Физика

      В город Малика доплелась уже в полной темноте. Всё так же задувал промозглый сырой ветер, всё так же хлюпала под ногами грязная серая каша, всё так же сыпал мелкий колючий замёрзший дождь. Всё так же проезжали мимо машины, серой толпой спешили по своим делам прохожие. И никому до неё не было дела…       Она с трудом доковыляла до двора Анатоля и без сил упала на ту же скамейку, на которой сидела тогда, в ноябре, когда забыла у Вероники ключи. Малика говорила себе, что это просто удобная скамейка, и она посидит и отдохнёт, а потом пойдёт к няне и заберёт Веронику, но сама понимала, что это отговорка для самой же себя. Что ей хочется, чтобы её опять нашёл Анатоль… Нет, к себе он её не поведёт, ключи у неё есть, но… Просто увидеть его, просто услышать…       Только он опять будет говорить резко и раздражённо. И опять будет сторониться, как тот раз…       Залезть бы куда-нибудь далеко и глубоко, свернуться калачиком – и спрятаться от всего мира…       – Малика!       Она открыла глаза. Ольга Александровна притянула к себе её голову и пощупала рану на затылке. Малика дёрнулась от боли и подавила желание разреветься – разреветься от всего сразу: от боли, от усталости, от своей бессмысленной жизни.       – Где ты была?       – Гуляла…       Ольга Александровна на мгновение прикрыла глаза и тяжело вздохнула:       – Малика, ты вообще понимаешь, что мы все тут сходили с ума, куда ты пропала? Почему ты не рассказала Дада Нури или мне, что случилось?       – Ничего не случилось…       – Малика! – вскричала Ольга Александровна. – То есть когда тебя бьёт отец – это ничего не случилось? И вся квартира в крови – это тоже ничего не случилось? И когда ты спихиваешь Веронику Дада Нури, оставляешь мобильник дома, а сама исчезаешь, и нам сиди и гадай, где ты и в каком состоянии – это тоже ничего не случилось?!       Малика пощупала карманы куртки. Мобильника там действительно не было.       Может быть, ей всё-таки кто-нибудь звонил?..       – Там немного крови было…       – Когда Вероника рассказала, что произошло, мы сходили посмотреть, что у тебя дома. Кровь замыта, но когда на коврах кровавые разводы, а твоя одежда, майка и бинт пропитаны насквозь – это немного, по-твоему?       – Там немного было, – заупрямилась Малика, хотя сама не знала, зачем отрицает очевидное. – Это просто кажется…       – Малика! Скорую нужно было вызывать, а не отмывать кровь и не сбегать неизвестно куда! Ты осознаёшь это или нет? Тебе и сейчас скорая нужна!       – Не нужна скорая. Мне нормально, только голова болит немного. Мне Веронику надо забрать…       Ольга Александровна бессильно простонала, а затем вытащила свой мобильник. Малика закрыла глаза и упёрлась лбом в её ладонь.       – Спустись во двор, – бросила Ольга Александровна в мобильник, отбила звонок и осторожно положила вторую руку ей на затылок, чтобы не коснуться раны.       Сидеть бы так – и ничего не делать и не двигаться. Отрешиться от всего мира, забыться, и чтобы её никто не трогал…       Потом рядом раздались торопливые шаги.       – Смотри, – сказала кому-то Ольга Александровна, чуть поворачивая её голову. Чьи-то пальцы коснулись раны на затылке.       – Бл***, скорую!       Голос принадлежал Анатолю. Малика подняла голову и посмотрела на него. Он выглядел раздражённым.       Опять… Опять, как и тогда, когда он нашёл её, замёрзшую, на этой же скамейке…       – Не надо скорую, – упёрлась она, чувствуя, что сейчас разревётся от обиды и горечи. – Мне нормально.       – Малика, у тебя рана чуть ли не с мой палец!       – Нет!       И хотелось закричать им, чтобы они не трогали её, и что она не звала их сюда, выкрикнуть что-нибудь колкое, а потом развернуться и убежать. Но в горле стоял ком, и она понимала, что если попытается сказать хоть слово, позорно разревётся. Поэтому она просто вскочила – в ушах от резкого движения тут же зашумело, а перед глазами стало темно – и метнулась прочь…       Точнее, хотела метнуться, потому что Анатоль успел среагировать: сгрёб её в охапку и прижал к себе, локтями заодно прижимая к себе её руки, чтобы не отбивалась.       – Тихо, тихо, тихо, – она почувствовала его губы у себя где-то между лбом и макушкой. – Успокойся, Малика, успокойся…       Его футболка, щекой в которую она уткнулась, пахла канифолью…       – Анатолий, – спросила Ольга Александровна, – ты можешь её отвезти в больницу?       – Могу.       – Нет, – попыталась настоять на своём Малика, чувствуя, как в руках Анатоля её сила воли и решимость сопротивляться тает и растекается лужей. И осознавать, что она такая слабая, и что не может отстоять собственное мнение, было больно и противно. Она почувствовала, что из глаз текут слёзы.       – Малика, – Ольга Александровна обошла Анатоля, так чтобы видеть её лицо, – девочка моя, успокойся. Рану нужно зашивать, она у тебя большая. Анатолий Сергеевич отвезёт тебя в больницу, там зашьют, и он привезёт тебя назад. Если ты не хочешь, госпитализировать тебя не будут.       – Это если там ничего серьёзного нет, – хмуро уточнил Анатоль.       – Это уже врачи определят, – согласилась Ольга Александровна. – Малика, у тебя паспорт с собой?       – Нет…       – Дай ключи от квартиры, я схожу, принесу. Скажи только, где он лежит… Анатолий, отпусти её.       Анатоль отпустил, готовый, однако, ловить её, если она снова попытается сбежать. Малика непослушной рукой вытащила из кармана ключи и тихо объяснила, где лежит паспорт, а когда Ольга Александровна ушла, почувствовала, что из глаз текут слёзы.       Слабая она… Чуть-чуть надавили – и она подчинилась…       – Пошли, – Анатоль осторожно взял её за плечи.       Умереть бы вот сейчас… Вот прямо сейчас, когда он держит её за плечи. Потому что потом он опять будет злиться, потом опять будет держать дистанцию. А сейчас он молчит, обнимает за плечи, и можно даже представить, что он волнуется за неё, а не злится, и что она для него не только досадная проблема…       Он довёл её до машины, усадил на переднее сиденье. Вернулась Ольга Александровна, отдала ему Маликин паспорт. Он сунул его во внутренний карман своей куртки.       – Побудьте с ней, – попросил он, – я сбегаю оденусь.       И только сейчас Малика заметила, что он одет так же, как и тогда, когда подходил к ней после того, как Алесина мать убила того алкоголика – сланцы на босую ногу и куртка нараспашку прямо на майку. Только тогда был конец сентября, а сейчас – февраль…       – Малика, пристегнись.       Она открыла глаза, выныривая то ли из полудрёмы, то ли из полупрострации. Анатоль, оказывается, уже сидел в водительском кресле и вставлял ключ в замок зажигания. Вместо спортивных штанов на нём были джинсы, из-под куртки виднелась тёмная байка.       Малика непослушными руками вытянула ремень, но когда попыталась защёлкнуть его, он выскользнул из её ладоней. Анатоль посмотрел на неё и протянул к ней руку…       Почему-то это движение резко напомнило движение отца, когда он замахивался на неё. Малика, не отдавая себе отчёта, что она делает, зажмурилась и дёрнулась от него, вжавшись в угол между сиденьем и дверью и неосознанно ожидая удара.       – Тихо ты, тихо, – опешил Анатоль. – Малика, успокойся. Я ремень хотел вытянуть.       Она открыла глаза, устыдившись собственной реакции. Анатоль – на этот раз медленно, чтобы не испугать её – вытянул её ремень безопасности и защёлкнул его.       На этот раз запаха канифоли не было…       Больница запомнилась очень смутно. В памяти остались только яркий свет и ощущение, что они там сидели очень долго, невероятно долго. Хотелось лечь и спать, а вокруг неё всё ходили, что-то делали, что-то говорили. Пытались уговорить лечь в больницу, твердили о возможном сотрясении мозга, но Малика упёрлась рогом, пытаясь хоть здесь доказать себе, что она не тряпка и что может отстоять своё мнение. Момент, когда ей зашили рану, она даже как-то пропустила. Единственное, что почему-то зацепилось в памяти, – это как врач говорит Анатолю подписать отказ от госпитализации. И Анатоль подписывает. Только подпись ставит не свою, справа налево, а по обычному – слева направо.       