Физика

      Полоцк встретил их немного спавшей вечерней жарой, лёгким ветерком, запахами сосновой иглицы, кошеной травы, разогретого железа и немного угля. Людей на платформе было достаточно много, но стоило Малике попытаться бочком, бочком и словно бы нечаянно отойти от ребят, Катя помахала ей рукой:       – Малика, не потеряйся.       Пришлось «спохватиться» и вернуться к ним.       – Убейте меня, – простонал Руслан, которому было плохо после всего выпитого.       Катя сняла с себя свой рюкзачок и нежно повесила его на плечи Руслана.       – Поднеси, – она заботливо поправила на нём лямку, – и ты поймёшь, как тебе было хорошо раньше.       Все остальные заржали и принялись энергично вешать на Руслана рюкзаки и сумки. Руслан пытался возмущаться, но Пётр Валентинович похлопал его по плечу:       – Как сделать человеку хорошо? – спросил он и тут же сам ответил на свой вопрос: – Сделать ему плохо, а потом вернуть в исходное состояние. Так что неси, Руслан. Зато придём к Анатолю Сергеичу, он, если будешь хорошо себя вести, нальёт тебе.       – Компота, – подтвердила Малика, чувствуя, что больше всего хочет сейчас именно компота; по всему телу расползался неприятный сушняк, и вернулась головная боль. И эти сушняк и головная боль даже отодвигали на задний план лёгкую нервную трясучку от предстоящей встречи с Анатолем.       Они обминули небольшое желто-полосатое здание вокзала, и Пётр Валентинович повёл их мимо скверика вдоль широкой и ухоженной улицы. С одной её стороны за забором тянулись железнодорожные пути, стояло здание автовокзала, с другой шли обыкновенные пятиэтажки.       – А где все красивости? – разочарованно протянула Катя. – И соборы? И памятники?       Они подошли к пешеходному переходу на перекрёстке, за которым возвышалось унылое многоэтажное здание, вокруг которого были налеплены киоски.       – А ты хотела, – съехидничал Пётр Валентинович, – чтобы ты вышла из поезда – и тебе сразу все соборы и памятники?       – Ага, – кивнула Катя.       – Я могу, конечно, провести вас сейчас по всем достопримечательностям…       – Нам надо сорокаградусные достопримечательности, – страдальческим тоном уточнил Ваня. – Лечиться.       – Десятый час, Ваня, – снова не без ехидства напомнил Пётр Валентинович. – Все сорокаградусные достопримечательности уже закрылись.       Руслан застонал.       – А сока тоже нигде не купить? – они уже перешли дорогу, и Малика завертела головой вокруг в надежде, что хоть какой-нибудь киоск открыт. Почему она не догадалась в поезде пойти в туалет и попить там воды из-под крана!       – Ты можешь, конечно, сходить поискать…       – Я схожу, – обрадовалась Малика и добавила, молясь про себя, чтобы никто не вызвался пойти с ней: – А вы идите, я вас догоню.       – Адрес знаешь? – не без удивления уточнил Пётр Валентинович.       – Знаю, – уверенно кивнула она, старательно думая о минском адресе Анатоля и игнорируя подозрительные взгляды одноклассников, развернулась и поспешила в сторону киосков.       Там она, прикрывшись сначала одним киоском, затем другим, зашла за угол унылого здания, где её уже не могли видеть одноклассники, а затем во весь опор припустила в ближайший двор, порядком заросший и неухоженный. Промчалась вдоль дома, выскочила к какой-то неширокой улице и только здесь перевела дух.       Улица была обыкновенной улицей. С одной её стороны тянулись вполне аккуратные двухэтажные дома, с другой – длинный синий забор, за которым, похоже, располагался рынок. И ничего в этой улице не было исторического – таких улиц и в Минске полно. Малика прошла по ней пару кварталов, уткнулась в какой-то длинный сквер и свернула в него, сама не зная зачем. И запоздало спохватилась, что её рюкзачок, где были и телефон, и деньги, остался у Руслана.       