Физика

      Из Лунинца её на тракторе забрал Михась. Всё такой же трезвый, неестественно спокойный, с запавшими глазами и обострившимися чертами лица. А во взгляде, когда он смотрел на дорогу, на пассажирский поезд на переезде, даже на деревенские дома сквозила какая-то обречённая тоска.       – Тебе… плохо? – замирая от иррационального страха, спросила Малика, понимая, что спрашивать нужно совсем не это.       Он невесело усмехнулся краем рта:       – Мне нормально.       Он высадил её около дома, несколько секунд смотрел на неё, затем выдавил обречённую слабую улыбку и сказал:       – Прощай…       На следующий день во второй половине дня, когда Малика второй раз выгнала корову в стадо, позвонила няня. Она рассказала, что её муж искал в интернете купить ей в подарок браслет и случайно обратил внимание, что на многих позициях – драгоценностях, антиквариате и произведениях искусства – стоит один и тот же номер телефона. И этот телефон оказался номером Николая.       – Мой муж, – мягко призналась няня, – не очень разбирается в антиквариате и произведениях искусства, и справедливой цены им не знает. Но драгоценности и украшения были выставлены по недорогой цене. Не заниженной, но и не высокой.       – А они настоящие? – засомневалась Малика. – Может, это бижутерия, а он пытается продать их как настоящие?       – Мой муж, – возразила няня, – пригласил ювелира, они вместе поехали смотреть. Все браслеты, что им предложили для выбора, были подлинными.       Малика задумчиво поблагодарила её.       И вроде бы и эта новость укладывалась в схему «отец избавляется от имущества, чтобы при разводе не делиться с женой», но что-то было не то, хотя что, Малика уловить не могла. Она ещё и ещё раз прокручивала в голове разговор с няней, а потом рассказала о нём тёте Вере в надежде, что та подскажет, что тут не так.       – Николашка не пытается нажиться на продаже… – тётя Вера опустила секатор, которым пасынковала помидоры, и вытерла пот со лба.       Подумала, переложила секатор в другую руку и вытерла потное лицо краем майки.       – Значит, – сделала она вывод, – или ему горит скинуть драгоценности, или срочно нужны деньги. Причём настолько срочно, что выгода – не самое главное.       Чтобы отцу выгода вдруг стала не главной?!       – Может, – предположила тётя Лена, подтянувшаяся от грядки с огурцами на свежую сплетню, – Людка подала иск на развод?       Обе тётки и племянница посмотрели друг на друга с сомнением.       – А ей выгодно? – вопросом на вопрос ответила тётя Вера.       – Насколько я слышала, – тётя Лена подцепила ногтями и вытащила небольшую занозу из пальца, – делёжке подлежит то имущество, которое есть у супругов на момент подачи заявления о разводе.       – И Людка поняла, – согласилась тётя Вера, – что если она не подаст заявления первая, Николашка всё, что у него есть, перепишет на Аркашку, и она останется с носом.       – Но он, – возразила Малика, – мог бы драгоценности и антиквариат подарить деду Аркадию. А потом забрать.       Тётки посмотрели друг на друга, мысленно признавая довод резонным.       – Неувязка, – согласилась тётя Вера. – Значит, ему кровь из носу нужны деньги.       – А ещё вспомнить, – добавил дядя Валентин, тоже подошедший к ним, – что Николашка просил у Аркашки доверенность на машину.       – Так это чтобы водить машину, – не поняла Малика.       – Э не, доню, – покачал головой дядя Валентин. – Чтобы ездить по Беларуси, доверенность не нужна. Она нужна только для выезда за границу       – Хотите сказать, – тихо спросила Малика, – что отец всё продаёт, чтобы перевести деньги… как там?.. на оффшоры, то есть за границу, а потом самому уехать за границу?       – А кстати, – кивнула тётя Вера, – мы упустили, что Николашке светит срок за проституцию… то есть сутенёрство.       – И он хочет сбежать, пока его не повязали, – согласилась тётя Лена.       Малика закрыла глаза.       Сбежит он за границу, или его арестуют – на что они с Вероникой будут жить?..       Михась утром на работу не вышел. Днём его тоже не видели, и все решили, что он опять запил. Гришка, его отец, уже с утра не вязал лыка и на вопросы соседей, где Михась, мог только посылать всех матом. Вечером Малика пошла отнести Михасю молока, захватив заодно и ломоть свежего хлеба. В старых обшарпанных сенях, бывших заодно и кухней, никого не было. Малика заглянула в гостиную – такую же унылую и тёмную, с отваливающимися обоями и провонявшую многолетним перегаром и табачным дымом, с подпалинами на полу – но и там было пусто. Она окликнула Михася. Ответа не последовало.       