Физика

      У неё получилось дойти до вокзала, лишь умеренно хромая и почти не морщась. Нога болела не в месте пореза, а как-то по всей стопе, боль потихоньку заползала и на пальцы. Было не по себе от мысли, что там началось какое-нибудь воспаление, но снимать повязку и смотреть на воспалившуюся рану было страшно, поэтому Малика успокаивала себя, что болит только из-за того, что она много ходила, а посидит она три с половиной часа в электричке – и всё станет нормально.       В электричке было прохладно и приятно после дневной жары, а вот свободных мест оставалось совсем немного, и билеты пришлось брать в разные концы вагона. Анатоль, усадив Малику у окна – на удивление, оказалось одно и такое – и закинув на багажную полку свою сумку и её рюкзак, пообщался с её и своими соседями и выяснил, что некоторые из них едут до Молодечно, а потому появилась надежда, что после Молодечно получится сесть рядом.       Скоростные электрички Малика не особо любила: сиденья компактные, с ногами не залезешь, проходы небольшие, ноги не вытянешь. Спинки кресел не откидываются – лечь, хотя бы условно, не получится. Если соседнее кресло пустует, то можно лечь поперёк, но опять же – только скрючившись.       Многие ругают пассажирские поезда и кивают, мол, в Европе такого нет. Да, в них не всегда есть кондиционеры и биотуалеты, да, их больше трясёт на стыках и стрелках, да, они более шумные и менее скоростные, но там можно и лечь, и с ногами на полку забраться, и поспать головой на столе.       Хотелось спать. Малика попыталась пристроить раненую ногу, но всё равно было неудобно, и из-за этого невозможно было задремать. И нельзя сказать, что нога болела – скорее просто сильно ныла, но чуть шевельнёшь ею, или сосед нечаянно зацепит – и боль выдёргивает из дремоты.       В Молодечно вышли двое её соседей, но подсел один, и как назло – на сиденье напротив, куда Малика намеревалась пристроить ноги. Однако когда поезд тронулся, к ней подошёл Анатоль.       – Пошли ко мне, – предложил он, заботливо помогая ей подняться. – У меня все повыходили.       Малика встала на ноги и не удержалась от гримасы – нога при нажатии, казалось, стала болеть сильнее. Анатоль, заметив это, нахмурился, но ничего не сказал.       Задремать удалось только после Вилейки, устроив голову на коленях у Анатоля. Малика специально так не ложилась, просто в какой-то момент почувствовала, что её голова сползает с его плеча, и он осторожно перекладывает её себе на колени. Малика скрутилась калачиком на узких сиденьях, поджала ноги и наконец-то уснула.       Снилось ей, что она едет по узкоколейке на старой потрёпанной кукушке. Посреди вагона стояла буржуйка, а локомотивом служил старый тепловоз ТЭ-1, который каким-то образом был очень хорошо виден, как если бы поезд делал крутой поворот. Малика пошла сказать машинисту, что ТЭ-1 предназначен для обычной колеи и не сможет ехать по узкой. Машинист голосом Анатоля сказал: «Малика, просыпайся, Полоцк» и погладил пальцами по её лицу.       Она открыла глаза. Тело затекло от неудобной позы, нога болела, но несильно. Электричка замедлялась, немногочисленные пассажиры шевелились и собирались. Анатоль, как оказалось, сидел, закинув босые ноги на противоположное кресло и слегка сползши со своего. Вид у него был немного сонный, словно бы он тоже дремал.       Малика села, потёрла глаза, машинально перезатянула хвост и обулась. Правый босоножек на раненую ногу налез с некоторым трудом, словно бы нога немного припухла, однако болеть при этом стала меньше, так что даже ходить можно было, не особо хромая. Анатоль тоже обулся, забрал с багажной полки и свою сумку, и её рюкзак и взял Малику за руку. Электричка уже останавливалась у вокзала.       