Физика

      Неделя в Полоцке пролетела как одно мгновение, как-то очень спокойно и умиротворённо. Малика едва ли не впервые в жизни почувствовала, что ей не нужно никуда торопиться, ничего делать и ни о чём заботиться. Не было Вероники, за которой нужно было присматривать. Не было уроков, которые нужно было исхитриться сделать до того, как нужно будет забирать Веронику из садика, или пока варится ужин, а она смотрит мультики. Не было постоянной подспудной тревоги, что в любой момент могут заявиться родители. Не нужно было кормить кур или свиней, полоть огород, пасти коров и переделывать ещё кучу работы, которой в деревне всегда много. Малика, которой было дико от такого ничегонеделания, на следующий день после приезда попыталась заикнуться, может, где-то что-то нужно сделать, но и Анатоль, и его родители в один голос отправили её отдыхать. Анатоль же вдобавок пригрозил, что отвезёт её к врачу, если увидит, что она слишком много ходит. Нога, вообще-то, вела себя очень прилично: к утру опухоль спала, боль тоже почти прошла, и ранка – Малика рассмотрела её, когда мать Анатоля меняла ей повязку – уже не казалась страшной. Однако всё равно оставалась убедительным поводом, чтобы валяться на тахте или на одеяле в саду, читать выкопанный из недр книжного шкафа ещё советский учебник «Железные дороги. Общий курс» и ничего не делать.       И как-то впервые ощутить лето – такое лето, каким оно, наверно, и должно быть. Когда с чистого голубого неба светит тёплое солнце, а на траве ещё блестят капли вчерашнего дождя. Когда тёплый ветер колышет зелёные листья деревьев, отчего по земле быстро сменяются свет и тень. Когда воздух напоен ароматами хвои и цветов и пением птиц. Когда можно лежать под деревом на одеяле, болтать в воздухе ногами, читать или бездумно наблюдать за копошащимися в траве жучками-паучками, грызть яблоки – и ни о чём не беспокоиться. Слушать, как невдалеке Анатоль и его отец настилают крышу сарая, ловить привычные звуки распиливаемых досок и забиваемых гвоздей – и знать, что ей не нужно быть там и тоже работать. Нет, она бы поработала, и с удовольствием, тем более рядом с Анатолем, но… это было не нужно.       Когда она последний раз вот так могла полежать на одеяле и ничего не делать?       Нет, такое случалось, и не так уж и редко, но всё равно всегда в голове сидела мысль, что это ненадолго, на час, пару часов, а потом придётся вставать и что-то делать, и вот такого полного, упоительного лета не было. А сейчас можно было валяться под деревом и просто отдыхать…       За эту неделю она отдохнула полнее, чем за три месяца обычных каникул.       А вечером сидеть, привалившись к Анатолю, в гамаке, слушать стрекотание кузнечиков, дышать тёплым вечерним воздухом, напитанным хвоей и цветами, пить чай и разговаривать обо всём. Или молчать, но сидеть рядом, чувствовать, как его руки обнимают её, чувствовать тепло его тела и его дыхание. И его губы у себя на волосах, лбу, висках… И это всепоглощающее умиротворение.       Даже в большом мире ничего не происходило. Родители не объявлялись и не давали о себе знать, и ни у кого ничего не происходило. А если и происходило, то это ещё не вылезло на поверхность.       Единственной новостью было то, что на следующий день после её приезда в Полоцк пришли результаты ЦТ по русскому, а ещё через три дня – и по математике. По русскому у Малики оказалось семьдесят пять баллов. Вроде бы и неплохой результат, и Малика, которая боялась худшего, вздохнула с облегчением, да и Анатоль сказал, что это очень хорошо, всё равно было стрёмно: если она примерно так же написала и математику с физикой, то может и не пройти по конкурсу.       Обзвон всех приятелей показал, что все остальные написали русский примерно так же, только Илья набрал девяносто баллов. А Руслан голосом, как-то одновременно и убитым, и равнодушным, сообщил, что у него всего шестьдесят восемь баллов. Анатоль, узнав это, присвистнул:       – В БГУИР на бюджет он уже может не попасть. Шансы у него остаются, только если по математике с физикой он наберёт под сотню.       По математике у неё оказалось девяносто два балла, у всех остальных результаты тоже лежали в промежутке от девяноста до девяноста пяти.       – За это надо выпить, – по телефону бодренько предложил Ваня.       – А что, – невинно осведомилась Малика, – Анатолю Сергеичу ещё нужно фундамент бетоном заливать?       Ваня странно поперхнулся и поспешно заявил, что на этот раз он никуда не поедет. По крайней мере, постарается никуда не поехать.       Упоительное и беззаботное лето закончилось восемнадцатого июля. В этот день пятичасовым брестским поездом Анатоль с матерью уезжали в Оршу, оттуда – в Москву, и уже из Москвы улетали в Эр-Рияд. И утром восемнадцатого июля Малика почувствовала, что всепоглощающей расслабленности больше нет.       Сборов как таковых и не было. Анатоль поставил в прихожей сумку, туда загрузил совсем немного одежды, пакет «мыльно-рыльных» принадлежностей, ноутбук с подзарядкой, файл с документами, чего-то по мелочам – и на этом его сборы и закончились. Матушка его собиралась дольше, и сумка её была побольше, но не намного и тоже без суеты. Минуты две ушло на обсуждение того «Сколько у нас российских денег и, может, стоит поменять ещё». После завтрака позвонил из Гомеля Антон, разговор зашёл о том, что «в Кубинке мы были уже два раза… А в Третьяковке я ничего не забыл… А на Ленина я смотреть желанием не горю… А кости динозавров мы уже видели…» Отец Анатоля усмехнулся в усы, веско бросил: «Монино», и Анатоль с Антоном как-то тут же пришли к консенсусу.       Упоительное и всеобъемлющее спокойствие закончилось, появилось тянущее и безнадёжное предчувствие разлуки. Анатоль уедет, а с ним этим же поездом поедет и Малика. Только он до Орши, а она до Лахвы. И к тому времени, как её поезд приедет в Лахву, Анатоль уже сойдёт с поезда в Москве.       А вечером, когда она положит Веронику спать и сядет на крошечной кухоньке старого деревенского дома почитать, он уже будет за тысячи километров от неё.       День был тёплым, солнечным, в воздухе ещё чувствовалась свежесть прошедшего два дня назад небольшого дождя, листва сияла свежей, ещё не запылённой зеленью, на вокзале пахло знакомыми с детства и родными запахами угля, дизеля и железа, только на сердце было тяжело. Полтора года назад железная дорога подарила ей встречу с Анатолем. Год назад он провожал её на поезд. Почти три недели назад они пьяной компанией ехали к нему в Полоцк. Семь дней назад они ехали в Полоцк уже вдвоём.       Четыре раза железная дорога дарила ей встречу с Анатолем.       Сегодня она несла разлуку…       Билеты брала мать Анатоля и тактично взяла два места рядом в одном вагоне, а себе – в другом. Вагон был полупустой, рядом с ними никого не было, и никто не мешал им сидеть друг напротив друга, пить традиционный чай из подстаканников, смотреть в окно и говорить. А в Витебске выскочить за мороженым, причём своё, подтаявшее и недоеденное, Анатоль нечаянно уронил себе на футболку – ту самую, сзади которой чёрным маркером было написано E=mc2. Эту надпись он обнаружил ещё вечером того же дня, когда Малика её написала. Рассмотрел со всех сторон, хмыкнул и решил, что так и будет ходить – пусть общественность просвещается.       На середине пути между Витебском и Оршей, когда поезд только-только отъехал от Богушевской, позвонил дед Аркадий и рассказал, что Николай переписал на его имя один из своих счетов с очень немаленькой суммой денег.       – Зачем? – опешила Малика.       Чтобы отец отдал кому-то свои деньги – это немыслимо!       – Он ничего не объяснял, – хмуро отозвался дед, – но полагаю, что Никола не оставил мысль о разводе. Хочет избавиться от имущества, чтобы когда развод, оказалось, что у него ничего нет и с женой делить нечего.       – А потом забрать себе назад? – поняла Малика.       Дед Аркадий вернёт, не попытавшись даже воспользоваться чужими деньгами. Она это знала. И её отец, видимо, тоже это знал и рассчитывал на это.       – Да.       Дед помолчал. Малика терпеливо ждала продолжения.       – Я поднял некоторые свои связи среди гаёвых, – заговорил он опять; неохотно, словно сомневаясь, нужно ли это говорить. – Хотел выяснить про любовницу. Восьмого июля на Орловской в Минске. Чёрная БМВ. Проскочила на красный свет. Врезалась в МАЗ. Водителя звали Ольга, тридцать один год. Умерла в больнице в тот же день. В крови – ни алкоголя, ни лекарств, влияющих на управление транспортным средством. Заключение – уснула за рулём.       