Физика

      В маленькой прихожей стояли какие-то доски, прислонённые к стене, и Малика, войдя в квартиру, в темноте споткнулась о них и обрушила на пол. Анатоль включил свет, сбросил мокрые сланцы, ногой отодвинул доски в сторону и прошёл в комнату. Малика сняла с себя куртку Анатоля и повесила её на дверцу встроенного шкафа сохнуть.       Анатоль вернулся в прихожую и сунул ей в руки чёрные штаны и футболку.       – Иди переодевайся, – сказал он. – Свою одежду кинешь на батарею.       Сам он был ещё в мокрых футболке и шортах, а кожа на его правой руке от середины плеча до середины предплечья была словно… словно грядка, по которой прошлись граблями: неровная и немного бугристая.       Такого раньше не было…       – Что у вас с рукой? – тихо спросила она.       Он глянул на свою правую руку.       – Из Йемена, – неохотно признался он. – Память.       Малика с холодком на сердце вспомнила, как он рассказывал, что попал в Сане под бомбёжку.       – Это в вас… снаряд попал?       А ведь если вспомнить – он в этом году ни разу не надел рубашки с короткими рукавами. Даже в дикую майскую жару приходил с длинными рукавами.       Он усмехнулся:       – Если бы это был снаряд, меня бы сейчас здесь не было… Не знаю я, чем в меня прилетело, – едва заметно скривился он. – Там летало всё, и было не до того, чтобы рассматривать. Мог быть и осколок снаряда, а скорее всего, обломок какой-нибудь арматуры, или машины, или кусок стены, или ещё чего-нибудь… Иди переодевайся, – напомнил он, подталкивая её к ванной, явно не желая продолжать тему.       Трусы и лифчик тоже оказались мокрыми. Малика сняла их, отжала, насколько возможно, и мокрыми надела назад. Штаны и футболка, которые выдал ей Анатоль, были чёрными и плотными, так что, возможно, под ними не будет видно, что бельё мокрое.       Под ними не будет видно, даже если она вообще снимет бельё! Но раздеваться… догола… в доме Анатоля… И потом ходить… с ЕГО одеждой на голое тело…       Малика почувствовала, что краснеет. И вспомнила, что в мусульманских странах женщины носят абайю именно чёрного цвета. Потому что именно чёрный цвет – такой, что мужчина не может рассмотреть или угадать, что надето или не надето под ним.       Анатоль специально принёс одежду чёрного цвета, или просто так получилось?       Когда она, повесив сушиться на батарее свой сарафан, пришла на кухню, Анатоль уже вскипятил чайник и разливал по кружкам заварку. Клеёнка по сравнению с прошлым разом стала ещё более порезанной, и пропалин на ней появилось больше, в пластиковый стаканчик из-под йогурта были насыпаны шурупы, в кружке с отбитой ручкой, служившей карандашницей, торчала крестовая отвёртка, к стене около холодильника была прислонена пластина ДВП.       У него ведь квартира такая же, как и у неё… Ну, то есть, не по планировке: у неё двухкомнатная, а у него однокомнатная, и обстановка и мебель другая. Но у него тоже всё… просто и обыкновенно. Простые обои, простая мебель. Простой, не убранный до конца рабочий беспорядок. Не срач, а просто видно, что Анатоль работал и не успел убрать.       И ему, наверно, никто не говорит, что это свинарник…       Малика молча села на своё привычное место у окна и так же молча взяла кружку с надписью «Вiцебск». Чай пах какими-то травами, на улице по подоконнику стучал дождь.       А у неё дома хозяйничают родители, и ей потом убирать за ними. А Алеся у себя дома…       Вспомнилась сцена в Алесиной квартире. Стало горько и противно.       – Скажите, – неожиданно для самой себя спросила она Анатоля, не глядя на него, – а ваши родители пьют?       Он сел за другой конец стола и покачал головой:       – По праздникам – конечно, в другое время батька может накатить, но редко и немного, матушка вообще спиртного в рот не берёт… Давай я угадаю – ты хотела напроситься в гости к Алесе, и она была пьяной?       Если бы только это…       – Она была с парнем, – Малика всё с той же опустошённостью смотрела на прозрачно-коричневый чай у себя в кружке. – Ну и пьяная, да… Знаете, – с горечью скривилась она, – когда… Когда её отец ещё не умер, она пила и говорила, что с ним не пить невозможно, что она свихнётся, если не будет пить. И что она обязательно бросит, когда он умрёт. А вот он умер, в доме стало спокойно, никто не… не кричит, никто не отбирает деньги – а она ещё сильнее начала пить… И говорит, что это она немного выпивает. А на самом деле много.       – Алкоголики не чувствуют, что пьют много, – невесело объяснил Анатоль, держа в ладонях свою чашку. – Состояние опьянения – оно приятное, особенно если не перебрать. Но если пить постоянно, организм привыкает, и приходится выпивать всё больше и больше, потому что меньшие дозы уже не вызывают прежнего эффекта. И человек не замечает, что с каждым разом выпивает всё больше и больше.       Он помолчал, глядя на чай в своей кружке.       – А потом начинают теряться тормоза, – закончил он. – Человек перестаёт чувствовать, когда выпил уже достаточно и нужно остановиться. А потом уже не может жить без спиртного.       – То есть она, – горько спросила Малика, подняв голову и посмотрев на него, – сейчас сопьётся, как её отец?       Анатоль отвёл глаза:       – Может быть, она ещё не все мозги пропила и сможет остановиться. Может, закодируется. А может, – он снова повернул голову и посмотрел на Малику, – и сопьётся.       Она опустила голову, посмотрела на два маленьких пузырька на поверхности чая.       Почему-то остро почувствовалось, что Анатоль больше верит именно в третий вариант.       – Михась… Вот, тот, который в Ракитно… Он тоже пьёт. В шестом классе уже выпивал. Но немного. У него мать и отец тоже пили, но они не были алкоголиками. А потом… Вот, когда я закончила девятый класс, у него мать умерла. У неё рак был. И после этого Михась и его отец как сорвались. Отец его уже совсем спился, а Михась… Он понимает, что спивается, пытается завязывать, но не может долго держаться… Вот когда я приехала в Ракитно на весенние каникулы, он уже неделю не пил. И когда я там была – он не пил. А когда я уехала, он нас с Вероникой отвёз в Лунинец, и мне потом дед сказал, что он вернулся уже в стельку… Анатоль Сергеевич, – она подняла голову, чувствуя, как в горле встаёт ком какой-то горькой безнадёжности, – а это действительно наследственно? Ну… Что родители пили – и дети тоже пьют? И тогда… – она сглотнула и опустила голову. – Эмилия… У неё мать… ну…       – Работает на панели, – подсказал Анатоль.       – Да… И Эмилия… такая же… Это наследственное? И значит я тоже буду как мои родители? – с отчаянием вырвалось у неё.       – Это не наследственно, – успокоил её Анатоль, глядя на её мокрую темноволосую макушку. – Это воспитание. И Алесю, и Михася приучили к бутылке, когда они ещё… были в том возрасте, когда ещё не сформировалось понимание, что правильно, а что неправильно. Сейчас оно уже сформировалось, но уже привык организм. Эмилия тоже переняла ту манеру поведения, которую видела от матери. А своего ума подумать, хорошо это или плохо, у неё нет. А станешь ли ты такой, как твои родители, или нет – это зависит только от тебя.       Он помолчал. Малика смотрела в чай и сдерживала желание разреветься всё от той же обречённой горечи и несправедливости мира.       – Могу рассказать вот что, – после паузы заговорил Анатоль. – Моя матушка из Саудовской Аравии. Её отец богатый бизнесмен, у него четыре жены, и бабка моя – третья по счёту. Общее количество братьев и сестёр у моей матушки – что-то около двадцати. Все жёны малограмотные, у братьев образование более или менее, а из сестёр мало кто закончил даже школу. Почти все братья пошли в бизнес, всех сестёр поотдавали замуж за бизнесменов. Если бы всё это было наследственно, то моя матушка тоже должна была в лучшем случае закончить только школу и лет в пятнадцать выйти замуж за бизнесмена какой-нибудь третьей-четвёртой женой. А она закончила наш иняз и вышла замуж за военного инженера. Первой женой и единственной. И ни я, ни мои брат и сестра тоже не пошли в бизнес.       Малика сглотнула.       – Так что, – помолчав, подытожил он, наблюдая, как с её мокрых волос капает на стол вода, – всё зависит от тебя. Какой ты захочешь быть, такой и будешь.       И где-то стало легче.       