Она вернулась в сени, собираясь уйти, но почувствовала, как словно что-то свербит на сердце. Вышла из дома, бесцельно обошла вокруг, не решаясь ни уйти, ни вернуться в дом. Поговорила через забор с соседкой, которая рассказала, что Михась вчера вернулся домой около одиннадцати и трезвый, а сегодня не выходил.       Сердце сжалось от страха. Малика оглянулась на спину соседки, вернувшейся к своему огороду, облизнула губы, не решаясь её окликнуть, и, чувствуя, как у неё подгибаются ноги, направилась назад в дом.       Сначала в сенях, потом в гостиной она долго прислушивалась, пытаясь уловить хоть малейший звук из спальни, но там стояла мёртвая тишина. Малика непослушными руками толкнула тяжёлую дверь, бывшую когда-то светло-коричневой, и вошла.       Михась лежал на кровати на спине. Рот у него был открыт, одна рука была откинута, вторая, согнутая в локте, лежала на одеяле в районе живота, одна нога была согнута в колене и прислонена к стене. Малика уже с облегчением перевела дыхание, решив, что Михась спит, но когда подошла ближе, то увидела совершенно жёлтое лицо и помутневшие и расплывшиеся глаза, видные из-под не до конца закрытых век.       Малика, не помня себя, выскочила из хаты и бросилась домой…       Милиционеры работали в доме недолго, а когда, забрав… тело… уехали, Малика долго стояла в пустых тёмных сенях и ревела. И ревела не из-за того, что Михась умер – в конце концов, он предчувствовал свою смерть, не из-за того, что раньше он был хорошим человеком, и даже не из-за того, что Гришка никак не отреагировал на смерть сына и, будучи вусмерть пьяным, даже не понял этого. А из-за того, что на столе в сенях стояла литровая банка молока и лежал ломоть хлеба, которые она принесла Михасю. Почему-то вид этого молока и хлеба, оставленных на осиротелом столе, переворачивал всё в душе и заставляли давиться горькими отчаянными слезами. Забрать их уже нельзя, но и оставить Малика не могла. И Михась уже никогда не выпьет это молоко и не съест этот хлеб…       «Михась умер…»       Анатоль перезвонил почти сразу. Может, почувствовал, что ей плохо, может, побоялся, что она и здесь влезла, куда не надо. Малика, присев на колоду, почти превратившуюся в труху, и давясь слезами, рассказала, как было.       – Он знал, что умрёт, – Малика сглатывала ком в горле и чувствовала, что опять закладывает нос, а на глаза наворачиваются слёзы. – Он сам говорил это… Он даже вчера, когда привёз меня, сказал не «Пока», а «Прощай»…       Но как сказать Анатолю, что главная причина слёз – это сиротливая банка молока и ломоть хлеба на старом обшарпанном столе, которая до сих пор стояла перед глазами?..       – Что ещё случилось? – помолчав, спросил Анатоль, почувствовав, что ему явно сказали не всё.       И Малика призналась. И стыдно, и больно было это говорить, но рассказала про банку молока, стоявшую сейчас на столе, и ломоть хлеба, лежавший рядом.       Анатоль ответил не сразу. Слышно было, как у него на фоне кто-то разговаривает на арабском.       – Знаешь, как покойнику оставляют чарку водки и ломоть хлеба? – произнёс он наконец – его голос звучал тепло и в то же время чувствовалось, что он расслабился. – Налей ему в кружку молока и накрой хлебом. А остальное молоко вылей в тарелку и оставь на улице где-нибудь на земле.       Малика, глотая слёзы, так и сделала: нашла на старой металлической сушилке, когда-то бывшей белой, чистую керамическую кружку, налила в неё молока, накрыла её ломтём хлеба и оставила на столе. Остальное молоко перелила в широкую неглубокую тарелку и оставила на земле недалеко от крыльца. Потом подумала и перенесла кружку с молоком и хлеб тоже на стол на улице.       Собаки, коты, ежи, птицы… Кто-нибудь придёт и выпьет. И съест хлеб.       За упокой души хозяина…       Но легче в самом деле стало.       Вечером, уложив Веронику спать, Малика пошла прогуляться. Дошла до Яжевки, посидела на станции и вдоль железнодорожных путей вернулась в Ракитно. Уже было темно, на улицах никого не было. Проходя мимо Михасёва двора, она остановилась перед забором и некоторое время смотрела на старый тёмный дом. Потом открыла калитку и зашла во двор, хотя сама не знала зачем.       