Физика

      Лунинец встретил её ночной темнотой и густым туманом. Михась оказался на удивление трезвым, помог ей дотащить до трактора рюкзак, рассказал, что в завязке уже неделю, но сам безнадёжно махнул рукой и признался, что долго не протянет.       – Раньше надо было завязывать, – он завёл рычащий мотор и сунул за сиденье промасленную куртку, – года так два назад… Сейчас уже всё.       И какой-то горькой безнадёжностью кольнуло от его слов.       Он вывернул на Гомельскую улицу и неторопливо покатил вдоль путей в сторону улицы Чапаева. Освещения здесь не было, и только фонари слева над железнодорожными путями не столько освещали дорогу, сколько слепили глаза. Малика, скорчившись на дополнительном сиденье и прижимая к себе Веронику, уже начинавшую клевать носом, повернула голову и посмотрела на Михася.       И вспомнилось тридцать первое декабря. Была такая же темнота, только без тумана, и был Анатоль за рулём машины. Были его руки, лежавшие на руле, был его профиль с бородкой и лёгкой щетиной, и был его сбившийся и растрепавшийся короткий хвост чёрных волос.       Только тогда темнота была просто предновогодней ночью, и на сердце было легко и радостно. А сейчас темнота везде, и на сердце тяжело и горько.       Ночной Лунинец тонул в тумане, сквозь который с трудом пробивалась луна. Мерно рокотал двигателем трактор и пованивал солярой.       Закончилась третья четверть. Осталось два месяца. Два месяца – и всё, она закончит школу. И неужели Анатоль вместе со школой останется в прошлом? Встретятся иногда случайно на улице, кивнут друг другу вместо приветствия – и разойдутся?       Может… Может попытаться дать ему понять, что он… Что он дорог ей? Не как учитель, а как человек. Что когда она его видит, сердце начинает щемить от любви и нежности. Что без него жизнь становится серой и бессмысленной. И что от мысли, что он останется в прошлом, накатывает тоска и безнадёжность…       Малика почувствовала, как в горле снова набухает ком.       Нет, не сможет она этого сделать. Не хватит смелости. Будет мучиться и реветь, но не посмеет подойти к нему, чтобы сказать, что любит его.       Кем она станет в его глазах, когда скажет ему это? Такой же шалавой, как Эмилия? И будет он потом смотреть на неё, как на Эмилию – равнодушно и без интереса.       Ксюня тоже влюблена в него и не скрывает от него этого. Но он относится к ней примерно как к Эмилии – сдержанно, лишний раз не подойдёт, не вызовет и не улыбнётся. Разве что без презрения. И если она, Малика, попытается открыться ему, он тоже начнёт сторониться её.       И это будет больно. Наверно, ещё больнее, чем осознавать, что через два месяца Анатоль исчезнет из её жизни.       В темноте и тумане, подсвеченный фонарями, проплыл железнодорожный переезд. Рельсы, казалось, появлялись из ниоткуда и уходили в никуда.       Неужели и Анатоль так же исчезнет из её жизни в никуда? И останется только бессмысленное существование, наполненное лишь повседневной тоскливой рутиной, холодом и пустотой…       Туманы висели над Ракитно почти всю следующую неделю. Днём растворялись, пропуская тёплое белёсое солнце, время от времени проглядывавшее сквозь тучи, к вечеру опять сгущались, утром поднимались вверх и тянулись молочными полосами над полями и выгонами. Воздух был наполнен сыростью, от которой все вещи, оставленные на улице, за полчаса отсыревали насквозь.       И настроение было такое же непроглядное и сырое; редкое солнце остро напоминало тридцать первое декабря, когда она в Микашевичах шла к Анатолю. Только тогда Анатоль был с ней, а сейчас он далеко и… Вспоминает ли он её? Или у него есть свои заботы, и ему нет дела до неё? И жалеет ли он, что поставил ей девятку, или ему без разницы: поставил – и забыл?..       И до отчаяния хотелось включить мобильник и посмотреть, звонил он ей или нет. С того времени, как она вырубила мобильник после звонка Ильи, она его так и не включила. Лежал он в кармане куртки и жёг желанием включить его, посмотреть, звонил ей Анатоль хотя бы раз или ему совсем нет до неё дела? И если звонил, то был ли раздражённым, что она снесла его задачник?       