В вестибюле он помог ей надеть куртку, осторожно набросил ей на голову капюшон. Придерживая за плечи, отвёл к машине, усадил на переднее сиденье и сам пристегнул ей ремень безопасности.       Неужели всё закончилось? Малика потрогала затылок и с каким-то равнодушным удивлением обнаружила у себя на голове повязку. Когда ей перебинтовали голову, она тоже не запомнила.       Анатоль сел в водительское сиденье, пристегнулся и завёл машину. Малика закрыла глаза, чувствуя, что в голове всё плывёт.        Поспать… Хотя бы немного…       Ольга Александровна разбудила её, чтобы дать таблетку феррум лека и напоить бульоном. Второй раз её разбудил Анатоль, тоже заставил съесть таблетку и выпить бульон и оставил в покое. Голова была тяжёлой, но не болела, и шов на затылке тоже не болел, если его не трогать. Было темно, за окном шумел ветер. Малика некоторое время полежала, завернувшись в одеяло, а потом неохотно села, скрестив ноги.       Комнату Анатоля она узнала даже в темноте, только как ни пыталась, не могла вспомнить, как сюда пришла и как разделась. Впрочем, больницу она тоже помнила очень смутно, а что было после того, как она села в машину, – вообще провал.       Было слышно, как Анатоль шуршал на кухне, как кипел чайник, как лилась вода в ванной. Анатоль время от времени несильно покашливал, два раза у него звонил мобильник, причём один раз разговаривал он по-арабски. Состояние было вялым, усталым; тёмная комната казалась каким-то надёжным убежищем, а кровать – гнёздышком, где её никто не найдёт и не потревожит. Тихо, сухо, тепло, темно…       Дверь комнаты приоткрылась. В образовавшуюся щёлку протиснулся кот, неслышно прошествовал по ковру, запрыгнул на кровать и по-хозяйски устроился на одеяле. Малика протянула руку, погладила его. Кот замурчал, почесал задней лапкой за ухом, свернулся клубочком и уснул.       Стать бы этим котом. Никаких проблем в жизни: лови мышей, пей молоко, ласкайся к Анатолю и спи…       В прихожей включился свет. Анатоль тихо открыл дверь и шагнул в комнату.       Малика боковым зрением увидела, что он замер в дверном проёме, и повернула к нему голову. Эмоции были какие-то усталые – какая-то усталая радость, что она видит его. Просто видит – домашнего, одетого в спортивные штаны и футболку. Усталое счастье и какая-то устало-безнадёжная надежда, что он не выгонит её прямо сейчас.       Анатоль отмер и словно бы несколько неуверенно прошёл те несколько шагов, что отделяли дверь комнаты от кровати, снова пару секунд помедлил, а затем сел на край кровати и посмотрел на Малику.       Тоже устало? Или ей просто всё кажется усталым?       – Ты как? – негромко спросил он.       – Нормально, – не подумав, нейтрально ответила она.       Пусть это не кончается. Пусть навсегда останется эта ночь, эта усталая тишина и Анатоль, сидящий совсем близко от неё. В свете, проникавшем из прихожей через открытую дверь, была видна короткая щетина у него на щеках – на одной щеке, которая была обращена к свету – и небрежно затянутые в хвост чёрные волосы.       – Почему ты не вызвала скорую и милицию?       Голос… Всё-таки тоже усталый.       – Зачем милицию? – Малике стало слегка не по себе.       – То, что произошло, уже идёт как домашнее насилие. А то, что твой отец оставил тебя истекать кровью, может расцениваться и как покушение на убийство. За такое семью нужно ставить в СОП.       Малика посмотрела на него.       – То есть, – пояснил он – всё с той же усталостью в голосе, – брать на учёт, что дети в семье находятся в социально опасном положении.       – Я знаю, что такое СОП, – тихо ответила она. – Только… Только не надо сообщать милиции.       – Это может повториться.       – Я сама виновата, – неохотно призналась Малика. – Мой отец не любит, когда ему перечат. Надо было молчать, а я… – она сглотнула, – наорала на него. Вот он и… вспылил. К тому же он пьяный был.       Анатоль посмотрел на неё долгим взглядом.       – И тебе нормально, что отец тебя бьёт? Что родители по сути бросили тебя и твою сестру? Что спихнули на тебя ребёнка?       