Физика

      В Ракитно словно в самом воздухе висело предчувствие, что что-то должно произойти. Хорошее или плохое, было непонятно. Хотя, возможно, Малика была несколько взвинчена новостью о разводе родителей, что ей казалось, что что-то грядёт. А может, причиной было то, что Михась – её бывший одноклассник по ракитненской школе – с самого начала июля вдруг перестал пить.       В принципе, чем-то необычным это не было – время от времени он выныривал из запоя и пытался завязать. Обычно его силы воли хватало на неделю-две, и потом он срывался. А сейчас он не пил уже почти три недели. Это было для него почти рекордом, но, в общем-то, не из ряда вон выходящим событием. Малика несколько дней приглядывалась к нему, пытаясь понять, что не так, а потом до неё дошло, что он словно не от мира сего. Нет, на людей реагировал нормально, вёл себя адекватно, но был… Слишком спокойным, что ли? Точнее, неправильно спокойным. Не нервничал, когда видел спиртное, не было приступов агрессии или слезливости. Привёл в порядок их с отцом дом – насколько было возможно привести в порядок полуразваленную халупу, почистил от мусора двор. Сам помылся и приоделся в поношенные, но не засаленные рубашку и старые отцовские брюки, ему великоватые.       Такого раньше не было.       – Ты закодировался? – рискнула спросить у него Малика, принеся ему как-то вечером литровую банку свеженадоенного молока.       – Нет, – покачал головой Михась, принимая банку и глядя вроде бы и на Малику, но в то же время и как-то сквозь неё.       – Ты… неправильный какой-то.       Он невесело усмехнулся. Поставил банку на обшарпанный стол с облупившейся коричневой краской, помолчал и признался:       – Мамка стала сниться. Каждую ночь приходит и зовёт к себе.       Малика расширившимися глазами посмотрела на него. Она знала, что означает сон, когда снятся покойники и зовут к себе.       – Ты… Это ещё не обязательно случится… Это можно предотвратить…       Михась посмотрел на неё – с горечью и обречённостью.       – Нельзя, Майка. Уже нельзя. Раньше надо было…       Он отвернулся и посмотрел на замызганную фотографию матери, прибитую гвоздиком к стене, заклеенной порванными обоями неопределённого цвета.       – Мамка давно мне снилась, – помолчав, продолжил он. – Год уже, наверно. Но сначала редко, и не звала к себе, а спрашивала, хочу ли я пойти с ней. Я отказывался, и она не настаивала. А теперь уже говорит, что всё, время пришло.       Они вышли из дома на двор, многолетнюю запущенность которого лишь немного смогла облагородить недавняя уборка. Солнце клонилось к закату, постепенно спадала дневная жара.       – Год назад ещё можно было что-то изменить. Сейчас уже всё.       – Спроси у… у неё, от чего ты… ты…       Язык не поворачивался сказать слово «умрёшь».       Михась покачал головой:       – Я не хочу этого знать, Майка.       – Ты сможешь это изменить, – попыталась убедить она его. – Ты будешь знать, где… чего беречься…       Он горько усмехнулся и отвёл глаза.       – Пойдём, Майка, провожу тебя.       Клонилось к закату солнце, уже ставшее из белого жёлто-оранжевым, от домов, заборов и деревьев пролегли длинные тени, лёгкий тёплый ветерок шелестел листьями деревьев.       Они молча дошли до калитки Маликиного дома. Малика поколебалась, но всё же пригласила Михася зайти и поужинать с ними. Он покачал головой.       – Знаешь, – произнёс вдруг он, глядя в сторону вроде и в ствол яблони, а вроде и в никуда, – хуже всего – это понимать, что жизнь прошла бессмысленно и бестолково. Девятнадцать лет – и псу под хвост. Ведь много мог сделать, мог учиться, мог работать… Мог построить дом, жениться… А только пил и спивался…       Лицо недавно выбрито, светлые волосы красивого пшеничного оттенка подрезаны коротко и неровно – только видны неестественная худоба, заострившиеся черты и потухший взгляд. Даже не потухший, а какой-то… потусторонний, что ли…       Стало страшно.       – Пойду я, – Михась проводил проехавшую мимо серую Ауди всё тем же невидящим взглядом. Посмотрел на Малику, скривил в горькой усмешке губы и сказал:       – Живи, Майка…       Малика долго смотрела ему вслед, а когда пришла домой, поняла, что не может ни за что взяться. Хотелось кому-то рассказать, с кем-то поделиться, но Малика даже самой себе не могла сформулировать, что можно рассказать. Чувство, оставшееся после сегодняшнего общения с Михасём, было… было слишком… всеобъемлющим, и профанировать его… Как любовь – это тайна, которую нельзя передать словами, так и… это тоже было какой-то тайной, которую можно чувствовать, но попытаться переложить на слова – и получается не то…       Словно коснуться чего-то великого, для чего не придумали слов…       ЦТ по физике прошло… Просто прошло. Не было ни таких переживаний, как на русском, ни таких нервов, как на математике. То ли Малика банально устала бояться, то ли проблемы родителей и странности Михася несколько перебили эмоции, связанные с ЦТ, то ли просто сказалось, что это физика – любимый предмет, с которым было спокойно. За задачами по физике она пряталась от мира. И сейчас ЦТ по физике было в какой-то извращённой мере возможностью спрятаться от мира.       В Минск Малика приехала вечером перед ЦТ. В квартире к её удивлению не было бардака, что означало, что родители сюда не совались. Это было странно, потому что обычно раз в месяц они приезжают, а сейчас… Последний раз они наведывались в начале мая, а уже начало июля.       Или они просто знают, что летом Малика здесь не живёт? Или заняты делёжкой имущества и им не до дочерей?       Только всё равно грызёт подспудное ощущение, что что-то происходит. Что пока она сдаёт ЦТ, напивается с бывшими одноклассниками, пасёт коров и помогает деду Петро чинить вагоны, что-то меняется, и неизвестно, в плохую или хорошую сторону. Тревожили невнятные подозрения бабы Томы и деда Петро о крупных неприятностях в бизнесе родителей, и более уверенные подозрения дядек и тёток о финансовых проблемах, а то и проблемах с законом. И развод родителей: будут они разводиться, не будут, и как это аукнется на них с Вероникой?..       Тревожило и то, что в июле родители перевели на её карточку меньше денег, чем обычно. И вроде бы ненамного: пятьдесят тысяч – не такие уж и огромные деньги, тем более летом и квартплата меньше, и за садик Веронике платить не надо. Но сам факт… А если они совсем перестанут переводить деньги? Что делать? Неужели придётся расстаться с мечтой учиться и идти работать, чтобы содержать себя и Веронику? И всю оставшуюся жизнь быть не инженером, а… кем? Дворником? Или кухонной рабочей, как Алеся?       И потом медленно спиваться от безысходности жизни, как Алеся?..       Анатолю она позвонила за два дня до ЦТ. Нашла вопрос по электромагнитной индукции, который она понимала не очень хорошо, внушила себе, что понимает его… ещё более не очень хорошо, несколько часов набиралась смелости, но всё же набралась и позвонила.       Хотя и чувствовала, что можно не искать предлога. Что можно позвонить просто так…       Они проговорили сорок минут, и Малика даже не заметила, как эти сорок минут пролетели. Сначала разобрали электромагнитную индукцию, а потом разговор плавно перетёк… на всё. На Саудовскую Аравию. На Руслана, который после Полоцка напивается каждый вечер и начинает жаловаться на жизнь всем подряд, да так, что взвыл даже Ваня. На то, что Ирина Васильевна, их историца, хочет стать завучем, и одна мысль о том, что она может им стать, портит Анатолю настроение. На Михася, который не закодировался, не пьёт и ходит не от мира сего. На танк Т-72Б, которым Анатолю даже немного дали поуправлять. На лису, больную бешенством, которую застрелили недалеко от Ракитно. На то, что не поступить с первого раза – это не трагедия: вон, Пётр Валентинович поступил только со второго, а некоторые однокурсники Анатоля – и вовсе с третьего…       Когда они всё же закончили разговор, и Малика отняла от уха мобильник, тот оказался горячим. А на душе стало спокойнее и как-то светлее. Грядущее ЦТ и проблемы родителей никуда не делись, но почему-то в душе поселилось ощущение, что она теперь не одна. Что если у неё возникнут серьёзные проблемы, Анатоль не отмахнётся и не бросит её один на один против всего мира.       