Задачу Малика, кстати, решила на следующий же день после приезда в Ракитно. Посидела, разобралась с направлениями и суммами импульсов, сходила в местную школу, попросила там учебник по механике, полистала его и решила.       По крайней мере, она если и не великий физик, который может решить любую задачу без конспектов и учебников, то хотя бы небезнадёжный, и может решить, пусть и с учебником и конспектом.       А мысли вновь и вновь возвращались к Анатолю. Кормила ли она кур или корову, топила ли печь, мела ли хату или лепила с Вероникой зверюшек из пластилина – всё равно мысли крутились вокруг него какой-то горькой и сырой, как этот туман на улице, тоской. Вспоминался его резкий и жёсткий тон, когда он спросил, ставить ли ей четвёрку за помощь Эмилии, вспоминалось то, как он скривился, когда она сказала, что у неё нет решения. Вспоминалось его отрешённое выражение лица после уроков, аккуратная бородка и аккуратно причёсанный хвост.       Аккуратный. Безнадёжно аккуратный, как… как эта самая зеркальная поверхность с коэффициентом отражения, равным единице, которая отражает все фотоны и не поглощает ни одного. Так и любовь отражается от него. Люби, не люби – всё отразится. Ни крошечного петуха в волосах, ни хотя бы однодневной небритости – ничего, что могло бы поглотить хотя бы один фотон.       Даже если он и позвонит ей и спросит, где его задачник, каким он будет? Таким же, ограждённым стеной от всех чувств, какой он в школе? Или простым, каким он был вне школы, каким он был в Микашевичах или дома? Или раздражённым, что она посмела украсть у него его задачник?       Что хуже: включить мобильник и узнать, что он ни разу не позвонил ей, или узнать, что звонил и был раздражённым?       И то и другое одинаково хуже…       Выключенный мобильник жёг руки, а душу жгло отчаянное желание включить его и узнать, звонил Анатоль или нет.       А вечерами, уложив Веронику спать и позанимавшись немного математикой и физикой, Малика шла бродить по тёмным, туманным и сырым деревенским улицам. Время от времени далеко или близко начинали лаять собаки, вдалеке проезжал поезд или неподалёку случайная машина. Временами в лесу подвывали волки. Чёрной стеной стоял лес, смутно серели и поблёскивали поля, плыл в призрачном лунном свете туман, пахло землёй и сыростью. И весь мир, казалось, погрузился в эту темноту и сырость.       И сегодня под ногами шуршали гнилые прошлогодние листья и потрескивали веточки. В лесу было темно настолько, что было без разницы, идти с закрытыми глазами или открытыми. Малика шла по натоптанной тропинке, нащупывая её ногами и не видя перед собой ровным счётом ничего. Если поднять голову, можно было различить чёрно-серое небо, фоном оттенявшее голые вершины деревьев. Опустить голову – и снова непроглядная тьма.       Что сейчас делает Анатоль? Может быть, сидит, скрестив ноги, на кровати у себя в комнате и читает. Придерживает пальцами страницы раскрытой книги, а другой рукой гладит кота, разлёгшегося рядом. Как на той фотографии из Саудовской Аравии. И ему спокойно и уютно.       А вокруг неё темнота, сырость и бесприютность…       В какой момент она потеряла тропинку, Малика не почувствовала. Вроде бы только что под ногами была утоптанная земля, а вдруг она ощутила, как берцы пружинят по мягкой нехоженой иглице.       Мысли об Анатоле мгновенно улетучились из головы. Не хватало ещё заблудиться ночью в лесу!       Малика развернулась на сто восемьдесят градусов и пошагала назад, осторожно прощупывая ногами землю, но сразу же оказалась в кустах. Попробовала на ощупь обойти их, но везде были кусты, деревья, высокая трава и мягкая лесная подстилка под ногами.       Чёрт!       Страшно не было – Малика знала, что самое жуткое, что ей может грозить ночью в лесу – это промочить одежду и обувь. Здесь водились и кабаны, и медведи, и волки, но первые и вторые по ночам спят, а третьи на человека не нападают. По крайней мере, Малика никогда не слышала, чтобы в окрестностях Ракитно волки нападали на людей. Да, бывало, зимами наведывались в курятники, а один раз пролезли в свинарник деда Стаха и уволокли поросёнка, но людей они не трогали.       