Физика

      Неприятности начали накапливаться с первых дней февраля. И вроде бы ничего особенного не было: ну, написала самостоятельную по английскому на четвёрку, ну, Эмилия с Алёной в очередной раз деревенщиной и дурой обозвали, ну, Вероника устроила истерику, когда потеряла одного из своих пони, ну, с Ритой поругалась… Вроде бы мелочи – неприятные, но мелочи, не первый раз случаются. Потом приехали родители, наговорили гадостей, перевернули квартиру вверх дном, довели обеих дочерей до слёз и уехали. Тоже неприятно, но тоже не первый раз, привыкла она уже.       А потом в понедельник, когда у них должна была быть физика, вместо Анатоля Сергеевича пришла Мымра и сказала, что Анатоль Сергеевич заболел и заменять его будет она, «а таму адкрываем сшыткi па беларускай мове…»*       И как-то одиноко и неинтересно в школе стало без него. Приходить в школу и знать, что его там нет, что не будет физики, не будет астрономии, что не встретит она его случайно в коридоре, не услышит его голос, не словит его взгляд или его улыбку…       Хотя… Нет, наверно, главной причиной был сам Анатоль, и даже не то, что он заболел, а то, что он опять относился к ней как всегда в школе, то есть никак. Не улыбнётся ей, именно ей, а не её ответу на уроке, не посмотрит лишний раз, не задержит взгляд хоть на долю секунды. И снова перед ним стояла невидимая стена.       Как будто и не было нового года, не было вокзала в Микашевичах, залитого внезапным солнцем, не было отвалов и пелены снега, не было промоины, в которую они падали в объятьях, не было Ракитно, где он так явно не хотел уезжать… Или она это всё выдумала, что он не хотел уезжать?       Может, она всё выдумала? Может, Анатоль просто ехал встречать новый год, ему было весело, и кусочек его веселья перепал и ей? Она подумала, что это он так радуется ей, а он радовался просто, что новый год?       Один только раз она поймала на себе его взгляд. На перемене между химией и географией, в столовке, куда она забежала за булочкой. Она стояла в очереди в буфет, он – с математиком Петром Валентиновичем у стены; в одной руке у него была кружка с чаем, в другой – бутерброд. Вот тогда она один раз поймала на себе его взгляд: какой-то тяжёлый и словно отчаянный. Но когда она посмотрела на него, он сразу отвернулся.       Что означал такой его взгляд? Что он думал?       Но когда на следующий день у них была физика, Анатоль был таким как всегда: спокойным и немного язвительным.       Наверно, отношения с Анатолем – точнее, полное их отсутствие – и было причиной того, что всё казалось плохо и беспросветно. А четвёрка по английскому, наезд Эмилии, истерика Вероники, ссора с Ритой и даже приезд родителей – это просто дополнительные неприятности. Не будь основной причины, эти неприятности бы со временем забылись. А так они накапливались, накапливались и оседали в душе какой-то унылой тяжестью.       В среду Малика, уложив сестрёнку спать, пошла побродить по дворам. Погода была под стать настроению унылой – началась оттепель, под ногами хлюпала грязная снежная каша, ветер задувал какой-то промозглый и пробирающий. Малика брела, куда глаза глядят, в этой снежной грязи и под сырым ветром, и на душе было горько и тоскливо. Её одноклассницы ходили по дискотекам и салонам красоты, ездили по санаториям и курортам, а она что? Школа, дом, Вероника. Деревня. Зачем она Анатолю такая? Может, Эмилия права, и она просто деревенская дурочка, вообразившая себя невесть кем?       Как-то после нового года в Ракитно они с дядей Сашей разбирали доски в гараже и как-то разговорились, и слово за слово – она и обмолвилась ему о том, что любит своего учителя физики. Дядя Саша на это снисходительно улыбнулся и ответил, что школьницы всегда влюбляются в учителей. Потому что девушки психологически старше своих одноклассников, ровесники им не интересны, вот они и заглядываются на учителей. А учителям-то школьницы не интересны, потому что они младше и менее развитые.       И как-то холодно и бесприютно стало от этих его слов. Для неё любовь была волшебной тайной, а для дяди Саши – чем-то обыденным и несерьёзным. Как для Алеси любовь была обыденностью и пошлостью. И если послушать дядю Сашу, выходило, что она полюбила Анатоля просто потому, что больше любить некого.       