      Погода была мерзкой: небо застилали низкие серые тучи, задувал промозглый ветер, накрапывал мелкий холодный дождик. Малика, забрав Веронику из садика, хотела сразу пойти домой, но сестричка упёрлась и заявила, что хочет гулять. И даже отговорка, что у них нет с собой ни ведёрка, ни лопатки, не помогла – Малика надеялась, что, придя домой, Вероника уже не захочет никуда идти, но сестричка, оставив на пуфике сделанную в садике аппликацию, деловито взяла пакет с ведёрком, лопатками и формочками и потопала на улицу. Малика вздохнула и пошла за ней.       И не почитаешь в такую погоду. Она, конечно, захватила с собой в рюкзачке и Блока, которого нужно было учить наизусть, и очередную книгу про зону, которую ей принесла Кира – у неё серией «S.T.A.L.K.E.R» увлекался брат. Но в дождь, пусть и мелкий, куда книги доставать? Да и читать не хотелось.       Хотелось, наверно, сидеть дома с чашкой горячего чая, пить его по глотку и смотреть, смотреть в окно на дождь и слушать его стук по стеклу и подоконнику. И ни о чём не думать и чтобы никто не мешал. Однако Вероника не даст спокойно посидеть, только если поставить ей мультики. Да и дождя толком нету…       Вероника сама привела её в соседний двор – тот, в котором где-то жил Анатоль. Сейчас он был пустым, никто не гулял. Вероника высыпала в песочницу формочки, споро выкопала яму и принялась таскать в неё ведёрком воду из лужи неподалёку, чтобы сделать «море».       Эмоций не было, и не думалось ни о чём. Вспоминались то окровавленная Алеся на полу, то ещё более окровавленный бугай, то лиловый мужик, подёргивающий пальцами, то разговор с Ольгой Александровной и Анатолем в пустом кабинете физики, то наезд Эмилии после урока белорусского… Эмилия, как оказалось, вообразила, что Малика была там с Анатолем наедине, и даже свидетельство Вани и Киры, что с ними была «другая училка», не помогло. Эмилия едва не вцепилась ей в волосы, и угомонил её только Алекс, который влепил ей пощёчину и куда-то уволок. На историю Беларуси они опоздали и пришли несколько помятые и взъерошенные, а Эмилия – и с явными следами слёз. Катя Старовойтенко потом шептала всем, что видела, что он затащил её в мужской туалет и что они там заперлись. Чем они там занимались, оставалось только догадываться. Но, наверно, не обсуждением общественно-политической жизни БССР после Великой Отечественной войны.       А потом Малика видела, как Эмилия ревела. После уроков, за школой, около мусорок. Навзрыд и захлёбываясь слезами. Одна…       Болела голова и хотелось спать. Даже не просто спать, а сделать себе на кровати маленький домик, спрятаться в него от всего мира, и чтобы её никто там не нашёл. И спать, как медведь в берлоге, а все события пускай проходят мимо…       – Ухт-и, – устало спросила Малика, – может, пойдём домой? С пони поиграем? Хочешь, домик для них построим?       Сейчас пять часов, даже начало шестого. А Веронику спать укладывать в девять. Четыре часа как-то пережить. И Блок ещё не выучен.       – Я хоцю мойе сделать! – наотрез отказалась Вероника.       Малика вздохнула.       Дождь перестал накрапывать. Она посмотрела на небо и стянула со спины рюкзачок. Выучить Блока или почитать Сталкера?       Она вытащила всё же Блока, без вдохновения посмотрела на обложку, нашла заложенное куском бумажки стихотворение и открыла.             Река раскинулась. Течет, грустит лениво             И моет берега.             Над скудной глиной желтого обрыва             В степи грустят стога…             Прикрыла глаза, попробовала повторить. Подсмотрела, ещё раз повторила. Порыв ветра бросил на книгу жёлтый берёзовый листок. Малика посмотрела на него, на более тёмные прожилки и закрыла книгу вместе с листиком.       Не было сил учить. А к тому же снова начал накрапывать дождь.       Она убрала Блока в рюкзачок. Вероника продолжала деловито черпать воду из лужи. Штаны на коленках уже были мокрыми.       – Ухт-и, пошли домой. У тебя уже штанишки мокрые.       – Они внутйи сухие, – отказалась сестричка.       И в это время Малика услышала позади себя нетяжёлые шлёпающие шаги по песку. Словно кто-то шёл в сланцах.       Она обернулась. Сзади, обутый в сланцы, одетый в спортивные штаны и в куртку, наброшенную прямо на майку и не застёгнутую, к ней подошёл Анатоль.       И как-то не было эмоций ни обрадоваться, ни удивиться, ни оробеть. Усталость, казалось, была сильнее всех остальных чувств. Усталость и головная боль. Почему-то захотелось только подойти к Анатолю и прижаться к нему, чтобы он обнял и спрятал этим от всего мира.       Спрятаться в его руках от всего мира…       Он стал рядом в шаге от неё, посмотрел на неё, потом на Веронику, увлечённо черпающую совочком воду из лужи, и спросил:       – Ты не звонила, как Алеся?       Малика обхватила себя руками за плечи:       – Ольга Александровна звонила. Сказали, черепно-мозговая травма и она всё без сознания. И сказали, что состояние тяжёлое.       Только бы вылечили. Нельзя, чтобы Алеся умерла…       – Знаете, – она с горечью скривила губы, – вот… Алёне родоки сумочку какую-то модную не купили, и она расстраивалась. У Руслана игрушка на компьютер не ставится, и он тоже расстраивается. Кирин брат купил книгу, а она неинтересная оказалась, и он тоже расстроился. А Алеся… У неё отец алкоголик, мать зэчка, она сама с девятого класса должна была работать, иначе жить было не на что. Дома притон. Она летом жила в сарае – и радовалась, что там тихо, никто не орёт и никто не требует денег.       