Физика

      Первая неделя второй четверти выдалась какой-то дурной. В понедельник нагрянули родители, и снова пришлось выслушивать от них и о собственной никчемности, и о Вероникиной неполноценности, и о нищенской одежде, и о грязи в квартире. Во вторник Таисия Олеговна лютовала так, так что даже Лиза и Кира, которые любили и знали английский, задумались о том, не перебежать ли к Диане Валерьевне. В среду оказалось, что заболел математик Пётр Валентинович, и заменять его будут то Мымра, то историца. В четверг на Малику наехала Кристина, потому что Малика в гардеробе нечаянно вымазала её сапоги своими. В четверг же вечером Вероника начала жаловаться, что у неё болит животик. Малика дала ей активированного угля, вроде бы всё прошло, и в пятницу утром она отвела её в садик. В школе на физике оказалось, что на дом было четыре домашние задачи, а она записала и решила только три. Выяснилось это перед самым уроком и, по закону подлости, Анатоль Сергеевич вызвал на эту задачу именно её. Пришлось со стыдом признаваться, что она её не сделала. Физик скорее удивился, чем рассердился, съязвил, что на свет физико-математической науки, кажется, сошло затмение, но ставить плохую оценку не стал. Зато после урока пришлось выслушать от Эмилии такое… Задачу, оказывается, Малика не сделала специально, чтобы привлечь к себе внимание Анатоля Сергеевича. Масла в огонь подлила и Алёна, донёсшая, что Малика на последнем факультативе решила задачу неправильно, и Анатоль Сергеевич объяснял ей её ошибку.       То, что ту задачу правильно решили только Илья и Руслан, а сама Алёна даже не попыталась в ней разобраться, она почему-то не стала уточнять.       В довершение всего сразу после уроков позвонила Вероникина воспитательница и сказала, что у Вероники болит животик. Пришлось бежать в садик и забирать её. Активированный уголь на этот раз не помог, обеспокоенная Малика накормила сестрёнку смектой, позвонила няне и спросила, что делать. Вызывать врача было уже поздно, пришлось тащить Веронику в поликлинику к дежурному врачу. Врач пощупала ей животик, прописала лекарство и сказала, что если не улучшится, вызывать скорую.       Вечером внезапно пропали горячая вода и отопление. Ночью Вероника спала плохо и часто плакала, утром лучше не стало, поднялась температура, хоть и небольшая, а к вечеру началась рвота, и Малика, которой было порядком страшно, вызвала скорую. Скорая приехала, фельдшеры осмотрели Веронику, решили, что это инфекция, и предложили положить её в больницу.       – Не хоцю в больницу, – разревелась Вероника, карабкаясь к сестре на руки, словно бы там хотела спрятаться от страшных фельдшеров, которые хотят забрать её в страшную больницу.       – Тебе там животик полечат, – попыталась уговорить её Малика, – он перестанет болеть, и я заберу тебя домой.       – Ты будеф там со мной? – ревела Вероника.       Малика растерянно посмотрела на фельдшеров. Ольга Александровна как-то говорила, что маленьких детей кладут в больницу с мамами, но она не мама… Да и не знает, что там делать…       – Её повезут в инфекционку, – решительно покачала головой фельдшер. – Туда госпитализируют без родителей. Собирайте ей вещи в пакет.       – Какие? – сглотнула Малика.       Она, конечно, ездила в больницу к Алесе, отвозила ей и одежду, и предметы гигиены. Но Алеся ей сама говорила, что привозить. А сейчас быстро и под рёв сестры сообразить, что нужно собирать…       Фельдшер принялась перечислять, Малика поспешно, пытаясь одновременно хоть как-то успокоить Веронику, которой тоже было страшно, кидала вещи в пакет. В отдельный пакет она сама сообразила кинуть Вероникиных любимых пони, раскраски и карандаши. Мысль о том, что пони тоже поедут с ней в больницу, Веронику несколько успокоила, но всё равно в машине она прижималась к сестре, всхлипывала и постоянно повторяла не оставлять её.       В больнице пришлось около часа ждать своей очереди. Они просидели в коридоре бы и дольше, но Веронику снова стало рвать, ворчащая санитарка вытерла то, что её стошнило, и пошла возмущаться врачам, что они такого ребёнка держат в коридоре. И Малику с Вероникой пропустили вне очереди.       А в довершение всего возникла проблема, что нужно было подписывать какие-то бумаги, а Малика была мало того, что не матерью, так ещё и несовершеннолетней.       – Где родители? – спросила медсестра, которая заполняла бумаги. Её вопрос прозвучал резко и устало.       – В командировке, – тихо соврала Малика.       Только бы не потребовали позвонить им…       В коридоре под самой дверью раздался детский рёв. Врач, тоже уставшая, потёрла виски:       – Когда это уже закончится… Наташа, чёрт с ней, пусть подписывает, а то мы здесь до второго пришествия просидим.       Малика незаметно перевела дыхание.       