Остаться одной в чужом городе без денег и телефона…       Только почему-то не было ни одиноко, ни страшно. Полоцк вопреки ожиданиям оказался обыкновенным провинциальным городком. Аккуратным, ухоженным, приятным – но обыкновенным. Таких по всей Беларуси полно. Но было в нём что-то, что Малика затруднялась сформулировать даже самой себе. Что-то тёплое, что-то уютное. Что-то родное. И от этого родного чувства не было ощущения потерянности. Словно бы она была дома и просто пошла погулять.       Было ещё светло, но солнце уже зашло, небо над головой из голубого постепенно становилось синим.       Малика неторопливо – торопиться было некуда – прошлась по скверу, обнаружила знак, что Полоцк – это, оказывается, пуп Земли… То есть центр Европы. А затем к своей несказанной радости набрела на фонтан.       Он был устроен необычно, без бортиков. Вода била из отверстий прямо в брусчатке и уходила в отверстия тоже прямо в брусчатке. Малика огляделась. Людей вокруг было достаточно много. Она поколебалась, но всё же отбросила стеснение, помыла в струе фонтана руки и лицо и тайком попила из него.       Сушняк отступил как-то вместе с головной болью, жизнь сразу показалась веселее.       Дальше по скверу она наткнулась на памятник букве Ў. Сделан он был, по мнению Малики, без фантазии: просто на чём-то, похожем на крышку от люка, вырезали букву Ў и приставили треугольную каменную призму. Можно было и поинтереснее придумать.       Сквер закончился, открылась большая, мощёная брусчаткой площадь с высокой стелой в виде цилиндра с поставленным на него конусом, а к верхушке конуса приделали небольшой купол от церкви. По бокам от стелы стояли две древние пушки. Всё это оказалось, как прочитала Малика, памятником героям войны 1812 года. С площади она снова повернула направо и набрела на памятник Ефросинье Полоцкой. Та с просветлённым и возвышенным видом смотрела куда-то поверх головы Малики.       Малика посмотрела в ту сторону, но там были лишь деревья и та самая стела героям войны 1812 года. Что она там усмотрела возвышенного? Или просто радуется, что сидит спокойно в своём монастыре в тишине и покое и её никто не трогает?       … Может, вернуться к фонтану и попить ещё?..       Интересно, а Анатоль здесь ходил? Стоял ли и он когда-нибудь на том же месте, где сейчас стоит Малика, и смотрел на лицо Ефросиньи Полоцкой и думал, куда это она смотрит?       Анатоль…       Может быть, это не сам Полоцк кажется ей родным и уютным, а просто она знает, что это город Анатоля, и Анатоль и сейчас где-то здесь? Что он ходил по этим улицам и видел всё то же, что видит теперь она? Что он и живёт, может быть, совсем недалеко отсюда. И что можно набраться смелости, подойти к какому-нибудь прохожему и позвонить ему, и Анатоль найдёт её…       Она попыталась представить, что Анатоля здесь нет, и что они просто приехали сюда на экскурсию. Сразу нахлынуло чувство одиночества и потерянности.       Это от Анатоля тепло и уютно. Это Анатоль делает чужой Полоцк родным…       Впереди показался мост над небольшой речкой, перед которым стоял указатель «р. Полотá». Дальше дорога привела её к памятнику какого-то всадника, издалека показавшимся ангелом на коне, а оказавшимся, когда Малика прочитала подпись, Всеславом Чародеем.       И что-то как-то этот всадник совсем не походил на Всеслава Чародея. Слишком… прилизанный, слишком аккуратный, слишком цивилизованный… Как в фильме.       Синело над головой небо, пахло цветами и сосной. На душе было тепло и уютно.       Где-то впереди заверещала железнодорожная сигнализация, и вскоре Малика вышла к железнодорожному переезду. Через него проезжал грузовой, тянувший в основном хопперы-зерновозы. Малика хотела свернуть направо и пройти вдоль путей в ту сторону, куда поехал поезд, но обнаружила, что впереди мост, видимо, через ту самую Полоту. Пришлось возвращаться назад на перекрёсток и идти параллельной улицей. Малика минула какое-то строительное предприятие, хлебозавод и оказалась в знакомом привокзальном скверике.       