Физика

      Разбудило её то, что её трясли. Причём трясли без всякой нежности – держа за шиворот и встряхивая, как половик. Малика с трудом разлепила глаза и долго пыталась понять, где она и как здесь оказалась.       За шиворот её держал Анатоль.       Вокруг по-прежнему была ночь, ветер всё так же задувал, а к тому же снова заморосил дождь. Светящихся окон в домах стало меньше. Малика посмотрела на часы – рука в локте согнулась с трудом, а пальцы и вовсе не слушались.       Без двадцати двенадцать.       – Почему ты не дома? – довольно резко спросил Анатоль.       – Ключи забыла, – с трудом шевеля губами, ответила Малика.       – А сестра где?       – В больнице… У неё живот заболел, её скорая забрала, я ключи в пакет с её вещами кинула и забыла достать.       – А подружек нет, чтобы к ним сходить переночевать?       – Рита уехала, у Киры места нету. И дада дома нету… И Ольги Александровны тоже. А остальных я не знаю адреса.       – А позвонить?       Он злился, это было видно, хотя и пытался скрывать раздражение. Фразы звучали резко и отрывисто. Малика хотела отступить от него на шаг, но он по-прежнему держал её за шиворот.       – Мобильник тоже в пакете был…       Анатоль на мгновение поднял глаза к небу, словно спрашивая его, за какие грехи ему попадаются дурошлёпы вроде Малики. Потом опять посмотрел на неё.       – Пошли, – не то раздражённо, не то обречённо бросил он, отпуская ворот её куртки.       Малика замерла. Он звал… к себе домой?       Она замотала головой, хотя сама не знала, почему отказывается. Просто, наверно, потому, что это был Анатоль. И идти к НЕМУ домой…       – Мне… Я до утра подожду, потом съезжу в больницу, заберу ключи…       – Малика, – резко отозвался Анатоль, – ты до утра замёрзнешь, и хорошо если только до воспаления лёгких, а не до смерти! Я сейчас тебя едва растолкал. Ни на голос, ни когда я просто потряс тебя, ты не отреагировала.       Может быть, он не злится, а… волнуется? Или это ей просто хочется, чтобы он не злился на неё, а волновался за неё?       Малика сглотнула и с трудом – ноги тоже окоченели – поковыляла за ним.       Жил он, как оказалось, во втором подъезде и на первом этаже. В тёмной маленькой прихожей он щёлкнул светом – Малика невольно зажмурилась, потому что свет показался ей слишком ярким – сбросил ботинки, кинул куртку на вешалку и пошёл на кухню. Малика села на пол, непослушными руками стянула кроссовки, свою куртку тоже повесила на вешалку и неуверенно пошла за ним. Анатоль как раз наливал из-под крана воду в чайник.       Она села на стул в углу у стола и почувствовала, что её начинает колотить. Попыталась сдержать дрожь, но не получалось.       – Восемнадцати тебе же ещё нет? – хмуро уточнил Анатоль, ставя чайник на подставку и щёлкая кнопкой включения.       Малика покачала головой – понимала, что если попытается говорить, то зубы начнут стучать. Анатоль взял с диванчика плед – меховой, тяжёлый – и набросил ей на плечи. Малика непослушными руками завернулась в него. Теплее почему-то не стало.       – Если бы тебе было восемнадцать, – признался он, – я бы налил тебе коньяка, чтобы согреть. Но поить несовершеннолетнюю я… не рискну. Если бы была горячая вода, я бы отправил тебя в ванную…       – У вас тоже нету горячей воды? – тихо спросила Малика, чувствуя наваливающуюся слабость и какую-то неприятную млявость.       – Во всей округе нет, – подтвердил Анатоль, пряча в кулак зевок. – Дальше по Есенина всё разрыто, что-то чинят.       