Малика недоумённо свела брови. Каким образом в этой катастрофе может быть виновата мать?       – Ты думаешь, – с сомнением протянула она, – это та Ольга?       – БМВ, – угрюмо сообщил дед, – на которой разбилась эта Ольга, была записана на имя Николая Кахно.       Малика замерла.       Тогда это точно она. Но как мать могла подстроить ту аварию? Тормоза, что ли, повредить? Однако воображение отказывалось представить, как мать, которая не умела даже поменять розетку, могла сделать так, чтобы в машине отказали тормоза.       – А машина была исправна?       – Тормоза, – понял её дед, – были исправны. Причиной аварии указано, что Ольга уснула за рулём.       – А снотворное мать могла ей подсыпать? – выдвинула Малика вторую версию.       Она не могла видеть деда, но точно знала, что он пожал плечами:       – Кровь исследовали на алкоголь и посторонние вещества. Ничего не нашли.       Значит, то, что отец говорил, что мать убила Ольгу, – это просто пьяный бред.       С одной стороны жаль – всё же хотелось, чтобы она была виноватой и её когда-нибудь вывели на чистую воду и посадили. Но с другой стороны, если бы она сумела подстроить такую катастрофу – не подстроит ли она когда-нибудь катастрофу и дочерям, если они, особенно Малика, станут у неё на пути?       Малика неуютно поёжилась.       – Плохая новость? – уточнил Анатоль, заметив, что она нахмурилась.       Малика неопределённо пожала плечами. Новость не была плохой, как, собственно, и хорошей. По крайней мере, её с Вероникой не касалась.       Просто странно...       – Если будет плохо, – прямо и серьёзно посмотрел на неё Анатоль, накрывая её руку своей рукой, – ты можешь приехать в Полоцк. Даже если нас не будет. И одна, и с Вероникой. Батька знает.       – Вы когда вернётесь? – тихо спросила Малика.       – Одиннадцатого августа утром самолёт из Эр-Рияда. Вечером поезд из Москвы, утром двенадцатого будем здесь.       Двенадцатого августа. Почти месяц…       В Орше на перроне их уже встречал Антон – как оказалось, он приехал из Гомеля два часа назад и уже успел оббегать все окрестности, чтобы как-то себя занять. На Анатоля он был похож почти лицо в лицо, отличала их только причёска и немного голос, но был он совершенно другим: каким-то пластичным и смешливым в отличие от обыкновенного в движениях и спокойного Анатоля. Рассмотреть Антона толком Малика не успела: матушка вручила ему свою сумку и уверенно развернула в сторону вокзала, давая возможность Анатолю и Малике остаться вдвоём.       – А кто из вас старше? – полюбопытствовала Малика.       Анатоль усмехнулся:       – Я. На год, – уточнил он.       Малика удивлённо уставилась на него. Анатоль кивнул:       – Да, нас всегда принимают за близнецов, но мы погодки.       Дул тёплый летний ветер, неся запахи угля и выхлопов дизеля. Мимо них по перрону какая-то женщина прокатила розовый чемодан на колёсиках.       – У тебя е-мейл есть? – спросил Анатоль.       – Есть, – неопределённо повела плечами Малика. – Только интернета не будет.       И компьютера тоже не будет…       Поезд стоял в Орше двадцать минут, и эти двадцать минут пролетели словно мгновенно. Стоять в объятьях Анатоля, говорить о разных мелочах, обнимать его, ощущать у себя на волосах и лице его лёгкие поцелуи, с замиранием сердца понимать, что когда-то он… поцелует и в губы, и тогда… Малика даже не поняла сразу, когда услышала объявление «Заканчивается посадка на поезд межрегиональных линий эконом-класса номер шестьсот пять Полоцк-Брест…», ей казалось, что до отправления ещё много времени.       Анатоль притянул к себе голову Малики и легко провёл губами по её виску, кольнув бородкой. Затем так же легко подтолкнул к поезду:       – Беги.       – Хорошо доехать, – машинально пожелала Малика, тщательно давя ком в горле.       Анатоль улыбнулся:       – И тебе.       Поезд тронулся, стоило лишь Малике занять своё место. Она ещё успела помахать рукой Анатолю, а потом перрон вместе с ним остался далеко позади.       Мимо проносились поля и леса, колёса поезда стучали на стыках и стрелках.       Только всё равно предчувствие, что что-то случится…