Дальше они сидели и пили чай молча. За окном стучал по подоконнику дождь. Пришёл кот, потёрся о ноги Анатоля, вспрыгнул на стол, улёгся перед Анатолем и включил урчальник. Анатоль усмехнулся и погладил его по чёрной шёрстке – погладил как-то ласково и нежно.       Малика опустила глаза в чай.       Если бы он её так погладил, как гладит сейчас кота – ласково, немного игриво. Хотя бы по голове, как ребёнка…       Звонок по домофону заставил их обоих вздрогнуть и переглянуться. Малика похолодела, Анатоль глянул на часы на правой руке.       – Это Руслан, – сообщил он, вставая, – совсем забыл, он говорил, что зайдёт после репетитора.       Они посмотрели друг на друга, спешно соображая, что делать. Малика подумала, что она успеет выскочить из квартиры и забежать на второй этаж, чтобы Руслан её не увидел. Анатоль прикинул, не сделать ли вид, что Малика зашла к нему тоже по вопросам о физике. Но решил, что не стоит: пусть она и почти закончила школу, но… лучше не надо раньше времени.       – Иди в комнату, – чуть подтолкнул он её в спину под настойчивое пиликанье домофона.       – Я могу успеть выскочить, – сглотнула, нервничая, Малика, – на второй этаж.       – А потом мне опять разыскивать тебя по всей Малиновке, – поморщился Анатоль. – Руслан не на две минуты, а не меньше, чем на час. Давай лучше я с ним буду думать о физике, а не о том, куда ты опять влезла.       Он снял трубку разрывающегося домофона:       – Руслан?.. Заходи.       Малика торопливо шмыгнула в комнату и закрыла дверь.       Из комнаты было слышно, что Руслан заметно на взводе и нервничает – для обычно спокойного как удав Руслана это было странно. Хотя за четвёртую четверть все успели понять, что нервничать он очень даже умеет. Особенно перед ЦТ, и малейший пробел в знаниях способен выбить его из колеи.       Из негромкого сбивчивого объяснения Руслана она сумела разобрать только «конденсаторы», и Анатоль и Руслан прошли в кухню. Малика пожалела, что её там нет – про физику она бы тоже послушала. Появилась даже мысль выпрыгнуть в окно – с первого этажа она не разобьётся – и заявиться к нему через дверь. Но прикинула, что она одета в штаны и майку, которые явно ей не по размеру, что у неё с собой ничего нет: ни тетради, ни ручки, ни сумочки – и решила, что не стоит.       Она включила настенную лампу над кроватью, выключила верхний свет и тихонько отодвинула дверь шкафа, надеясь, что там будут книги. Там действительно стояли книги, причём как по заказу – серии STALKER. Малика прошлась пальцем по корешкам, читая названия, выбрала одну, которую ещё не читала, и устроилась под лампой на кровати.       За окном стучал по подоконнику дождь, временами завывал ветер, а здесь было тепло, неярко горела лампа, на кухне о чём-то негромко разговаривали Анатоль и Руслан – больше Анатоль. И было уютно, почти невероятно уютно – так не бывало даже дома.       Может быть, потому что сюда точно не заявятся родители? А домой они могут заявиться в любой момент…       Минут, может быть, через сорок, когда Малика уже чувствовала, что её начинает клонить в сон, пришёл кот. Вспрыгнул на кровать, прошёлся по её ногам, затем снова спрыгнул на пол, взобрался на стол с компьютером, попутно свалив на пол какие-то распечатки, отодвинул штору, перелез на подоконник и требовательно мяукнул.       Малика слезла с кровати и подошла к нему. Кот скрёбся когтями по стеклу.       – Тебя на улицу выпустить? – тихонько спросила Малика.       Кот мяукнул.       Она, стараясь не создавать шума, открыла форточку. Кот, однако, не выпрыгнул, а продолжил скрестись в нижнюю створку. Малика открыла и её. Влажный тёплый ветер с брызгами дождя ворвался в комнату, взметнув штору.       – Пойдёшь гулять? – спросила Малика кота, который сидел рядом с открытой форточкой, обвив хвост вокруг лап, и не проявлял желания соваться под дождь.       И в это время с кухни раздался возглас Руслана:       – Анатоль Сергеич, у вас же есть этот задачник!       И грохот отодвигаемого стула.       – Стой! – это уже был голос Анатоля. – Я сам принесу!       Быстрые тяжелые шаги в коридорчике, направлявшиеся к комнате, принадлежали не Анатолю – он ходил легче. Малика и кот переглянулись, и Малика резво – откуда только взялась прыть – вскочила на подоконник и, едва только дверь комнаты начала распахиваться, сиганула вниз в мокрую темноту.       