И холода особого не было, и одета Малика была тепло, так что замерзание ей не грозило. Но торчать всю ночь в сыром лесу в ожидании рассвета…       Малика, осторожно ступая и вытянув перед собой руки, пошла наугад, путаясь в кустах и спотыкаясь о корни, кочки и стволы поваленных деревьев. Далеко прошёл грузовой поезд, хорошо слышимый посреди ночной тишины. Малика развернулась в ту сторону.       Где-то не очень далеко послышался волчий вой. Малика невольно поёжилась; стало стрёмно. Вдруг они всё же нападают на людей?       Она медленно шла на ощупь. Пару раз упала, промочила штаны на коленях и оцарапалась о ветки. Но сколько ни шла, вокруг была кромешная тьма, а под ногами – мягкая нехоженая лесная подстилка.       Надо звонить бабе Томе, предупредить, что до утра может не вернуться.       То есть включить мобильник…       Малика достала его из кармана куртки, подержала в руке, чувствуя, как начинает глухо биться сердце, а кровь приливает к голове. Потом онемевшими пальцами включила его и ввела пин-код.       А если окажется, что Анатоль не позвонил ни разу? Даже злой, даже только для того, чтобы потребовать вернуть задачник?       Болезненное отчаяние и такая же болезненная надежда, казалось, замерли и смотрели на экран. Ждали, придут или нет сообщения о том, что ей звонили.       Полминуты. Минута. Две. Болезненная надежда уступала место горькой тоске…       А потом пиликнула эсэмэска «Вам звонили…» Вторая, третья, четвёртая…       Илья. Ваня. Кира. Рита. Дада. Ольга Александровна.       И Анатоль!..       Анатоль всё же звонил! Пять раз. Последний раз – сегодня в час дня.       Малика засмеялась дикому облегчению, от которого даже защипало в носу, а на глаза навернулись слёзы. И пусть он звонил только для того, чтобы спросить про задачник – но он звонил!       Она шмыгнула носом, рукавом куртки вытерла слёзы, присела на какое-то бревно и набрала бабу Тому.       Баба Тома проворчала, что вечно её заносит, куда не надо, что это нужно не иметь мозгов, чтобы ночью «попертися» в лес, спросила, как Малика одета и не воют ли волки. Малика уверила её, что волков не слышно, а одета она тепло, так что ночь до утра она перекантуется. А когда баба Тома принялась снова ворчать, что бог послал ей такую непутёвую внучку, Малика услышала в мобильнике короткие звонки.       Она на секунду отняла телефон от уха, чтобы глянуть на экран, кто звонит.       Анатоль!       Наверно, ему эсэмэска пришла, что абонент опять в сети. Вот он и звонит…       – Бабушка, всё нормально, – продолжала уверять Малика, не осознавая даже, ни что ей говорит бабушка, ни что говорит она сама. Сердце колотилось, дыхание сбивалось от осознания того, что это короткое периодическое пиликанье в трубке – это звонок Анатоля.       Баба Тома, поворчав напоследок, что нынешняя молодёжь совсем с головой не дружит, отключилась. Мобильник запел голосом Мишари аль-Арада «Sam’i yara».       Ночь, туман, темень хоть глаза выколи. И только на ярком экранчике мобильника имя – «Анатоль». И она держат его обеими руками – и не может заставить себя ни принять звонок, ни отбить его.       Мобильник замолчал. Выскочило сообщение «Пропущенный вызов», экран какое-то время ещё светился, а потом погас. Только в глазах осталось яркое пятно, а тьма вокруг стала, казалось, ещё чернее. И навалились одновременно и облегчение, и разочарование.       Словно бы только что Анатоль был рядом, только что она в этой непроглядной тьме была не одна. Но звонок прекратился – и она снова осталась в одиночестве в туманном ночном лесу.       Выключить мобильник? И снова гадать, перезвонит он ей или нет?       Экран мобильника включился, на нём опять высветилось «Анатоль», а секундой позже Мишари аль-Арада снова запел «Sam’i yara».       Словно не она сама, а кто-то её пальцами нажал кнопку «Принять вызов» и поднёс мобильник к уху.       – Алло…       Весь мир куда-то отодвинулся, стал далёким-далёким, и в обволакивающей пустоте осталась только она и голос Анатоля.       – Нашлась пропажа, – вздохнул вместо приветствия Анатоль.       – Почему нашлась? – не поняла Малика.       