Во дворе было пусто и как-то сиротливо. Входная дверь была открыта, болталась на одной петле, хотя ещё пару часов назад была целой, а из дома доносился храп Гришки, спавшего на полу прямо в сенях; от него разило перегаром и мочой. На полу рядом с ним Малика разглядела две водочные бутылки.       Когда сегодня выносили Михася… тело Михася, он орал матом, требовал водки и совершенно не воспринимал, когда ему говорили, что у него умер сын.       Почему он живёт? Почему умер Михась – хороший человек, который мог закодироваться и жить – а Гришка, который уже и на человека походит мало, живёт?.. Почему живут её родители, которых интересуют только выгода и престиж? Почему живёт Эмилия, которая всех вокруг считает грязью у себя под ногами? И почему умер Михась, который мог закодироваться и полноценно жить?       Няня как-то говорила, что Аллах до последнего даёт возможность человеку осознать свои грехи и исправиться. Пока есть хоть минимальный шанс стать лучше, человек будет жить. И только когда все возможности повернуть человека к истине исчерпаны, он умирает.       И что получается? Что её отец и мать ещё могут перестать переводить всю жизнь в деньги? Что Эмилия ещё может перестать всех унижать и видеть в жизни только секс? Что даже Гришка, который пьёт не просыхая и который даже не понял, что у него умер сын – и у него есть шанс перестать пить и снова стать человеком? А у Михася, который всегда всем помогал и ничего не просил взамен, который мог закодироваться – у него, выходит, шансов не было?..       Воскресенье двадцать четвёртого июля прошло на удивление без новостей, хотя Малика поймала себя на том, что уже привыкла, что каждый день что-то выплывает, связанное с родителями. Под вечер она даже позвонила деду Аркадию. Дед Аркадий с нетипичным для него оживлением рассказал, что им на СТО пригнали для починки Жук шестьдесят девятого года выпуска, но о Николае новых сведений не было.       Зато отличился Анатоль. Днём прислал СМСку, что полез купаться в море, сначала подвернул ногу на камнях, а потом налетел на медузу. Ожог оказался небольшим, но на коленях, и из-за этого он теперь не может совершать намаз.       «Я думаю, – хихикнув, утешила его Малика, – что Аллах простит несколько пропущенных намазов».       «Аллах-то простит, – согласился Анатоль, – но некоторые мои родственники смотрят на меня косо».       На этом его приключения не закончились, и вечером он снова прислал СМСку, что приехали к родственникам в Джидду, их накормили до отвала, но то ли еда была некачественной (хотя вкусной, уточнил Анатоль), то ли туда попало что-то не то, но сейчас все гости и хозяева валяются с отравлением.       «А намаз все совершили?» – хихикнув, поинтересовалась Малика.       Общение с Анатолем, пусть и такое куцее, словно делало всё светлее вокруг. Словно среди тьмы, медленно сгущающейся около неё, пробился лучик света.       «Двое самых рьяных пошли в мечеть. Остальные уповают на милость Аллаха :)».       Михася похоронили на следующий день. Утром дядьки Семён и Василь поехали за ним… за телом в Лунинец. Вернулись часов в одиннадцать, поставили гроб на стол в обшарпанной гостиной, и несколько мужиков, тяпнув по сто грамм, пошли копать могилу. Следующие полчаса вся близкая и дальняя родня Михася обсуждала, где его хоронить: то ли рядом с матерью, около могилы которой оставалось место для её мужа, то ли это место оставить для Гришки, а Михасю выкопать, где свободно. В конце концов, перемерив вдоль и поперёк пятачок земли около её могилы, пришли к выводу, что можно потесниться, так что останется место и для Гришки. А если заденут могилу матери, так она не обидится. Она и при жизни, как и Михась, ни на кого не обижалась.       – Почему он умер? – тихо спросила Малика дядьку Семёна, придя к нему домой помочь приготовить поминальный стол.       – Ой, – дядька Семён налил себе очередные сто грамм, – мне там столько умных слов наговорили, я таких и нэ вэм. Если по-простому – у него были врождённые пороки сердца. Как мне сказали, с такими живут до старости и обычно умирают не от них. И Михась бы жил, да алкоголизм усугубил что-то там, и сердце отказало.       