Малика посмотрела на руку Анатоля, которой он держал её за руку, и невольно вспомнила, как её брали так, бывало, другие парни. Илья, Ваня, Михась. Но тогда хотелось, чтобы они быстрее отпустили. Нет, неприятно не было, но было… некомфортно, словно бы они влезли в её личное пространство. И когда Малика видела на улице парня и девушку, держащихся за руки, ей всегда казалось, что они оба хотят быстрее отпустить руки и отойти друг от друга хотя бы на шаг, и не понимала, чего они продолжают держаться, если это… некомфортно, когда кто-то посторонний прикасается к тебе. Малике хорошо было держать за руку, гладить и обнимать только Веронику, со всеми остальными – даже с Кирой, Ритой, Ваней и Ильёй – было комфортнее хоть на небольшом, но расстоянии. А сейчас она проспала на коленях у Анатоля… сколько?.. полтора часа, сейчас он держит её за руку – и это не вызывает ни напряжения, ни желания забрать руку и разорвать дистанцию. Даже наоборот: стоит вообразить, что Анатоля нет, и обычно приятное одиночество становится одиноким одиночеством.       Малика посмотрела на каких-то парня и девушку, выходящих перед ними, и тоже держащихся за руки и чему-то смеющимся. И впервые подумала, может, им всё-таки тоже приятно прикасаться друг к другу, как им с Анатолем?       Анатоль ведь не будет держать её за руку, если это ему неприятно?       На улице, вопреки ожиданиям, было жарко и душно, хотя к девяти вечера, казалось бы, жара должна была уже спасть, да и вокзал был уже в тени. А всё равно было ощущение, что не хватает воздуха, и тело сразу покрылось липким неприятным потом.       Как оказалось, их встречали. Анатоль повёл её не той дорогой, которой они прошлый раз шли к нему домой, а назад мимо аккуратного привокзального скверика, за которым была маленькая стоянка. Там с самого краю была припаркована старая красная лада, около которой, опёршись о раскрытую дверь, стоял отец Анатоля.       – Гроза идёт, – вместо приветствия сообщил он, усмехнувшись в усы. – От Бигосово сейчас ехал – в Верхнедвинске всё обложено и сверкает.       – То-то дышать нечем, – отозвался Анатоль, открывая багажник и закидывая туда рюкзак и сумку.       Он сел вместе с Маликой на заднее сиденье, и Малика снова представила, что будь на месте Анатоля кто угодно другой, она бы предпочла сидеть одна. А с ним было… естественно, что ли…       И только когда они подошли к дому и им навстречу вышла матушка Анатоля, которую Малика в прошлый свой приезд так и не увидела, до неё дошло понимание ситуации. И стало… ну, не страшно, но появилось желание убежать куда-нибудь и спрятаться. Прошлый раз они приезжали всей толпой, и это выглядело, как если они приехали… просто в гости. А сейчас она приехала одна, вернее, Анатоль привёз её… получается-то к родителям. И ладно бы он в Минске жил с родителями, там можно было бы просто прийти в гости, но ехать через пол-Беларуси… к его родителям…       Малика сглотнула и невольно отступила на шаг назад, отчаянно мечтая провалиться сквозь землю или разлететься на атомы.       Что они сейчас подумают или уже подумали?..       Анатоль очень аккуратно подтолкнул Малику к матери.       – Матушка, – попросил он, – обработай ей ногу. От меня она шарахается.       Мать Анатоля была невысокой, где-то в один рост с Маликой, стройной, смуглой, круглолицей, большеглазой, немолодой, но ещё красивой. Одета она была в белый хиджаб и длинное до пят светлое платье явно мусульманского кроя, только рукава у него были короткими и обнажали руки до локтей.       – Идём, Малика, – улыбнулась женщина, протягивая ей руку. Никакого акцента у неё не было.       