Клеёнка на столе была на вид вполне новая, но вся в порезах; с одной стороны на ней было несколько точек-пропалин. Рядом лежал и выдернутый из розетки паяльник – видимо, виновник этих пропалин. Что им недавно паяли, говорил и заметный запах канифоли на кухне. Малика осторожно сдвинула паяльник в сторону, сложила руки на столе и положила на них голову. Влажные волосы упали на лицо. Непослушными, покрасневшими от тепла пальцами она сняла с запястья резинку, завязала хвост и бездумно понаблюдала, как Анатоль достаёт из навесного шкафчика неполную пол-литровую банку с каким-то светло-коричневым порошком. Потом он снял с сушилки кружку с надписью «Вiцебск», сыпанул в неё этого порошка, подождал, пока закипит чайник, и залил порошок кипятком. Размешал – ложку он держал в левой руке – добавил холодной воды из кувшина, снова размешал, ложкой попробовал, отложил её и поставил кружку перед Маликой.       – Пей, – велел он, – согреешься.       – Что это? – тихо спросила она, доставая руки из-под пледа и обхватывая ладонями горячую кружку. Блаженное тепло тут же пошло от стенок кружки через ладони в руки.       – Сухой бульон, матушка готовит.       И какой-то горечью и нежностью кольнуло это слово – «матушка». Своих родителей она никогда, даже в мыслях, не называла не то что «матушкой» и «батюшкой», но даже «мамой» и «папой». Только «мать» и «отец». А у Анатоля – «матушка»…       Он сел на табуретку у другого края стола. Зевнул, пряча зевок в кулак, и потёр пальцами глаза.       Видно было, что он хочет спать.       Малика почувствовала, как до слёз и до безумной нежности начинает щемить сердце – Анатоль был сейчас таким простым, таким близким, таким… таким обыкновенно уставшим. И свежая царапинка на среднем пальце правой руки, и небрежно затянутые в хвост чёрные волосы; и простая светло-серая байка вместо привычной рубашки, и такие же светло-серые спортивные штаны вместо строгих брюк…       И это ЕГО квартира. Такая же простая, как и сам Анатоль…       Выгонит он её сейчас назад на улицу или разрешит переночевать? Ей ведь много не надо, она может и на полу. Или он тоже не любит посторонних дома?       Бульон был горячим, сытным, приятным, немного острым, но непонятного вкуса. Малика выпила полкружки и почувствовала, что согревается, что её больше не трясёт и что неприятная слабость начала отступать. Хотя сонливость никуда не делась.       Придя в себя и немного отжив, она исподволь рассмотрела кухню, стараясь делать это незаметно. Вроде бы кухня как кухня – бежевые обои, лёгкие шторы, раковина, плита, навесные шкафчики светлого дерева, тумба, стол, маленький холодильник, небольшой диванчик. Но странное ощущение, что здесь не готовят – Малика не могла объяснить себе, откуда появилось такое ощущение. Может быть, потому что чистая плита, и причём почему-то кажется, что она чистая не потому, что её моют, а потому что ею не пользуются. Или что нигде не видно ни посуды, ни продуктов: на тумбе стоял только пластмассовый стакан с парой чайных ложек и несколькими ножами, да на подоконнике Малика рассмотрела кружку с нарисованным котом, обнимающим подушку. А продуктов не было видно вообще. Конечно, может, Анатоль просто всё убирает, но тогда бы, наверно, на кухне был порядок, а порядка особого не было: на спинку диванчика была брошена белая байка, на тумбе стоял открытый, но выключенный ноутбук, рядом пристроилось несколько тонких книжек в мягких обложках. Стопка книг – верхняя из них была раскрыта – и несколько тетрадей лежали и на столе, рядом валялись ножницы, клей-карандаш и внешний винчестер с проводом. Кружка с отбитой ручкой была приспособлена под карандашницу. Около дивана на полу – небольшой рюкзачок. На обоях карандашом в столбик написано с десяток каких-то формул, Малике не понятных. Рядом же булавкой пришпилен листок с чем-то, написанным ручкой. Такой… такой небольшой домашний беспорядок, привычный и уютный.       Такого беспорядка Малика себе дома позволить не могла: в любой момент могли нагрянуть родители, и она боялась даже представить, что бы она услышала от них, увидь они такое.       