Удивительное и непривычное ощущение надёжного тыла у себя за спиной. И вроде бы были у неё и дада, и Ольга Александровна, и дяди с тётями, которые тоже всегда помогали ей и никогда не отказывали в помощи. Но такого ощущения тыла и безопасности – не было…       После ЦТ по физике Малика, Илья, Ваня и Руслан собрались вчетвером на детской площадке в Ванином дворе, чтобы напиться. Кати Бурлак с ними не было – несколько дней назад она сдала английский и укатила в Турцию. Руслан выглядел осунувшимся и совсем невесёлым, глушил водку угрюмо и молча. Ваня и Илья надирались с удовольствием и энтузиазмом и пытались вспомнить какой-то вопрос, в ответе к которому они сомневались. Малика, пока ещё трезвая, без особого рвения потягивала невкусное кислое вино, прислушивалась к их разговору и безуспешно пыталась вспомнить такой вопрос. Однако то ли выпитое вино всё же дало в голову, то ли само напряжение от ЦТ сказывалось, но перед глазами стояли только бесконечные квадратики с бланков и то, что страшнее было запутаться и случайно поставить галочку не в том квадратике, а не неправильно решить задачу или ответить на вопрос. И вся физика терялась где-то за этими квадратиками.       И вот когда она уже почти собралась поделиться этим с приятелями, она увидела, как из одного из подъездов вышла её бывшая одноклассница Валери.       С Валери Малика никогда не дружила, хотя и не враждовала. Просто у них не было ни общих интересов, ни общих вкусов – ничего общего. Но сейчас Малике вдруг вспомнилось, что Валери – тоже модель: она как-то это говорила и даже показывала какой-то журнал, где снялась для обложки. И пришла в голову мысль – не в агентстве ли, которое принадлежит её отцу?       Будь Малика трезвой, она бы сообразила, что модельное агентство в Минске не одно, а даже если бы и было одно, то ожидать от Валери какой-то информации было в высшей степени наивно. Валери разбиралась в косметике и украшениях, танцевала, пела – даже выступала на республиканских и международных уровнях – но во всём остальном была дуб дубом. Но сейчас Малика была хоть ещё не пьяной, но уже и не трезвой, логика начала понемногу отключаться, а спонтанность включаться, и поэтому Малика, оставив стакан с недопитым вином под охраной Ильи, направилась к Валери.       Однако к тому времени, как она дошла до бывшей одноклассницы, что-то искавшей в сумочке с выражением досады на кукольном накрашенном личике, из подъезда вышел мужчина средних лет в джинсах и белой футболке, неся в одной руке штатив, а в другой – большую сумку. Валери повернулась к нему:       – Папа, я забыла…       Что она забыла, Малика не расслышала. Её отец глянул на часы:       – Иди, время ещё есть.       Валери упорхнула назад в подъезд, не заметив Малику. Малика несколько растерялась, проводила её взглядом, а потом посмотрела на её отца. Тот как раз загружал в красный Мерседес, стоявший у подъезда, сумку и штатив.       – Здравствуйте, – поздоровалась она.       Будь она трезвой, она бы не осмелилась первой подходить к незнакомому человеку. Но трезвой она уже была не совсем.       Мужчина повернул голову и вопросительно посмотрел на неё.       – Я одноклассница Валери, – представилась она, не зная, собственно, как начинать разговор.       Мужчина несколько секунд вглядывался в её лицо, затем, оставив штатив на заднем сиденье, развернулся к ней.       – Наверно, Кахно? – предположил он.       – Откуда вы знаете? – удивилась она.       – Не «знаю», – возразил он. – Догадался. Я знал, что с Валери в классе учится… училась, – поправился он, – дочь Николая Кахно, а вы на него похожи… СК до него ещё не добрался?       – Кто? – не поняла Малика.       – Следственный комитет… Судя по вашему лицу, вы не в курсе дел родителей?       – Они мне ничего не говорят, – призналась Малика. – Мы вообще… почти не общаемся… Я знаю только, что отец хочет развестись, и что у них какие-то проблемы – и всё. Я поэтому и подошла, хотела у Валери спросить, может, она что-нибудь знает.       Отец Валери усмехнулся:       – Валери… у неё такие вещи можно и не спрашивать… Я могу сказать, что у Николая хватает грешков. Налоговая им уже вплотную интересовалась. В начале этого года он переводил чёрный нал в безнал, и финики его кинули…       – Что делал? – не поняла Малика. – Кто кинул?       – Чёрный нал – это деньги, с которых он не платит налогов, потому что нигде не показывает. А доход с них иметь хочет. Поэтому платит финикам, – он посмотрел на лицо Малики и пояснил: – То есть людям, которые и занимаются тем, что переводят чёрный нал в безнал, за определённый процент, разумеется. А они его кинули. Он попытался качать права, но на него наехала «крыша» этих фиников из КГБ. И Николаю пришлось потратить… весьма приличную сумму и на откуп этой крыше, и на взятки аудиторам. От претензий на потерянные деньги, ясное дело, пришлось отказаться.       