Малика сглотнула и попыталась сдать назад. От мысли, что опять придётся смотреть на… на рану и на кровь, становилось плохо. От мысли остаться наедине с матерью Анатоля – тоже плохо, и неизвестно, от чего хуже.       – Не надо, – отчаянно замотала она головой, – там всё нормально.       – Конечно, – съязвил Анатоль, опуская на землю сумку и рюкзак, – ты не хромаешь, не морщишься, и обувь на ногу налезает нормально.       Он и это заметил…       Он не стал уговаривать Малику, наклонился к ней, перехватил за колени и – она успела только коротко взвизгнуть – взвалил себе на плечо. На крыльце Малика ухватила со стеллажа чёрный маркер и к тому времени, как Анатоль сгрузил её на знакомую тахту в детской, успела в отместку написать у него сзади на майке E=mc2.       Мать Анатоля принесла бинт, вату и флакон мирамистина, положила всё это на тумбочку и умело сняла старую повязку, предварительно размочив её мирамистином. Малика судорожно сглотнула, приложив все усилия, чтобы не дёрнуться: края раны, когда мать Анатоля смыла кусочком ваты засохшую кровь, оказались рваными, бордовыми, а вся нога – опухшей и красной.       – Я бы показала это врачу, – она с сомнением легонько провела пальцами по стопе, оказавшейся горячей.       – Не надо, – поспешно отказалась Малика. – Это из-за того, что я ходила много.       Мать Анатоля посмотрела на неё:       – Ты боишься крови или врачей? – уточнила она.       Малика удивлённо посмотрела на неё. Ни врачей, ни крови она не боялась – Веронику приходилось водить в поликлинику, один раз она даже в больнице полежала, а кровь – она всю жизнь видела, как дед Петро резал кур и свиней, и ничего страшного в этом не было.       – Самой раны боишься, – правильно истолковала её взгляд мать Анатоля, обрабатывая рану куском бинта, смоченным мирамистином. – Сейчас я перевяжу, но если завтра лучше не станет, покажем врачу.       Когда Малика прихромала на кухню, там был только Анатоль, уже разогревший в микроволновке картошку с котлетами и доставший из холодильника пластиковый контейнер с салатом. Малика только сейчас вспомнила, что сегодня почти не ела: утром перед ЦТ у неё от волнения кусок в горло не лез, а после ЦТ как-то и не получилось перекусить.       Потихоньку темнело. Окно кухни выходило примерно на северо-запад, и из него было видно и алеющее на горизонте небо, и наползающие оттуда же тучи. Анатоль поставил перед Маликой тарелку с вилкой и пододвинул к ней миску с разогретыми картошкой и котлетами.       Было как-то невероятно сидеть в тёмной кухне, смотреть, как ползут по небу тучи, среди которых виднелись сполохи молний, и как начинают качаться под ветром деревья. Анатоль сидел рядом с ней через угол стола, неторопливо ел свой поздний ужин, молчал и тоже смотрел в окно. По коридорчику послышались быстрые лёгкие шаги, и Малика в окно увидела, как мать Анатоля вышла на улицу снимать сохнущее бельё. Ветер трепал подол её длинного светлого платья. По траве неторопливо пробежал кот – тот самый чёрный с белой задней лапкой.       Здесь было тихо и спокойно. Даже в доме бабы Томы в Ракитно так не было. Нет, там было и тихо, и спокойно, но… не так. Здесь было дома. Здесь не найдут её родители, здесь не нужно будет смотреть на дорогу и напрягаться при виде любой чёрной машины.       Здесь можно спать, не сворачиваясь калачиком и не накрываясь одеялом с головой. Здесь не нужно прятаться от всего мира…       А потом, поев и помыв посуду, свою и Анатоля, уже в темноте сесть рядом с ним на диван, стоявший здесь же, на кухне, и смотреть, как за окном тучи закрывают последние отблески заката. Чувствовать своей спиной его колени, и на себе – его руки, и как его пальцы медленно и машинально поглаживают по её руке чуть выше локтя.       