Она на секунду закрыла глаза. Голова в висках отдавала ноющей болью.       – Кто-то расстраивается из-за сумочки или книжки, а она радовалась сараю…       Анатоль ответил не сразу. Стоял рядом под моросящим дождём, молчал и смотрел на Веронику, которая совочком прокапывала «морю», наверно, «реку».       – «Инквизиция», – наконец заговорил он, – это та самая игрушка, которая не ставится у Руслана, не ставилась и у меня. Вернее, ставилась, но компьютер не тянул. Весной я её скачал, установил, но она тормозила, играть было невозможно. Я тоже расстраивался. А летом…       Малика увидела, как у его губ пролегла складка.       – Летом мы решили съездить в Йемен. Я там раньше был – очень красивая страна.       Почему-то при упоминании Йемена вспомнилась драка петухов тёти Шуры в Ракитно. И тут же какая-то ассоциация вытянула воспоминание: она наблюдает за этой дракой, сидя на крыше сарая, а на коленях у неё газета, и на раскрытой странице – статья про бомбардировку Саны.       – Но там же война…       – Она началась как раз тогда, когда мы там были, – кивнул Анатоль. – Идём мы по Сане, любуемся архитектурой, всем весело, вокруг обычная суета города – и тут начинается авианалёт. Вокруг начинают рваться снаряды, рушиться дома, гибнуть люди. Мимо свистят то ли осколки снарядов, то ли куски кирпичей, то ли ещё чего-то. Вокруг паника, все кричат, куда-то бегут – а куда бежать, никто не знает. Срабатывает инстинкт, что от взрывов надо бежать, все бегут, мы тоже бежим, а куда… – он пожал плечами. – И что происходит и зачем бомбят – тоже никто не знает. А потом бомбёжка заканчивается, мы идём по улицам, по которым шли пару часов назад, а там руины, раненые, всюду кровь, трупы, кричат женщины, плачут дети…       Он передёрнул плечами и повернул голову к Малике:       – У нас в Беларуси ругать нашу жизнь – это национальная традиция. У других хорошо, а у нас плохо – это аксиома. Если человек доволен жизнью, его не поймут и сразу окрестят «несвядомым». А побываешь под бомбёжкой – мгновенно начинаешь ценить и компьютер, который не тянет игрушку, и маленькую зарплату, и отключения горячей воды, и придирки начальства, и вообще всё то, что раньше ругал.       Малике стало не по себе – то ли от этого взгляда человека, пережившего бомбардировку, то ли от того, что она представила, что снаряд мог попасть и в Анатоля. Попал бы в него снаряд, и первого сентября пришла бы к ним классная и сказала, что Анатоль Сергеевич погиб…       Анатоль отвернулся и понаблюдал за Вероникой, снова побежавшей за водой. Дождь усилился, ветер погнал по поверхности лужи рябь.       – Алёна, Руслан, Кирин брат, – сказал он, – не сталкивались с действительно серьёзными проблемами. Поэтому для них сумочка или книга кажутся трагедией. А Алеся этих проблем хлебнула.       Они помолчали. Дождь усилился, булькал по луже и по Вероникиному «морю». Сама Вероника, уже порядком вычерпав лужу, попыталась подобраться к соседней, а для этого ей пришлось стать ножкой на бортик водосточного жёлоба. То ли бортик оказался скользким, то ли Вероника споткнулась – всё произошло быстро, и Малика не успела этого заметить – но её нога соскользнула в воду, девочка не удержалась, шмякнулась коленями в воду и разревелась. Малика бросилась к ней.       – Ну, всё, – она подняла сестрёнку из лужи, – теперь пошли домой.       Почему именно сейчас? Сейчас, когда рядом стоит Анатоль и так хочется постоять с ним – почему именно сейчас нужно бежать домой?!       Она вытащила из кармана пакет и принялась собирать в него мокрые и грязные формочки. Анатоль принёс из лужи ведёрко и совочек, посмотрел, как она быстро кидает в пакет игрушки.       – И, Малика, – произнёс он, когда она бросила последнюю формочку в пакет и встала с корточек, – будь осторожнее. В пьяных разборках очень легко могут убить или покалечить.       Она подняла на него глаза:       – А что мне было делать? Уйти? И оставить Алесю там?       Он не отвёл глаза.       – Что было – то уже было. Просто на будущее… держись от таких разборок подальше. Потому что одно дело – просто пьяный человек, а другое – алкоголик, у которого ломка.       А глаза у него серые. Такие обыкновенные тёмно-серые без всяких цветных оттенков. А ей почему-то казалось, что они должны быть карими. Или какими-нибудь цветными и необычными.       – Ухт-и, – прохныкала Вероника, – мне нофкам ховодно.       Анатоль задумчиво глянул на неё, потом на Малику. Ей показалось, что он хочет что-то сказать или спросить, но он промолчал. Порыв ветра распахнул ему куртку, и Малика заметила, как он поёжился. И только сейчас подумала, что на улице холодина, а у него сланцы на босую ногу, куртка на майку – и нараспашку.       – Идите, – кивнул он. Задержал короткий взгляд на Малике, развернулся и пошёл через площадку – в сторону первых подъездов того дома, на который когда-то указывала ей Алеся.       – Побежали, – Малика взяла сестрёнку за ручку – мокрую, грязную и холодную.       Почему она упала так не вовремя!..