На платформе было практически пусто. На втором пути стоял дизель-поезд с прикреплённой к нему секцией тепловоза, по пятому маневровый тащил две цистерны, одна из которых была восьмиосной. Малика понаблюдала за ним, а затем поднялась на пешеходный мост над железной дорогой и принялась бездумно смотреть вниз. Было немного прохладно после дневной жары, дул лёгкий ветерок, трепал о колени подол сарафана. Над головой висело синее-синее небо, внизу горел огнями вокзал, где-то вдалеке проезжали машины. На шестом пути под мостом стоял грузовой поезд, сформированный частью из полувагонов, частью из цистерн. Цистерны, судя по чёрным потёкам, были гружены нефтью, полувагоны – щепой.       Может быть, залезть в полувагон со щепой и уехать в нём? Закопаться в щепу, и лежать, и ехать в ночь и в никуда. Под ней будет раскачиваться и стучать на стыках и стрелках поезд, а над ней будет плыть ночное звёздное небо…       – Ты не можешь, чтобы не сбежать…       И Малика только сейчас осознала, что ждала этих слов. Или других, неважно. И даже не ждала – она знала, что услышит их.       Может, не было чувства потерянности не только потому, что это город Анатоля, а потому, что всё время она подспудно была уверена, что её найдут?       Она повернула голову. В трёх шагах от неё стоял Анатоль – в шортах до колен, жёлтой футболке и не бритый, наверно, с неделю – щёки его заросли густой чёрной щетиной. Одна прядь волос выбились из хвоста, а по шее проходила длинная тонкая царапина.       И как-то всё остальное вдруг сделалось совершенно неважным. Был Анатоль – небритый, растрёпанный, поцарапанный и домашний. И уже не имело значения, что они спьяну припёрлись к нему в другой город и что она раньше почему-то боялась посмотреть ему в глаза. Внизу стоял поезд, над головой куполом висело синее-синее небо. И не было ни неловкости, ни стыда, ни смущения. Было синее небо над головой, тепло июльского вечера и щемящее счастье на сердце.       И почему-то подумалось, что Анатоль ждал её. Всю их компанию он готов был потерпеть, а её – ждал.       – Я за соком пошла, – тихо объяснила Малика, чувствуя, что улыбается – что не может не улыбаться. – Вернулась – а ребят нет…       Не нужны были эти слова. Можно было стоять напротив друг друга, накрытыми этим синим-синим тёплым небом, и молчать…       Анатоль не ответил. Просто стоял и смотрел на неё, лёгкий вечерний ветерок трепал прядь его чёрных волос, выбившихся из хвоста. И Малика, сама не зная зачем, сделала два шага к нему.       Анатоль так же молча сделал шаг к ней и сгрёб её в объятья. В нос ударил запах свежей древесины и дыма.       – Почему ты сказала Петру Валентиновичу, что знаешь мой адрес?       Сказал он это ей в волосы, коснувшись их губами и чуть царапнув ей лоб бородкой.       – Я… забыла, что мы не в Минске.       Стоять бы так, стоять, обнимать его и чувствовать, как он обнимает её, слышать, как быстро-быстро колотится его сердце, ощущать у себя на волосах его учащённое дыхание, а на лбу – его щетину. Стоять под невероятно синим вечерним небом, вдыхать запахи деревьев, цветов и выхлопов дизеля. Стоять и шалеть от перехлёстывающих через край эмоций. Стоять – и чтобы это никогда не кончалось…       Анатоль вздохнул:       – Хорошо хоть, что тебе Подсвилье не дали принять за Полоцк. А то я не знаю, как бы мы тебя сейчас оттуда доставали.       Малика почувствовала, что краснеет. Почему-то показалось, что Анатоль прекрасно понимает причину, заставившую её попытаться удрать в Подсвилье.       Лёгкий тёплый ветерок слегка раздул подол сарафана, коснувшись им ног Анатоля.       – Пошли, – он легко, словно бы случайно провёл пальцами по её шее и отпустил руки. Малика, смущаясь смотреть на него, пошла рядом.       – А как вы нашли меня?       – Понадеялся, что спиртное тебе не окончательно ударило в голову, и ты догадаешься вернуться на вокзал.       По грузовому поезду, стоявшему на путях, от вагона к вагону прошёл стук, и состав медленно тронулся с места…