Она же наоборот – заблудилась.       – Вообще-то, – просветил он её, – с пятницы до тебя никто не может дозвониться. А сегодня уже среда.       – А, это… – смутилась она. – У меня мобильник вырубился почему-то… А я не заметила… Он мне был не нужен… А сейчас понадобилось позвонить бабушке, и я увидела, что он выключен…       – Я заметил, – согласился Анатоль, – что это твоё хобби – исчезать и ставить всех на уши.       – Почему на уши? Я же никуда не исчезала…       – Это ты знала, что никуда не исчезала. А мы этого не знали. И когда ты который день подряд недоступна, знаешь, в голову начинают приходить всякие… такие мысли. Особенно если вспомнить, как ты прошлый раз сбежала с раной на затылке.       – Я… – Малика почувствовала, что краснеет. – Я не специально…       А ведь специально… То есть, мобильник выключила специально. И совсем не подумала, что кто-то будет за неё волноваться.       Она услышала в телефоне вздох Анатоля.       – Ты мне скажи, – изменил он тему, – ты зачем снесла мой задачник?       Малика судорожно вздохнула. Она раньше уже прокручивала в голове этот диалог и думала, что объяснять Анатолю. Сказать, что нечаянно…       Но сейчас она понимала, что не может врать.       – Я хотела задачу решить… У меня на уроке не получилось…       Она, конечно, не могла видеть выражения лица Анатоля, но так и представилось, как он воздевает глаза к потолку.       – А просто переписать условие? – в его голосе послышалась обречённость. Так и показалось, что он сейчас добавит: «Да что с тебя взять…»       – Времени не было…       Анатоль скептически хмыкнул:       – Времени у тебя было мало того что перемена, так ещё и целый урок белорусского, с которого ты сбежала. И ещё пара часов до поезда.       Малика опустила голову и промолчала.       Анатоль, не дождавшись её ответа, снова вздохнул:       – Почему не подошла ко мне после урока?       Что сказать? Что обиделась? И что он на такое ответит? Ухмыльнётся, как Даше, и скажет что-нибудь едкое? Или холодное?..       – Я… – она сглотнула, – подумала, уже не надо…       – Это почему же?       – Вы мне всё равно десятку не поставили. А девятка… и так получалась.       В горле стал комок и как-то вдруг вернулась обида. Вспомнилась и угроза Эмилии, и жёсткий тон Анатоля. И обида, что другие подсказывали, и им ничего, а ей он срезал оценку.       – Откуда информация, – уточнил он, – что я тебе не поставил десятку?       – Сама поняла, – она пожала плечами, хотя в непроглядной темноте леса это никто видеть не мог, тем более Анатоль, находившийся в двухстах километрах отсюда. – Я же задачу по фотоэффекту не решила… Анатоль Сергеевич… Тогда в классе все подсказывали, и вы никому за подсказки не зарезали оценку. Почему вы только мне зарезали оценку? За что вы меня не любите? – невольно вырвалось у неё.       Из телефона донёсся странный звук, словно бы Анатоль подавился, и до Малики дошло, ЧТО она только что сказала. Точнее, спросила…       И захотелось зареветь и от обиды на Анатоля, и от досады на собственную несдержанность, и вообще от того, что она ночью одна сидит в лесу, а до утра ещё много часов…       – Малика, – помолчав, ответил Анатоль; ответил осторожно, словно бы подбирая слова, но без холода в голосе, как того боялась Малика. – Я тебя очень даже люблю. Особенно когда ты никуда не пропадаешь и ни во что не влезаешь. И я никому не срезал оценки за подсказки. И тебе в том числе я не срезал. Задачу, которая была про опыт Дэвиссона и Джермера, ты решила правильно, и за четверть тебе десять.       Кровь ударила в голову, Малика почувствовала, как по щекам потекли слёзы – то ли облегчения, то ли обиды на Анатоля на этот раз за подачку.       – Малика, ты меня слышишь? – уточнил Анатоль после паузы, не дождавшись её ответа.       – Да, – тихо ответила она, сглотнув комок в горле, вытерев рукавом слёзы и удержав себя от того, чтобы шмыгнуть носом. – Тогда зачем надо было…       Она не удержалась и шмыгнула носом.       Если спросит, можно сказать, что просто насморк. Слёз-то он видеть не может.       – … Всё то представление? – закончил за неё Анатоль и вздохнул: – Потому что я знаю Эмилию. Мне приходилось слышать, какие… вещи она иногда говорит и тебе, и твоим одноклассницам. И я решил, что если я… пройдусь по тебе, то от Эмилии тебе достанется меньше. Ну и… себя тоже обезопасить от ненужных слухов.       Малика закрыла глаза.       Анатоль не злился на неё. Анатоль просто повторил то, что он сделал… когда это было?.. в декабре, когда услышал выступление Эмилии.       – Я посчитал, – добавил он, – что мой… наезд – это меньшее зло, чем наезд Эмилии. Я, по крайней мере, – снова добавил он, помолчав, – могу извиниться.       Недалеко снова послышался волчий вой: сначала один голос, потом к нему присоединился второй. По спине пробежал неприятный холодок.       – Кто это у тебя воет волком? – поинтересовался Анатоль.       – Волки, – пожала она плечами. Кому же ещё выть?       Он ответил не сразу.       – А ты где находишься? – с очень нехорошим подозрением в голосе уточнил он.       – В лесу, – призналась она. – Я пошла погулять, в темноте потеряла тропинку и заблудилась.       Анатоль издал тихий стон.       – Только отвернись, ты сразу во что-нибудь влезешь, – обречённо констатировал он. – Как далеко ты зашла?       – Недалеко, – подумав, прикинула Малика, – не больше километра. Просто не видно ничего. Я могу идти с закрытыми глазами – и то же самое будет, что с открытыми.       – Луна или звёзды видны?       – Ничего. У нас туман и тучи… Понимаете, я слышу железную дорогу. Я пыталась идти к ней, но поезд пройдёт – и я теряю направление.       Он некоторое время помолчал.       – Как ты одета?       – Вы совсем как моя бабушка, – невольно хихикнула Малика. – Она тоже это спрашивала.       – Я твои ноябрьские похождения помню, – хмуро отозвался Анатоль. – И хочу знать, какие у тебя сейчас шансы… не замёрзнуть к утру.       – Не замёрзну, – уверила его Малика, как недавно бабушку. – Я тепло одета и погода тёплая.       – Сколько у тебя батареи в мобильнике осталось?       Малика отняла телефон от уха и посмотрела на индикатор батареи.       – Одна палка из… пяти, наверно.       – Вот что, – Анатоль вздохнул – уже который раз за весь разговор. – Сейчас вырубай мобильник и положи его… поближе к телу, в тепло, чтобы батарея не разряжалась. А утром, когда или выберешься, или поймёшь, что заблудилась окончательно, позвони мне.       – Зачем звонить?       – Чтобы я мог или спать спокойно, зная, что ты выбралась, или поднимать МЧС.       – Анатоль Сергеевич, – Малика даже опешила, – зачем МЧС? Я выберусь утром, здесь недалеко. Мне просто сейчас не видно, куда идти.       Судя по странному звуку в телефоне, Анатоль хотел что-то ответить, но по какой-то причине проглотил свой ответ.       – Когда я служил в армии, – вместо ответа рассказал он, – в одной из ближайших деревень пропали двое городских, приехавших туда в гости. Пошли за грибами и не вернулись. Нас поднимали прочёсывать лес. Лес был километров семь в поперечнике, трассы тоже были слышны, по крайней мере, с окраин, без болот, и были там хоженые тропы. И погода была не холодной. А те двое выбраться сами не смогли. Когда мы их нашли, они были в достаточно тяжёлом состоянии, их выносили на носилках.       – А их звери не… покусали? – скрывая беспокойство, спросила Малика.       Что ни говори, а волки её нервировали.       – Если не считать комаров, то нет. Замёрзли, два дня ничего не ели, и воды у них не было.       – Анатоль Сергеевич, – успокоила его Малика, – я выберусь. Днём будут чаще ходить поезда, я буду слышать железную дорогу.       И в это время её телефон издал тихое короткое пиликанье.       – Это батарея садится? – Анатоль тоже услышал пиликанье.       – Да, – Малика глянула на экран и на мигающий индикатор батареи.       – Значит, вырубай мобильник, прямо сейчас. И положи его в тепло. И как только выберешься или окончательно заблудишься, звони мне.       – Хорошо, – пообещала Малика.       – Удачи, – тихо выдохнул Анатоль и отключился.       Малика, следуя его совету, выключила мобильник и сунула его под майку. И поймала себя на том, что улыбается.       