И от этого тоже сейчас накатывала горечь и начинала душить какая-то беспросветная обыденность жизни. Любовь расцвечивала эту жизнь яркими красками, а от мысли, что и для Анатоля она никто, и что она сама полюбила его, чтобы, как выразился дядя Саша, «удовлетворить эмоциональную потребность», всё её существование становилось тоскливым и бессмысленным.       Дул промозглый ветер, висели низкие тучи, хлюпала под ногами снежная каша, вокруг возвышались серые каменные дома…       И вот так пройдёт вся её жизнь? В бессмысленной обыденной суете: школа, потом универ, потом работа. Каждый день ходить в школу или на работу, возвращаться домой, готовить, убирать, смотреть за Вероникой. И какой смысл в такой жизни?       Зачем тогда жить такой жизнью?..       Назад она возвращалась по дорожке, проходящей за домом Анатоля. Остановилась и нашла окна его квартиры. Там было темно: ни на кухне, ни в комнате свет не горел.       Спит он, или его дома нет?..       Она посмотрела назад в иррациональной надежде, что он стоит где-то сзади. Но сзади никого не было, дорожка была пустой, мокрой и тёмной.       Малика побрела домой.       Неужели она так и проживёт всю жизнь бессмысленно и беспросветно?..       Отец нагрянул внезапно всего через полторы недели после того, как он приезжал последний раз. Малика, привыкшая, что чаще одного раза в месяц родители не появляются, совершенно не ожидала их. Было утро субботы, на улице по-прежнему было серо и промозгло. В раковине лежала немытая посуда, которую она поленилась мыть сразу после завтрака, на стиральной машине возвышалась куча одежды и белья, ждавшая стирки, Вероникины игрушки были разбросаны по всей спальне, а сама Вероника строила под перевёрнутым стулом домик для своих пони. Малика сидела на кухне, пила чай, перед ней лежала раскрытая книга Шолохова «Судьба человека», которую она пыталась читать, однако мысли всё равно вертелись вокруг то Анатоля, то своей бессмысленной жизни.       Зацепил только один эпизод. Похороны Анатолия, которого подстрелил фашистский снайпер. Анатолия. Звали бы его как угодно по-другому, она прочитала бы и забыла. А так сразу представился Анатоль, словно это он лежит в гробу, мёртвый, и… И надежды теперь больше нет. Совсем нет. Когда он был жив, можно было надеяться, что всё будет хорошо. Когда он был жив, он всё же был. Пусть не в школе, не в классе, но где-то был, и его можно было встретить. А умер – и его больше нигде нет…       Звук открываемой тамбурной двери Малика услышала, но решила, что это пришли соседи. Однако сразу после этого она разобрала голос отца.       Она застыла, чувствуя, что внутри у неё всё обрывается, и отчаянно молясь, чтобы ей показалось, и что это к соседям пришёл гость, у которого просто голос похож на голос отца. Потом вскочила, перевернув табуретку, и выглянула в окно.       Родительского Бентли там не было.       Вспыхнувшая было надежда мгновенно угасла, когда раздался звук ключа, вставляемого в замочную скважину. А Малика сообразила, что весь двор забит машинами, и припарковаться они могли на улице.       Дверь в квартиру открылась. Малика прижалась к окну, отчаянно жалея, что она живёт не на первом этаже, и нельзя открыть окно и сигануть на улицу. И плевать, что февраль, а она босая и в одном сарафане: простуда – меньшее зло, чем родители.       – Опять бардак! – раздражённо бросил отец, которого Малика ещё не видела.       Из детской раздался рёв Вероники.       – Ухт-и! – отчаянно закричала она, видимо, боясь бежать к сестре через прихожую, в которой стояли родители.       Малика, едва ли не зажмурившись, бросилась к ней, проскочила мимо отца – он был на удивление один, без жены – влетела в детскую и прижала к себе сестричку. Вероника, всхлипнув, вцепилась в неё.       – Сколько раз тебя учить, – с явным раздражением принялся за нравоучения отец, входя в комнату, – следить за порядком в доме? Что это такое?! Мало того, что квартира убогая, так ещё и за порядком следить не думаешь! Растёшь неряхой, как твои деревенские нищеброды!..       Малика, вцепившись в Веронику, опустила голову, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. Может, она действительно деревенская дурочка? А Анатолю интересны богатые и ухоженные? Ну, как их Валери, например?       – Посмотри на себя! – продолжал отец. – Когда ты последний раз была в парикмахерской? Когда последний раз делала маникюр?       