И чувствовать себя… другой, словно бы… Сколько времени прошло, как она окончила школу и сдала экзамены? Месяц. Всего месяц, а казалось, что за этот месяц в её жизни и в ней самой изменилось больше, чем… чем за последние несколько лет. Полтора года жизнь стояла на одном месте, а теперь… нет, не сорвалась. Изменилась.       Словно она стала взрослее…       Раскат грома заставил их обоих вздрогнуть, и Малика почувствовала, как напрягся Анатоль. Вроде бы и незаметно, но в умиротворение тёмной кухни прокралось напряжение.       Малика села на колени и повернулась к Анатолю – он неохотно расцепил руки. В темноте лишь смутно были видны очертания его лица и фигуры, но напряжение чувствовалось каким-то шестым чувством.       Следующий раскат грома заставил его снова напрячься.       – Анатоль Сергеевич… – начала было Малика и замолчала.       Насколько… неуместным казалось теперь это имя.       Анатоль, видимо, тоже это понял, поэтому чуть усмехнулся – Малика догадалась, что он усмехнулся, по тихому звуку короткого выдоха – и сказал:       – Давай уж просто Анатоль. Без Сергеевичей.       Анатоль Сергеевич остался в школе. Сейчас здесь сидел просто Анатоль.       Когда-нибудь она скажет ему и «ты» вместо «вы». Но ещё не сейчас. Потом.       – Анатоль… – чтобы не продолжить привычное «Сергеевич», пришлось приложить некоторое усилие. – Вы… боитесь грозы?       Он ответил далеко не сразу, и Малика как-то интуитивно почувствовала, что не надо было задавать этот вопрос… Или задать его не так…       Он несколько раз набирал в грудь воздуха, чтобы ответить, но словно передумывал или не мог подобрать слов. Наконец, после очередного сполоха молнии и последовавшего почти сразу за ним раската грома он глухо и как-то устало признался:       – Нет, я не боюсь грозы. Но когда я её слышу, мне сразу вспоминается Йемен, Сана, и как вокруг рвались снаряды.       Малика прижалась к его плечу. Анатоль провёл ладонью по её волосам и лицу.       – Я и салют после этого не могу слышать, – тяжело признался он. – И низко летящие самолёты. Когда мы третьего июля с приятелями пошли на парад, там были и самолёты. И мне… всё казалось, что они сейчас будут бомбить…       И как хотелось забрать у Анатоля этот страх, эти воспоминания, чтобы он спокойно смотрел на грозу и слышал в ней только грозу, а не грохот рвущихся снарядов.       Но воспоминания не заберёшь…       По стеклу забарабанил крупный частый дождь.       Малика сама не заметила, как уснула, и разбудило её то, что под её спиной зашевелился Анатоль. А ещё наступившая тишина – дождь и гроза на улице прекратились.       – Малика, ты спишь? – тихо спросил Анатоль, проведя ладонью по её щеке.       Отвечать не хотелось. Потому что если она ответит, нарушится эта… это… что-то, что наполняло сейчас тёмную кухню и их самих.       Анатоль, не дождавшись ответа, осторожно встал, так же осторожно, чтобы не разбудить, просунул одну руку ей под спину, вторую под колени и поднял на руки. Отнёс в детскую, едва не приложив головой об угол в узком коридорчике, там уложил на расстеленную тахту и накрыл лёгким одеялом. Какое-то время постоял около неё, потом тихо ушёл, закрыв за собой дверь.       Малика немного полежала, прислушиваясь к удаляющимся шагам Анатоля в коридорчике, потом тихо села, сняла сарафан и поддетые под него короткие леггинсы, и легла опять.       Из приоткрытой форточки тянуло свежестью, прохладой и сосновыми ароматами. Где-то далеко лаяла собака. В саду капала с деревьев вода. Далеко-далеко можно было различить раскаты ушедшей грозы.       Только Анатоль, наверно, слышит в этой грозе далёкие взрывы…