Приземлилась она довольно жёстко в какие-то ветки, но вскрикнуть побоялась. Тихо выпуталась из куста и прижалась к стене дома. И в это время точно ей на голову приземлился кот и тут же махнул куда-то в темноту.       – Вот она! – послышался из окна взволнованный голос Руслана, и Малика порядком струхнула: неужели он её увидел? – Двадцать пятая задача!       Тьфу на тебя! – Малика перевела дух.       – Иди на кухню, – произнёс Анатоль, – я окно закрою.       Видимо, Руслан ушёл. Малика услышала сверху шуршание, подняла голову и встретилась взглядом с Анатолем. Он перегнулся через подоконник и протянул ей руку. Малика вцепилась в неё и, упираясь ногами в стену, вскарабкалась наверх. Анатоль перехватил её за подмышки, прижав к себе – по её щеке царапнула его бородка – втянул в окно и поставил на пол.       – Можно было, – очень тихо на ухо просветил он её, – и без такого экстрима. А просто набросить на себя покрывало.       – Я не подумала, – тихо хихикнув, призналась Малика.       Анатоль отпустил её, захлопнул нижнюю створку окна и ушёл, закрыв за собой дверь комнаты.       А Малика только сейчас осознала, что Анатоль её только что обнял. Ну, да, втащить в окно удобнее именно так, но… но всё равно…       И ведь отпустил не сразу… Быстро, но не сразу…       Она прошла к кровати, села на неё, взяла книгу, но поняла, что читать не может – все мысли крутились вокруг объятия Анатоля. Как он держал её за руку, как перехватил за подмышки, как прижал к себе. Как царапнул по её щеке бородкой…       И как не сразу отпустил…       Она отложила книгу в сторонку, выключила лампу и завернулась в покрывало.       За окном шелестел дождь, из кухни доносились приглушённые голоса Анатоля и Руслана.       А на щеке, казалось, остались невидимые царапинки его бородки. И витал едва уловимый запах не то опилок, не то какого-то клея…       Проснулась она от того, что кто-то аккуратно пытался стащить с неё покрывало. Она машинально вцепилась в него и открыла глаза.       В комнате было темно, но горел свет в прихожей, и через открытую дверь свет проникал в комнату. Рядом стоял Анатоль – именно он осторожно пытался забрать покрывало.       – Малика, – чуть улыбнувшись, негромко произнёс он, увидев, что она проснулась. – Ложись нормально, под одеяло. И дай мне покрывало.       Она села, проморгалась и машинально посмотрела на часы. Было двенадцать ночи.       – Родители уже должны уехать, – хрипловатым со сна голосом сказала она. – Я домой пойду…       Лёгкая улыбка – именно улыбка, а не привычная усмешка – незаметно сползла с лица Анатоля. Он посмотрел на неё как-то болезненно.       – Кажется, – заметил он, – сейчас мой черёд спрашивать, за что ты меня так не любишь, что хочешь сбежать при первой же возможности?       Она посмотрела на него, живо вспомнив ночь в лесу и вырвавшийся у неё такой же вопрос. Но тогда она не могла видеть лица Анатоля. А он сейчас видит её лицо…       – Потому что, – ответила она первое, что пришло на язык, и чувствуя, что у неё темнеет в глазах от собственного ответа, – если я буду вас любить, вы будете от меня шарахаться.       Брови Анатоля – чёрные и плавные – поползли вверх. Он оторопело посмотрел на неё.       – Почему ты так решила? – уточнил он, когда к нему вернулся дар речи.       – Потому что вы от Эмилии шарахаетесь, – тихо объяснила она, затравленно глядя на него, – и от Ксюни. Если я… ну… Если я тоже буду любить вас, вы от меня тоже шарахаться будете…       Анатоль не сразу нашёл что ответить. Потом он вздохнул, присел рядом на край дивана и спросил:       – Малика, сколько тебе лет?       – Семнадцать, – она почувствовала, как в горле набухает ком слёз.       Сейчас Анатоль скажет, что ему… Сколько? Где-то между двадцатью пятью и тридцатью… И что она маленькая для него, и что ему с ней не интересно. И что, как когда-то говорил дядя Саша, влюбляются в учителей только от безысходности, потому что других подходящих парней нет…       – Отношения с несовершеннолетними, – объяснил Анатоль, – запрещены законом. Отношения с ученицами, даже если они совершеннолетние, запрещены уставом школы… Помнишь, когда мы с тобой через забор бегали?       