Он был… не такой, как всегда. Он так обычно не говорил. То есть такое говорил, но… не так…       – Тебе доверили квартиру, – отец сделал шаг к ней, начиная, похоже, заводиться, – а ты превращаешь её в свинарник!       И только сейчас Малика разобрала запах алкоголя, исходящий от отца. Не перегара, каким всегда разило от Алесиных алкоголиков или Михасёва батьки, а свежего.       Отец был пьян. И одет он всегда раньше был аккуратно, как… наверно, как Анатоль. Только Анатоль одет аккуратно, но просто, а отец аккуратно и дорого. А сейчас у него рубашка одним концом выдернулась из брюк, воротник отложен неровно, одной запонки не было…       – От тебя только и пользы, – в голосе отца прозвучала досада, – что ты за дефектной присматриваешь!       И тут Малика вспылила.       – Никакая Вероника не дефектная! – закричала она. – Вы сами её такой сделали! Сначала рожали, а потом выбросили, как ненужную вещь!..       – Заткнись, дура! – заорал отец. – Как ты смеешь так с отцом разговаривать!       – Сам заткнись! – заорала в ответ Малика, чтобы перекричать и его, и ударившуюся в рёв перепуганную Веронику. – Лучше бы ты тогда сдох, чем она пострадала! Лучше бы вы оба сдохли!       – Заткнись!!! – глаза отца налились кровью. Он поднял руку и наотмашь ударил Малику по щеке. Малика, отпустив Веронику и сжав кулаки, кинулась на него, уже не осознавая, что делает. Она успела достать его по губам, но отец – мужчина высокий и крупный – со всей силы отшвырнул её от себя. Малика отлетела назад и с размаху ударилась затылком об угол шкафа.       Звуки пропали, даже рёв Вероники раздавался, казалось, откуда-то издалека. Комната поплыла перед глазами, а затылку и шее как-то стало вдруг тепло. Несколько мгновений – и истошный рёв Вероники ударил по ушам! Отец круто развернулся на пятках и пошёл к выходу.       – Урод! – закричала ему вслед Малика, чувствуя, как тёпло льётся уже по спине. – Лучше бы я сдохла, а не родилась! Лучше бы ты сдох! Сдохни! Сдохни, как свинья в помойке!..       Хлопнула входная дверь. Малика сползла по стенке шкафа на пол и разревелась.       – Ухт-и! Ухт-и! – отчаянно кричала рядом Вероника, и ничего уже не могла сказать, кроме этого слова. – Ухт-и!..       Тепло стало на попе. Малика потрогала себя там, поднесла руку к глазам и увидела на ладони кровь.       – Ухт-и! – надрывалась Вероника.       – Да заткнись ты! – сорвалась на неё Малика, которой самой было страшно, а она не знала, что делать.       Вероника разревелась ещё больше. Малика с трудом встала, чувствуя, как её водит, зажала ладонью рану на затылке и, пошатываясь, побрела в ванную, чтобы смыть кровь. Однако стоило ей включить воду и сунуть под неё голову, как вода тут же окрасилась в густой красный цвет. Малика с ужасом высунула голову из воды и поспешно зажала рану какой-то Вероникиной майкой, выхваченной из кучи для стирки. Потом вспомнила, как когда-то в Ракитно дед Степан тоже поранил голову, и баба Шура перевязывала её.       Аптечка была на кухне. Малика, всхлипывая, одной рукой вытащила её из шкафчика, открыла, зубами вскрыла упаковку бинта и примотала Вероникину майку к голове.       Кровь течь перестала. Малика, чувствуя, что её трясёт и водит, перевела дыхание. И только сейчас сообразила, что Вероника в детской по-прежнему надрывается.       Придерживаясь на всякий случай за стену, она пошла в детскую. Вероника уже даже не плакала: она вдыхала и на всём выдохе на одной ноте выла. Воздух заканчивался, она снова с всхлипом вдыхала и снова на всём выдохе выла. Губы её уже посинели, руки тряслись.       – Тише, тише, – Малика схватила Веронику в объятья; ей стало страшно. – Тише, всё хорошо… Всё будет хорошо…       Вероника не унималась, Малика чувствовала, что сама начинает реветь. Зачем она сорвалась на Веронике? И что теперь будет?..       – Тише, ухт-и, тише, – она гладила сестрёнку по головке, по спинке и сама всхлипывала. – Успокойся… Прости меня, пожалуйста… Я нечаянно… Я больше не буду… Прости меня, пожалуйста… Я сама испугалась… Не плачь, ну пожалуйста, не плачь…       Постепенно Вероника стала успокаиваться. Судорожно всхлипывала, но больше не выла и перестала трястись. Синева с губ немного сошла.       – Ух-ухт-ти, – с трудом, сквозь всхлипы выдавила она, – ух-хт-ти… Я бо-боюсь-сь…       – Не бойся, всё хорошо будет, – Малика шмыгнула носом и рукой вытерла слёзы со своего лица. И только сейчас заметила, что рука её в крови, сама она в крови, и около шкафа натекла целая лужа этой крови.       – Ухт-и, отпусти меня… мне убрать тут надо…       – Н-н-нее, – сестричка всхлипнула и вцепилась в неё ещё сильнее.       Малика села на пол. Вероника забралась к ней на колени, и они долго сидели так, прижавшись друг к другу. Малика чувствовала, что на неё сходит какая-то апатия и равнодушие. Она сидела, прижимая к себе сестрёнку, даже что-то говорила ей, а сама была как-то далеко-далеко от всего этого. И уже не имело значения, что на полу и ковре засыхает кровь, что у неё самой сарафан на спине весь в крови. Как-то вообще уже ничего не имело значения, и жизнь тоже не имела значения. Сидеть бы вот так вот, сидеть – и умереть. Просто взять и умереть. Посидеть ещё немного, и умереть…       Только няне позвонить, чтобы Веронику забрала, иначе, если она умрёт, Веронике опять станет страшно, и она опять будет кричать так, что станет синей…       – Ухт-и, – устало спросила Малика, когда почувствовала, что сестричка относительно успокоилась. – Хочешь посмотреть мультики?       – Пво пони? – обрадовалась Вероника, хотя ещё несколько беспокойно. – Пво пйинцессу Селестию?       – Да, про принцессу Селестию, хочешь?       – А ты не уйдёф?       – Не уйду, – пообещала Малика, спуская сестричку с колен.       Встать получилось с трудом. Голова болела, тело заливала какая-то неприятная горячая слабость. Малика, придерживаясь за стену, прошла в зал, включила компьютер, нашла Веронике «Мой маленький пони», а сама поплелась в ванную.       Сарафан и бельё под ним были, казалось, чёрными от крови, с неё самой – Малика залезла под душ – потекла красная вода, и это ещё она не совала под воду голову. Потом кровь наконец закончилась, Малика заставила себя преодолеть апатию, выключить воду и вытереться – на полотенце остались красные разводы.       Затирать следы крови на полу пришлось долго. Собственно, лужа на полу, как таковой лужей и не была – просто кровавый след там, где она сидела. А вот на коврах в детской и прихожей они не вытирались. Малика тёрла их, а они оставались.       Ну и чёрт с ними, пусть остаются. Если родители начнут придираться…       Даже мысль о придирках родителей не вызвала никаких эмоций…       Повязку снимать было страшно – казалось, что стоит её снять, как кровь опять польётся ручьём. Однако когда Малика подрагивающими руками отлепила чёрную от крови майку от волос, кровотечения уже не было, и она со страхом сунула голову под кран с прохладной водой. Очень долго вода стекала в ванну, подкрашенная красным. Потом потекла чистая, но всё равно, когда Малика осторожно вытерла голову полотенцем, стараясь не касаться раны на затылке, на полотенце остались буроватые пятна.       Потом она согнала Веронику с компьютера. Сестричка начала было капризничать и требовать ещё, Малика механически успокоила её и сказала одеваться, а сама поняла, что гулять с Вероникой у неё сил нет никаких: ни физических, ни моральных. Поколебавшись, она набрала няню и спросила, сможет ли она побыть с Вероникой несколько часов.       – Что случилось? – Дада Нури сразу уловила убитый голос.       – Ничего… Нет, то есть, родители приезжали, – призналась Малика, понимая, что нужно выдать няне какую-то причину своего убитого тона. – А так ничего… Мне просто в город надо съездить, – соврала она на ходу.       За сколько часов с няней придётся расплачиваться? Впрочем, какая уже разница…       – Конечно, я присмотрю за Вероникой, – согласилась няня.       На улице, когда Малика передала Веронику няне, та заметила её бледный вид и встревожилась. Малика рассказала, что приезжал отец и наговорил гадостей, и она поругалась с ним. А видя, что няня подозревает, что ей рассказали не всё, отговорилась, что ей нужно бежать, и поспешно ушла.       Погода была как настроение – серая, тоскливая. Под ногами хлюпала снежная каша, из низких серых туч сыпал редкий и мелкий не то подмороженный дождь, не то мокрый снежок. Ветер задувал сырой и промозглый. И вся жизнь казалась тоже серой и беспросветной.       