Всего один звонок. А узнать, что он тогда на уроке не злился на неё, что он не срезал ей оценку, а сейчас ещё и беспокоится за неё – и жизнь как-то сразу стала радостной и наполненной цветом. Туманная сырая ночь, всего десять минут назад казавшаяся тоскливой, сейчас стала тёплой и уютной. Вернее, не то чтобы уютной – волки заставляли беспокоиться, а бревно, на котором она сидела, оказалось не бревном, а кочкой, и штаны за время сидения порядком отсырели – но… Нет, это жизнь стала уютной и наполненной, и ночь вместе с ней стала такой же уютной и наполненной.       Малика попыталась осторожно идти наугад. Потом услышала сбоку от себя поезд, пошла в ту сторону, но поезд прошёл, она покружила и опять присела, скрючившись, под какое-то дерево. Один раз завыли волки, но дальше, чем первые два раза, лёгкие шелесты были слышны постоянно со всех сторон. Невдалеке быстро пробежал кто-то лёгкий, может, лиса, может, заяц. А потом Малика задремала, ей даже приснилось, что она едет на кукушке* через какие-то болота…       Из сна её выдернул звук поезда, спросонок показавшийся очень громким. Малика открыла глаза и не сразу сообразила, где она. Вдалеке затихал поезд, судя по звуку – пассажирский. А лес, до этого непроглядно чёрный, заливал белёсый, туманный свет луны.       Туман до конца не рассеялся, луна за деревьями была видна, как расплывчатое пятно. Но она была видна.       Малика посмотрела на часы. Половина первого ночи.       Она поколебалась, ещё раз посмотрела на часы, потом достала мобильник, опять поколебалась, включила его и с колотящимся сердцем набрала Анатоля.       Он снял после третьего гудка.       – Ты выбралась? – хрипловатым со сна голосом спросил он.       – Нет… Извините, что разбудила… Я… Анатоль Сергеевич, вы можете сказать, где сейчас луна?..       Мобильник пиликнул, предупреждая о низком заряде батареи.       – Просто тучи разошлись, – торопливо и сбивчиво объяснила Малика, – я по ней бы определила направление…       Она услышала в мобильнике какое-то шуршание, возмущённый мяв кота и падение чего-то нетяжёлого.       – Я её вижу, – спустя несколько секунд ответил Анатоль, – примерно на юге со смещением к западу…       Звук, раздавшийся в мобильнике, показался ей звуком отодвигаемой двери шкафа.       – Подожди, сейчас стрелка компаса остановится, скажу точнее… Юг и… Двести семьдесят… В общем, тридцать градусов к западу. То есть луна примерно на юго-юго-западе. Сориентироваться по сторонам света сможешь?       – Конечно, – обиделась Малика.       – Тогда выключай мобильник. И когда выберешься – звони. Даже если это будет ночь.       – Хорошо, – пообещала она, отбивая звонок и снова отключая мобильник.       Если луну считать на юге, а выходить лучше… на восток, значит, луна должна быть… Малика прикрыла глаза, мысленно сориентировалась… Справа.       На разъезженную мокрую грунтовку, тянущуюся вдоль опушки, она выбралась через сорок минут. Луна к этому времени спустилась ниже за лес, туман почти рассеялся, по небу быстро плыли полупрозрачные тучи. Мокрые поля и перелески заливал призрачный свет луны…       До дома она добралась через два часа. Не включая свет, разделась в маленьких сенцах, вымыла под рукомойником руки, в спальне проверила, как спит Вероника, включила мобильник, поставила его на подзарядку и залезла в свою кровать.       Позвонить? Или не стоит? Анатоль же спит, наверно, – половина четвёртого ночи, как-никак.       Но ведь обещала… И услышать его голос хотелось до сладкого томления в животе и едва ли не до слёз…       Малика выбрала средний вариант между данным обещанием, собственным хотением и нежеланием мешать Анатолю спать: звонить не стала, но послала СМС-ку, что добралась до дома. Он ответил почти незамедлительно:       «Теперь я могу спать спокойно».       Малика улыбнулась, отложила мобильник и легла, закутавшись в одеяло. А на сердце было тепло и легко. И вроде бы всё то же самое: тот же самый туман, снова начавший сгущаться к утру, та же самая сырость, тот же самый дом и та же самая кровать. Но теперь туманы не казались тоскливыми, а завернуться на мягкой кровати в одеяло, закрыть глаза, слушать тишину – и было уютно-уютно…