В прихожей раздалось лёгкое шуршание, и в кухню вошёл кот – чёрный, с белой задней лапкой. Проигнорировав Малику, он вспрыгнул на стол и подлез под руку Анатоля. Тот усмехнулся, погладил кота по спинке, почесал за ушком. Кот замурлыкал.       И Малика тут же вспомнила фотографию, где Анатоль сидит, скрестив ноги, на кровати, перед ним лежит книга, а он тянется погладить кота. Только там кот был другой: не чёрный, а серо-белый.       Кот вылез из-под руки Анатоля, прошествовал по столу к подоконнику, стал передними лапками на стекло и требовательно мяукнул. Анатоль снова усмехнулся, встал и открыл форточку – на Малику сразу дунуло порывом промозглого воздуха. Кот вскарабкался на форточку, примерился – и прыгнул на улицу. Анатоль закрыл форточку и сел обратно на табуретку.       А Малика только сейчас, наблюдая за котом, случайно обратила внимание, что верхняя раскрытая книга из стопки на столе написана арабским языком. Забывшись, она вытянула шею и вчиталась в одно из коротких стихотворений-четырёхстрочников:       A ma tara-l-azhāra fihā ‘abiţat yadu ‘şaba…       «Видишь ли ты цветы, в которых… мешает… И от их красоты соловей завтра… будет петь песню… Спеши к цветку… положил…» нет, «довольно грусти… и ещё грусти, потому что эти цветы как выросли, так и станут прахом».       Вторая часть первой строчки была непонятной. Сбоку от неё карандашом рукой Анатоля было приписано «ветер разорвал у розы подол».       – А где здесь подол и ветер? – не поняла Малика, поднимая глаза на Анатоля. – Да и розы здесь нет, здесь просто цветы.       И только сейчас заметила, что он внимательно наблюдает за ней.       – Şaban переводится как «восточный ветер», – не спуская с неё внимательного взгляда, ответил он. – А всё остальное… Это не оригинал. Оригинал написан на персидском, а я персидского не знаю…       – Это Омар Хайям? – спросила Малика, повинуясь какому-то наитию.       Омара Хайяма на арабском ей как-то приносила дада, и она читала его. Этого стихотворения в том сборнике не было, но что-то общее чувствовалось.       – Да, – подтвердил Анатоль. – Это Омар Хайям.       И что-то появилось в его взгляде… то ли удовлетворение, то ли тепло…       – «Ветер разорвал у розы подол», – он глянул на собственную запись в книге, – так переводят эту строку на русский. Но переводчики переводят с персидского. Может быть, в персидском оригинале есть и подол, и роза, я этого проверить не могу.       Анатоль пристально посмотрел на неё и подпёр щеку рукой:       – Тогда получается, – сделал он вывод, – «ухт-и», как вы с Вероникой друг друга называете, – это не «ух ты», это «uht-i» – «моя сестра». И «дада» – это «няня»… Имя у тебя тоже арабское?       – Ну… как, – призналась Малика. – Когда я была маленькая, я не выговаривала «Маргарита», говорила «Маика». Меня так и называли – Маика. А потом дада… Она из Сирии, это она учила меня арабскому и… и… и она стала называть меня «Малика». Вот… так и осталось… А вы, – рискнула спросить она, – откуда знаете арабский?       – Я по матушке саудит, – спокойно ответил Анатоль. – Она из Саудовской Аравии. Она нас и учила языку.       Значит, это от неё, наверно, он немного смугловатый. А Алёна ещё всем доказывала, что он ходит в солярий, потому что загар слишком ровный!       Впрочем, пусть и дальше доказывает. Малика ей ничего рассказывать не будет!       Анатоль, не сказав ни слова, ушёл из кухни. Малика допила бульон, поплотнее завернулась в плед и положила голову на руки, чувствуя, что начинает засыпать. Появилась только странная мысль, что стены, той, которая в школе, сейчас нет. Психологической – Малика даже обрадовалась, подобрав подходящее слово – стены нет. Но Анатоль как-то физически держал дистанцию. Сел, например, за другой конец стола, хотя мог ближе. И не прикоснулся ни разу – последний раз он касался её на улице, когда держал за шиворот.       Она не успела уснуть, потому что на кухню вернулся Анатоль.       – Пошли, – сказал он от порога.       И вот сейчас тоже не подошёл…       Малика, поколебавшись, положила плед на диванчик – без него мгновенно стало неприятно холодно – и пошла за ним.       Он привёл её в комнату – большую, с таким же уютно-умеренным беспорядком, как и на кухне. Стопка книг на ковре, на письменном столе – компьютер, под которым Малика успела заметить не начатую бутылку пива. Чуть в сторонке – принтер со вставленными в него листами. К обоям около компьютера пришпилено булавками несколько записок. На ручке кресла – жилетка. Над разложенным и расстеленным диваном – настенная лампа. И на всю стену – шкаф-купе.       – Ложись, – Анатоль кивнул на диван, не заходя в комнату, и развернулся, чтобы уйти.       – Я… – Малика смутилась и растерялась, – я и на полу могу…       – Ложись нормально, – вздохнул он. Малике показалось, что он сейчас добавит: «И не выпендривайся». Но он ничего не добавил, развернулся и ушёл назад на кухню, закрыв за собой дверь.       Малика разделась, аккуратно повесила штаны, носки и свитер и вторую, не занятую ручку кресла, выключила свет и нырнула под одеяло.       Согреться она не могла долго, опять начало колотить, одеяло – вроде бы толстое ватное – не нагревалось. Малика свернулась калачиком. Потом всё же дрожь прошла, стало теплее, и Малика начала засыпать.       И только сейчас с каким-то замиранием сердца осознала, что спит на ЕГО кровати. На кровати Анатоля. Она чуть повернула голову и ткнулась носом в подушку, чтобы уловить его запах, но бельё явно было чистым: пахло стиральным порошком и на ощупь было свежим и не смятым.       Анатоль поменял его…       Утром просыпаться было тяжело. Горло побаливало, хотя не сильно, голова была тяжёлой, тело казалось ватным, а к тому же под одеялом было тепло, но едва Малика высунула руку, чтобы посмотреть время, её мгновенно пробрал озноб. Поэтому она спрятала руку назад под одеяло, свернулась калачиком и продолжила дремать.       Сквозь полудрёму она слышала, как в кухне шуршал Анатоль и кипел чайник, как лилась вода в ванной. Потом он тихо зашёл в комнату, что-то, Малике показалось, взял и ушёл.       Разбудил он её в начале десятого. Тихо зашёл, подошёл к кровати и легонько потряс за плечо. Она с трудом разлепила глаза, и он сразу убрал руку.       – Малика, мне уходить надо, – сообщил он.       Он уже был одет в джинсы и тёмную байку с капюшоном, волосы были завязаны в низкий хвост чуть-чуть не очень аккуратно. Малика села; сразу стало холодно.       Анатоль развернулся и ушёл. Стараясь не стучать зубами, она поспешно натянула свитер, штаны и носки, застелила кровать и в ванне сполоснула холодной водой лицо – от неё сразу бросило в дрожь.       На кухне пахло кофе, стеклянная банка с растворимым Чибо стояла на столе рядом с бутылкой молока. Анатоль, поджав под себя ногу, сидел на вчерашней табуретке; в правой руке он держал кружку с кофе, ту самую, из которой вчера пила Малика, с надписью «Вiцебск». Кофе причём был без молока. Левой же он карандашом делал какие-то пометки в полуобщей тетради – явно проверял чью-то работу.       – Кофе или чай будешь? – спросил он, глянув на Малику.       Она отрицательно покачала головой, присаживаясь на свой вчерашний стул и обхватывая себя руками. Ни есть, ни пить ничего не хотелось. Хотелось забраться назад в кровать под одеяло, сверху накрыться ещё и меховым пледом и просто лежать…       Анатоль посмотрел на неё без оптимизма, протянул руку и положил свою ладонь – крупную, но узкую – ей на лоб. Малика невольно дёрнулась и не сдержала приступа дрожи – его ладонь оказалась ледяной.       – Ты сейчас куда? – нахмурившись, спросил он, убирая руку.       – Сначала к дада, – она постаралась не дрожать, – может, она дома. А если нет – к Веронике поеду.       – Номер телефона своей дада помнишь? – спросил Анатоль.       – Да.       Он взял с подоконника мобильник, снял блокировку и протянул ей:       – Звони.       Малика, чувствуя слабость даже в пальцах, набрала её номер.       Няня к её вящей радости сказала, что уже едет домой и скоро там будет. Узнав про Веронику, она попросила рассказать, что именно было, и сказала, что скорее всего, это ротавирус и ничего страшного. А ключи Малике, она, конечно, отдаст, нечего ради них специально ехать через полгорода.       А когда Малика закончила разговор и вернула Анатолю его мобильник, на ветке дерева за окном появился чёрный кот и требовательно мяукнул. Анатоль чуть усмехнулся, встал и открыл форточку. Кот, подхватив в зубы что-то серое, ловко сиганул в форточку, соскочил с неё на стол и положил перед Анатолем задушенную мышь.       – Ой, – хихикнула Малика.       Анатоль – судя по его реакции, кот таскал ему мышей регулярно – погладил его по голове, взял мышь и швырнул её назад в форточку. После этого он закрыл форточку, вымыл руки с мылом, вытер стол, ногой выдвинул из-под тумбы блюдце и налил коту молока. Кот мурлыкнул, выставил хвост трубой, потёрся о его ногу и принялся лакать.       – Он всегда вам мышей приносит? – Малика не удержалась, чтобы опять не хихикнуть.       В Ракитно их кошка тоже приносила им задушенных мышей. И если баба Тома ворчала, обнаружив очередной мышиный трупик, то дед Петро посмеивался: мол, кормилица кошка, хозяев подкармливает.       – Иногда крыс, – усмехнулся Анатоль, беря кружку с недопитым кофе. – Один раз крысу приволок, а до конца не задушил. Кинул мне, а она как шуганёт под диван. Мы час потом охотились за ней по всей квартире.       Он двумя глотками выпил оставшийся кофе и закрыл тетрадь.       – Идём, – сказал он.       Малика, чувствуя слабость во всём теле и не проходящий лёгкий озноб, поплелась в прихожую. До няни идти десять минут, потом десять минут обратно. Итого до кровати и тёплого одеяла двадцать минут…       – Где твоя дада живёт? – спросил Анатоль, становясь на колено и шнуруя высокий ботинок. Малика сунула ногу в кроссовок. Тот внутри оказался холодным. Её невольно пробрала дрожь.       – Через дорогу, за магазином.       Два одеяла… И тёплая пижама…       Анатоль посмотрел на неё, вздохнул, как был в одном ботинке зашёл в комнату – Малика услышала звук открываемой двери шкафа – и вернулся в прихожую, держа в руке тёмно-серую байку.       – Надевай, – он сунул её Малике и взялся обувать второй ботинок.       – Не надо… – растерялась она. – Я…       Он поднял на неё голову и посмотрел снизу вверх.       – Тебя трясёт, – просветил он её, – это видно. А на улице ноль, и одета для этого нуля ты слишком легко. А я не заинтересован, чтобы свет физико-математической науки на несколько недель слёг с воспалением лёгких. Поэтому кончай пререкаться, одевайся и пошли.       Малика натянула байку Анатоля поверх своего свитера и вдохнула её запах, стараясь сделать это незаметно. Однако к её разочарованию она тоже была свежая и лишь чуть пахла стиральным порошком…       На улице было сумрачно, пасмурно, лил мелкий холодный дождь, дул пронизывающий ветер, от которого стыли щёки и пальцы. Малика натянула капюшон и сунула коченеющие руки в карманы.       Двадцать минут… Двадцать минут до того, чтобы лечь…       – А вам… в какую сторону? – тихо спросила она.       Чтобы сразу знать, сколько минут или секунд у неё есть. Сколько ещё минут или секунд рядом с ней будет Анатоль…       – Я доведу тебя до твоей дада, – ответил Анатоль, поправляя на плече рюкзачок. – Сдам с рук на руки и буду спокоен, что ты опять чего-нибудь не забудешь, не потеряешь и не присядешь подремать на скамейке.       И стало обидно. И вроде бы можно радоваться, потому что он идёт проводить её, и даже проявляет заботу, но с такими словами… Можно подумать, что она постоянно всё теряет и забывает! Один раз забыла ключи – а в его глазах она уже безалаберная растеряша!       