Дворы закончились, Малика прямо по грязи пересекла пустошь и вышла к МКАДу. Долго стояла около него, как-то бездумно размышляя, перебежать его или обойти. Потом побрела вдоль дороги, не обращая внимания, что грязная снежная каша проникает в кроссовки. Мимо пролетали машины, поднимая тучи грязных брызг, такая же грязь была под ногами. Дома за дорогой тоже возвышались серые и грязные.       И вся жизнь такая же серая и грязная…       Умереть бы сейчас. Просто идти и умереть. Смерть – это как сон: когда засыпаешь, весь мир словно пропадает. Так и смерть: умрёт она – и мир пропадёт. Серый, бессмысленный, бесприютный… И родители пропадут и не будут больше говорить гадостей. Они, наверно, обрадуются, что Малика умерла… И Анатоль тоже исчезнет…       От мысли об Анатоле на глаза навернулись слёзы. Малика шмыгнула носом и вытерла их рукавом куртки. После смерти Анатоля совсем не будет. Сейчас он есть. Пусть у неё с ним никак, пусть она ему безразлична, пусть она сама, как говорил дядя Саша, влюбилась в него только потому, что других не было – но он есть. И мысли о нём не дают всему миру и ей самой сделаться окончательно серыми и бессмысленными. И надежда на встречу с ним даёт надежду… Хотя даже непонятно, на что надежду…       МКАД пересёк проспект Дзержинского, Малика свернула направо под мост. Мимо проносились машины.       Никому до неё нет дела. Никому…       Лесок, на который она набрела, собственно, и леском не был – так, небольшой пятачок деревьев посреди поля на отшибе какой-то деревни. Был он порядком загажен, здесь валялись пластиковые бутылки, обёртки от чипсов, битое стекло, ржавые жестяные банки. Малика села на гнилой обломок небольшого поваленного ствола и бездумно уставилась в валявшуюся перед ней грязную пластиковую бутылку.       Вот и жизнь её такая же загаженная, как этот лесок…       Умереть бы прямо сейчас, в этом загаженном леске. Сдохнуть тут так же бессмысленно, как и бессмысленна вся её жизнь. У Алеси жизнь была хуже и грязнее, но Алеся сильная, она выгрызала свою возможность нормально жить. А она, Малика – нет. Она привыкла молчать на наезды и оскорбления, потому что так проще. А если бы отвечала? Родителям, Эмилии, Алёне, Кристине… Таисии Олеговне… Как бы было, если бы она имела смелость огрызаться?       Но она не умеет огрызаться. Будет молчать, думать и делать по-своему, но огрызнуться не сможет. Вернее, сегодня огрызнулась – и что? С отцом лучше не пререкаться. Характер у него властный, он всегда не терпел, когда ему перечили. А сегодня Малика посмела не только возразить, но и огрызнуться.       Лучше бы он её там убил…       Только если бы он её убил, что бы было с Вероникой? Как бы она перепугалась? И чтобы с ней стало после смерти Малики? Родители отдали бы её в детдом? Или оставили себе, но обращались бы как в своё время с Маликой: держали в садике от упора до упора, а в выходные требовали сидеть тихо и не высовываться из комнаты, а за каждую попытку отстоять своё мнение ругали и читали длинные нравоучения?       Неужели весь смысл её жизни только в том, чтобы Вероника не испытала того, что испытала в своё время Малика? А ей самой? Неужели любовь и счастье – не для неё? Для Вероники, для Эмилии, для её одноклассниц – но не для неё?       Голова болела. Малика пальцами нащупала на затылке длинную рану, как ямку. Ей показалось даже, что она почувствовала кость черепа, и испуганно убрала руку.       Заживёт ведь? Кровь же уже не течёт…       Нужно было идти домой. Час работы няни стоит недёшево, и пусть дада брала с неё по самому минимуму, а иной раз и вовсе отказывалась от денег, но Малике было неловко не платить ей. А сегодня заплатить придётся за целый день…       А если отец после сегодняшнего перестанет переводить ей на карточку деньги? Что ей делать? Расстаться с желанием учиться в университете и идти работать, чтобы содержать себя и Веронику?       То есть жить ради Вероники и ради того, чтобы не умереть от голода. А не ради любви, не ради счастья, не ради новых знаний или интересной работы…       Почему другие могут жить, а она должна только существовать?..       Начинало темнеть. Сгущались серые, промозглые февральские сумерки.       И за весь день ей никто не позвонил. Никому не интересно, где она, как она…       Малика встала со ствола, на котором сидела. Спина отозвалась болью, ноги затекли, тело залила неприятная слабость.       Упасть бы по дороге и умереть. Или чтобы машина сбила насмерть… Нет, лучше просто умереть…