Малика кивнула, не спуская с него глаз. Совершенно невероятно было так сидеть в полутьме, совсем рядом, видеть его наполовину освещённое, наполовину скрытое в тени лицо, видеть короткую щетину там, где лицо было обычно гладко выбрито. И слышать, как глухо колотится собственное сердце…       – Нас тогда видела Наталья Алексеевна. К счастью, тебя она не узнала. Но на следующий день она меня предупредила, что если, не дай Аллах, выплывет, что кто-то из учениц… мне больше, чем ученица, меня могут уволить. Поэтому в школе все намёки на отношения и все слухи я пресекал.       Вспомнилось… Когда это было?.. Во второй четверти, когда Маша сказала Эмилии, что Анатоль Сергеевич влюблён в Малику. И Анатоль это слышал… И после этого на уроке наехал на Малику…       – Скажите, – с трудом сглотнула она, – помните, во второй четверти… Эмилия… То есть Маша…       Он кивнул:       – Помню.       – Кого вы тогда… ну…       – Спасал? – понял он и, дождавшись её кивка, вздохнул и признался: – Обоих. Тебя – от Эмилии, себя – от ненужных слухов. И на последнем уроке третьей четверти – тоже.       Малика сглотнула внезапно пересохшим горлом.       Так это он поэтому в школе всегда отстранённый и неприступный?..       – Поэтому, Малика, – он прямо посмотрел на неё, – от того, что ты будешь меня любить, я шарахаться не буду. А вот если будешь показывать это прилюдно – буду. До того времени, пока тебе не исполнится восемнадцать.       Малика не ответила. Просто чувствовала, что в горле стоит ком, и что если она попробует что-нибудь ответить, не сможет говорить нормальным голосом.       – Дай покрывало, Малика, – попросил Анатоль, вспомнив, зачем пришёл.       Она поспешно и неловко выпуталась из покрывала. Анатоль забрал его, чуть помедлив, встал и пошёл из комнаты.       – Анатоль Сергеевич, – тихо позвала Малика, когда он уже был около двери, – а сколько вам лет?       Он повернул к ней голову:       – Двадцать семь.       И ушёл, аккуратно закрыв за собой дверь и выключив свет в прихожей.       Малика некоторое время ещё сидела в темноте, слушая, как барабанит по подоконнику дождь и как шуршит на кухне Анатоль. Очень скоро погас свет и на кухне – было видно, как исчезла светлая щёлка под дверью. Малика стянула штаны, на ощупь сложила их, положила на пол рядом с кроватью и залезла под одеяло.       Бельё было относительно свежим – меняли его не так давно, но чувствовалось, что Анатоль на нём уже спал. И на подушке и одеяле остался его запах – не то мужского шампуня, не то всё тех же опилок, не то чего-то ещё.       Малика вытянулась на кровати, завернулась в одеяло и обхватила руками подушку.       В голове не было никаких мыслей. Только осознание, что она спит на его кровати – уже не первый раз, что это уже привычно. И что здесь ей уютнее и спокойнее, чем дома. И даже что здесь она чувствует себя больше дома, чем когда она у себя дома.       Малика не любила компаний, ей было удобно и комфортно одной. Даже Рита и Кира, казалось бы, близкие подруги, и с ними интересно общаться – но всё равно: пообщалась – и хотелось уйти к себе домой, чтобы остаться в одиночестве. А от Анатоля уходить не хотелось. Не хотелось уходить от такого Анатоля – расслабленного, домашнего, не отрешённого от всего мира невидимой стеной. После него одиночество, обычно приятное и комфортное, становилось одиноким и пустым.       А Анатоль? Чувствует ли что-нибудь Анатоль? Вроде бы из его слов и можно подумать, что он тоже… тоже чувствует к ней что-то. И когда из окна доставал, не сразу отпустил… Или это она вообразила?       Но он всё равно держится на дистанции. Не такой далёкой, как было, когда он первый раз привёл её к себе домой – тогда он чуть ли не по стенам её обходил. Но всё равно. Не прикоснётся лишний раз, не задержится подольше. Поговорил, забрал покрывало – и спокойно ушёл.       Что-нибудь изменится, когда ей исполнится восемнадцать?       Малика тихонько шмыгнула носом, посильнее обхватывая руками подушку и вдыхая слабый запах мужского шампуня и опилок. За окном барабанил по подоконнику дождь. На душе было и уютно, и опустошённо…