Вспомнилось, как в феврале отец заявился к ней в подпитии и ударил так, что она стукнулась головой о шкаф.       Может, психанул он тогда из-за того, что его кинули на деньги? Это вполне в его духе, особенно учитывая, что потерянная сумма была крупной.       – Тогда ему пришлось иметь дело с налоговой, – продолжил отец Валери, опираясь руками об открытую дверь машины. – Она проверяла весь его бизнес. А Николай… Во-первых, брал кредиты на подставных лиц и не погашал их. Во-вторых, брал взятки от спонсоров моделей, чтобы его агентство продвигало именно их, в-третьих, организовывал эскорт.       – Какой эскорт?       – Поставлял моделей, чтобы они сопровождали… важных шишек. Идёт плешивый толстопузый дядечка, а рядом с ним – длинноногая и блондинистая красотка.       – Это преступление? – не поняла Малика.       Отец Валери неопределённо пожал плечами:       – Незаконно, но не преступление, и здесь ничего не докажешь. По документам это, ясен свет, не идёт. Но дело в том, что моделям за это платили сущие гроши, почти все деньги загребал Николай. Но снова – документов нет, и претензии моделей ничем не докажешь. Однако где эскорт – там недалеко и проституция.       Малика почувствовала, что внутри у неё всё немеет. Отца она никогда не любила и не считала его хорошим человеком. Но узнать, что он занимался… таким…       Отец Валери заметил её изменившееся выражение лица, и кивнул:       – Понимаете. Есть свидетельства некоторых моделей, что их принуждали к занятию сексом с клиентами под угрозой увольнения. Это стало известно налоговой, она передала эти сведения в следственный комитет. СК, насколько я знаю, этой весной приходил к нему, но тогда успели все следы замести и девушек припугнуть, чтобы молчали. И вот сейчас снова что-то выплыло.       В апреле отец безапелляционно потребовал от неё, чтобы она поступала на юрфак. Выходит, ему нужен был юрист, который прикрывал бы его незаконные делишки? И которому не нужно было бы платить…       – И… что ему за это будет?       – Сутенёрство – это срок.       – А … мать?       Отец Валери пожал плечами:       – Я простой фотограф и в дела воротил бизнеса не лезу. Наше агентство и агентство Николая сотрудничают, поэтому кое-какие слухи доходят. Людмила работает визажистом и парикмахером. По отзывам и как визажист, и как парикмахер она вроде как хороший, но к моделям относится грубо и по-хамски. Одними и теми же кистями красит всех моделей и не моет их после использования, косметику использует дешёвую и не всегда качественную, а если модели просят использовать их кисти и их косметику – получают в ответ оскорбления. Когда причёсывает – дерёт волосы, если это причёска – шпильки и заколки вкалывает грубо, не заботится о том, что они перетягивают волосы.       Малика покивала. В седьмом классе, когда родители жили с ними, мать точно так же стригла и причёсывала и её. Малика на выпадение волос никогда не жаловалась, когда причёсывалась сама – выпадало по паре волосинок, а стоило взяться за расчёску матери – была полная расчёска волос.       К счастью, вдохновение возиться со старшей дочерью у неё появлялось крайне редко.       – А про развод вы что-нибудь знаете?       – Про развод – ничего. Слухи о том, что любовница Николая требует… требовала развода, циркулируют уже давно, где-то с весны, но, – он покачал головой, – ни про какие конкретные шаги в этом направлении нам не известно. Но дело в том, что Ольга – так звали любовницу Николая – вчера… нет, наверно, позавчера скончалась.       Малика в смешанных чувствах посмотрела на него. Если любовница умерла, значит, родители разводиться не будут, и будет всё по-старому? Будут они, как и прежде, приезжать раз в месяц, переворачивать квартиру вверх дном, наговаривать кучу гадостей и уезжать? И только переводить деньги на карточку, хотя бы на Веронику…       Только где-то внутри жило подспудное чувство, что по-старому не будет. Что что-то изменится, неизвестно только, в хорошую или плохую сторону. Что у родителей всё равно что-то происходит…