Прийти домой, залезть с головой под одеяло – и спрятаться от всего мира. И от этих его обидных слов…       Няню она встретила на остановке: стоило им перейти дорогу, как подошёл двадцать пятый троллейбус, и Малика заметила среди нескольких человек её кремовый хиджаб.       – Не очень хорошо выглядишь, – обеспокоенно заметила она, вглядываясь ей в лицо.       – Температура, – сразу сдал её Анатоль.       Няня бросила на него быстрый взгляд и положила свою маленькую смугловатую ладонь на лоб Малики. Охнула и потрогала лоб губами.       Малика не сдержала приступа дрожи – даже губы её казались ледяными.       Няня выпрямилась, машинально отвела со лба Малики выбившуюся прядку волос и некоторое время думала, что делать. Малика закрыла глаза.       Десять минут до тёплой кровати…       – Пойдём, – наконец мягко сказала она, – полежишь у меня. Я боюсь такую тебя одну оставить.       – Дада, – попыталась отказаться Малика, – мне нормально. Я только спать хочу…       И увидела, как Анатоль закатил глаза.       – Идём, – няня обняла её за плечи, – поспишь у меня.       Анатоль поправил на плече свой рюкзачок и кивнул Малике:       – Лечись.       Судя по его лицу, он хотел добавить ещё что-то, но промолчал, на секунду задержал на ней взгляд, развернулся и ушёл назад на переход.       Спать не спалось. И вроде бы состояние было вялым, и слабость была, и под двумя одеялами было тепло, а вместо сна была полудрёма. Малика начинала дремать, ей что-то снилось, потом какой-нибудь шум вытаскивал её из полудрёмы. Она вяло слушала, как ходит по квартире няня, потом опять засыпала. Пришёл Абу Бакр – нянин муж – Малика слышала их тихий разговор. Потом опять задремала, ей даже приснилось, что она куда-то едет на поезде. Потом няня разбудила её и дала выпить какое-то лекарство. Малика выпила, а потом долго лежала, забурившись в одеяла по самый нос, и думала об Анатоле. Мысли текли лениво, даже словно вообще не текли, а стояли, и все события вчерашнего вечера и сегодняшнего утра не вспоминались, а расползлись вокруг, и можно было рукой потрогать сразу их все. И как Анатоль держит её за шиворот, и как заваривает – привычными обыденными движениями – бульон в кружке, и как набрасывает ей на плечи одеяло. И кота, которого он гладит привычно и ласково…       Нет, ошибалась Алеся, ничем он её не выделяет. Вернее, только если за знание физики. Ведь если бы выделял… по-другому, он и вёл бы себя по-другому. Не злился бы, а беспокоился, сказал бы что-нибудь… ласковое. А он злился и разговаривал резко. И не держал бы дистанцию. И… Позаботился ведь, и на ночь приютил, и байку дал, чтобы не замёрзла, и отвёл к няне… Только делал это всё резко и… на дистанции…       Только кота он гладил не на дистанции…       Малика почувствовала, что на глаза наворачиваются слёзы.       Может, права была Эмилия, когда говорила, что умом мужчину не… поймаешь? Но что делать? Одеться не по-школьному, накраситься и кокетничать? Малика даже покраснела, когда представила, что она улыбается Анатолю как Эмилия, или как Алёна, или как Ксюня. Стало стыдно и… И кем она станет после такого? Такой же как Эмилия?       А к тому же Малика почему-то была уверена, что если сейчас Анатоль её уважает – по крайней мере, хотя бы на это хотелось надеяться – то если она начнёт вести себя как Эмилия и Алёна, то уважать перестанет.       Значит, когда он провожал её на поезд, и когда он подошёл к ней на площадке, когда она гуляла с Вероникой, то это было просто… Просто так? Просто так подошёл, как мог подойти к любой её однокласснице?..       На подушку скатилась слеза. Малика сунула лицо под одеяла и шмыгнула носом, чтобы этого не услышали няня и её муж.       Никто она для него…