Малика опустила голову, посмотрела на одеяло, на кота, свернувшегося клубочком на этом одеяле.       – Они не спихнули на меня Веронику, я сама… не смогла оставить её им… Когда я была маленькая, я… родителям была не нужна. Они водили меня в садик каждый день и всегда забирали самой последней. Они хотели отдать меня в круглосуточный садик, чтобы приводить в понедельник, а забирать в пятницу, но там меня не взяли. Приводили домой и сразу отправляли спать, чтобы я не мешала им. И в выходные требовали, чтобы я не высовывалась из своей комнаты, и ругали, что из-за меня они не могут в выходные работать… И самое сильное чувство, знаете, что я никому не нужна… Это потом появилась дада и стало не так грустно… И если я оставлю родителям Веронику, с ней будет то же самое. И я… я не могу бросить её, чтобы она тоже чувствовала, что она никому не нужна.       Анатоль не ответил. Смотрел на неё долгим, каким-то тёмным взглядом и молчал.       – И жить с родителями, – добавила Малика, – тяжело. Когда я приехала из Ракитно… это седьмой класс был… мы год жили вместе. Если бы Вероника не… не пострадала в аварии, я бы сбежала назад в Ракитно. Они постоянно придирались – не так убрано, не так вещи лежат, я не так одета, не так причёсана, не так говорю… Всё не так. И читали нравоучения, как надо. И когда Вероника стала им не нужна тоже, – призналась она, – я сама… подталкивала их, чтобы они жили не с нами, а у себя. Веронике тогда годик был. Сначала было страшно одной, с маленькой, особенно когда она болела, а потом привыкла. Без родителей мы спокойно живём, а с ними… мы бы не выдержали.       Анатоль ответил не сразу.       – Это был восьмой класс? – глухо уточнил он.       – Да. Где-то с середины восьмого класса мы живём одни.       Он провёл ладонью себе по лицу.       – Отец ударил тебя один раз, – всё так же глухо заметил он. – Он может ударить ещё раз.       – Если нас поставят в СОП, – устало объяснила Малика, – нам с Вероникой будет только хуже. Потому что родители… Я не знаю, что они будут делать. Может быть, они начнут жить с нами и делать вид, что в семье всё хорошо. Мы с Вероникой не выдержим опять жить с ними. Но я думаю, что они откажутся от нас и отдадут в детдом. Мы ведь им не нужны. А в детдоме будет ещё хуже. Мне в этом году исполнится восемнадцать, я ещё могу потерпеть несколько месяцев. А Веронике только четыре года. И что ей – четырнадцать лет куковать в детдоме?       Она помолчала. Анатоль тоже смотрел на неё и молчал.       – Если семью поставят в СОП, – тихо подытожила она, – мы с Вероникой пострадаем от этого в первую очередь.       Анатоль передёрнул плечами.       – А родственники не смогут оформить на тебя и Веронику опекунство? Насколько я знаю, у тебя их много.       – Мне тётя Оля рассказывала… – покачала головой Малика. – Она… У неё нету детей, и они с дядей Сашей хотели усыновить или взять под опеку ребёнка, и она думала взять Веронику, чтобы не посторонний ребёнок был. Так им сказали, что чтобы усыновить или взять под опеку, нужно чтобы была… как это… достаточная жилплощадь, работа и доход… не помню, сколько. А тётя Оля живёт в двухкомнатной квартире, где с ними живёт ещё одна семья, и дохода у них не хватало. И им отказали. И у остальных тоже – или жильё маленькое, или работы нет, или работа не такая, какая надо, или денег не хватает.       Анатоль не ответил. Смотрел в одеяло, и Малика видела и его чуть сведённые на переносице брови, и складки у кончиков губ. За окном шумел ветер. Снова начала болеть голова.       – Анатоль Сергеевич, – попросила Малика, чувствуя, что её голос против её воли звучит жалобно, – можно я ещё немного полежу?       Хотя бы немного, хотя бы чуть-чуть. Полежать – и пойти забрать у няни Веронику…       Он посмотрел на неё, словно очнувшись от каких-то своих мыслей.       – Да, конечно, – голос звучал по-прежнему глухо. – Ложись.       Она легла, свернувшись калачиком. Анатоль поправил ей одеяло, забрал кота и ушёл, тихо прикрыв за собой дверь. Свет в прихожей погас.       За окном шумел ветер, по подоконнику застучали капли дождя…