Когда она наконец сдала вещи и хнычущую Веронику врачам и вышла на улицу, было темно. Дул промозглый холодный ветер, раскачивал голые ветки деревьев, сыпал мелкий холодный дождь. Редкие прохожие прятались в капюшоны и шарфы. Малика, одуревшая и от хныканья Вероники, и от суматохи больницы, бездумно пошла куда глаза глядят, и только через два квартала, немного придя в себя и подмёрзнув, сообразила, что не знает, ни где она находится, ни куда ехать.       Она в растерянности остановилась. Можно было спросить прохожих, но что спрашивать? Улицу Есенина здесь, наверно, не знают. Может, вокзал спросить? Его, наверно, должны знать все, а от вокзала она уже доберётся.       Набравшись смелости, она подошла к какой-то женщине средних лет и, робея, спросила, как доехать до вокзала.       – Вокзала? – задумалась женщина. – Это вам на метро надо…       Метро! Точно, не вокзал, а метро, и не имеет значения, какая станция!       До дома она добралась через час. Гудела голова, ныли ноги, пальцы ног в сапогах подмерзали. Дождь почти перестал и лишь слегка моросил. Хотелось поесть чего-нибудь горячего и упасть на кровать, однако когда Малика, стоя перед подъездом, сунула руку в карман куртки, она к своему ужасу не обнаружила там ключей.       Она лихорадочно проверила все карманы и куртки, и штанов. Потом потрясла куртку и проверила ещё раз. Ключей не было.       И она с отчаянием вспомнила, что когда Веронику забирала скорая, она положила ключи не в карман, а кинула их в пакет с Вероникиными одёжками. И мобильник, кстати, тоже.       А пакет, конечно, остался у Вероники в больнице.       Малика задавила в себе желание разреветься от усталости, отчаяния и бессилия. Что делать? Ехать назад?       Она посмотрела на часы. Было девять вечера. Пока она доедет, будет десять. В больницу, наверно, уже не пустят.       А потом она с облегчением сообразила, что ключи от её квартиры есть у няни. Можно пойти к ней и попросить, а потом вернуть!       Однако сегодня был не её день. Домофон няниной квартиры не ответил, а когда Малика посмотрела на окна, те все были тёмными. Ольги Александровны тоже дома не оказалось, и окна не горели. Риты, к которой можно было бы попроситься ночевать, дома нет – Малика знала, что она на выходные уехала в деревню. Кира и так живёт с родителями и братом в однокомнатной квартире. А адресов других своих одноклассников она не знала. Даже у Ильи, хоть и бывала у него несколько раз, не помнила номера квартиры. И мобильника позвонить не было. И Алеся всё ещё в больнице.       Она села на скамейку у первого попавшегося подъезда и разревелась.       Снова пошёл дождь, хотя ветер немного улёгся. Или это во дворах он не так чувствовался. Дождь шуршал одиноко, бесприютно. В свете фонарей раскачивались голые ветки деревьев, редкие прохожие быстро пробегали мимо, не обращая на неё никакого внимания.       Остаётся только ждать утра. И утром ехать к Веронике.       Пальцы на ногах снова стали мёрзнуть, холод забирался под куртку. На душе после того, как она отревелась, были лишь усталость и опустошённость. Всего лишь подождать утра. Сейчас полдесятого вечера. Может, в полдесятого утра в больницу уже будут пускать?       Всего лишь двенадцать часов как-то перекантоваться.       Малика бесцельно прошлась по пустым, мокрым и тёмным дворам. Хотела покататься на качелях, но те были мокрыми. Прогулялась до «Простора», обошла его, выбралась к Слободской, свернула на Космонавтов. Дождь почти прекратился, зато ветер, холодный и пронизывающий, усилился. Малика снова заглянула к дому няни, но домофон по-прежнему не ответил, а в окнах всё так же не горел свет. Забрела во двор, в котором жил Анатоль, и довольно долго стояла под деревом, глядя на окна первых трёх подъездов того дома, где он жил, как-то бездумно гадая, какие окна могут быть его.       Время тянулось страшно медленно, даже медленнее, чем на уроках обществоведения. Малике казалось, что прошла уже половина ночи, а часовая стрелка только-только подбиралась к одиннадцати. А ноги уже гудели и глаза слипались, тем более что в предыдущую ночь из-за Вероники она почти не спала.       Малика прошлась по двору, выбрала скамейку, смахнула с неё капли дождя и села, положив руки на спинку скамейки, а подбородок – на руки, и принялась бесцельно смотреть на дом Анатоля. Мысли о нём – размазанные и неконкретные – как-то согревали и давали какой-то уют. Он, наверно, сейчас дома, ему тепло, уютно. Что он делает? Читает? Или гоняет компьютерную игрушку? Или смотрит какой-нибудь фильм? Или проверяет какие-нибудь тетради? Или уже лёг спать?       Малика закрыла глаза и уткнула лицо в сложенные на спинке скамейки руки. Колени и шея начинали мёрзнуть. Малика стянула с хвоста резинку и распустила волосы, чтобы они хоть немного согревали шею.       Долго она так не просидит, замёрзнет, и придётся вставать и снова идти бродить по дворам, чтобы согреться. Но немного можно посидеть…