Значит, с самого начала, как только он начал пить, он был обречён…       В два часа приехал из Лунинца батюшка отпевать Михася, хотя бабки втихомолку ворчали, мол, не положено, ибо некрещёный. Малика стояла рядом с гробом, неловко держала свечку, тайком вытирала непрошеные слёзы смотрела на неподвижное, жёлтое и словно чуть пополневшее лицо Михася и не могла отделаться от ощущения, что это не он. Что его здесь нет. И в гробу лежит… то, что от него осталось. А самого Михася здесь нет…       И в это время затрезвонил мобильник. Номер был незнакомый. Малика, лихорадочно гадая, кто это может быть, торопливо передала свечку одной из бабок, выбралась на улицу и сняла трубку.       – Ты где?       Голос принадлежал отцу. Малика почувствовала наползающий липкий страх.       – В Ракитно.       – Езжай в Минск, - безапелляционно, ледяным тоном потребовал отец. – Я нашёл покупателя на квартиру.       Малика похолодела.       – Здесь похороны… – она невнятно попыталась оттянуть момент, когда придётся сказать «нет».       – Мне плевать на твои похороны! Езжай в Минск. Немедленно.       Плевать на похороны… И не спросил даже, кого хоронят… Да, ему плевать. Плевать на всё, что ему не выгодно…       – Я не продам свою квартиру.       Она хотела сказать это уверенно, получилось… кое-как.       – Что значит «не продам»? – холода в голосе отца стало больше. – Ты здесь никто и ничего не решаешь. По закону я могу продать квартиру и без тебя.       – Не можешь, – сжала зубы Малика, пытаясь скрыть неуверенность и отчаянно представляя, что у неё за спиной стоит Анатоль, как и при том разговоре с матерью. – С того времени, как мне исполнилось четырнадцать, ты можешь продать её только с моего разрешения.       Отец усмехнулся – это было слышно в трубку:       – Дура. Не проблема найти похожую на тебя девку, дать ей на лапу и сказать поставить нужную подпись.       Малика судорожно вдохнула. Отец даже не скрывает, что готов пойти на подлог, чтобы продать квартиру.       – Я не продам квартиру, – она усиленно пыталась удержаться от слёз отчаяния и беспомощности. – Продавайте свою. Продавайте машину.       – Своим имуществом я буду распоряжаться сам! – едва не прорычал отец.       – А своим – я сама! – вспылила Малика. – Я! Сама! Это моё имущество. Моё!       Отец неожиданно усмехнулся:       – Чувствуется моя кровь. «Моё»… А квартиру ты всё равно продашь, что бы там ни вешал тебе на уши дед. Есть множество способов продать квартиру в обход владельца. Тебе на размышление два часа. Или ты соглашаешься на продажу, и тогда, может быть, тебе перепадёт чего-нибудь от продажи. Или я продаю без тебя, и ты остаёшься в своей сраной деревне!       Малика сморгнула беспомощные слёзы, удержавшись, чтобы не шмыгнуть носом.       – Лучше бы мать убила тебя, а не твою любовницу! – крикнула она в запале.       В трубке повисла мёртвая тишина.       – Да, – после длительной паузы неожиданно тяжёлым тоном проговорил отец, – я наговорил тогда спьяну лишнего и кому не надо. Только знай, что твоя мать пыталась убить именно меня. И Ольга выпила то, что предназначалось мне.       И что-то было в его тоне… Что-то, что Малика интуитивно почувствовала, что смерть любовницы стала для него тяжёлым ударом.       Он помолчал. И совсем как с дедом Аркадием Малика понимала, что он ещё что-то скажет.       – Я сам отдал Ольге ту бутылку…       И отключился.       Малика позволила себе шмыгнуть носом и вытереть слёзы, а потом набрала деда Аркадия и, всё так же шмыгая носом, рассказала ему про звонок отца.       Дед Аркадий в своей манере помолчал, потом буркнул:       – Я перезвоню.       И отбил звонок.       Малика постояла немного во дворе, обнимая себя за плечи и пытаясь согреться, хотя день был по-летнему жаркий и солнечный. Потом вернулась в комнату, где батюшка продолжал отпевание, но тут снова заиграл мобильник. Малика под неодобрительные взгляды бабок метнулась назад на улицу.       – Я позвонил Николе, – хмуро доложил дед Аркадий. – Сказал, что если он продаст твою квартиру, я куплю тебе такую же двушку из его денег. На счету, который он переписал на меня, денег хватит. Он попытался вещать, что он свой счёт может вернуть в любой момент, но я не ты, я знаю, когда он говорит правду, а когда врёт. Я сказал ему приберечь своё красноречие для других.       Дед Аркадий помолчал. Малика напряжённо ждала.       – Не давай родителям свой паспорт ни под каким предлогом. Спрячь его. Девчонку, похожую на тебя, они найдут, но подделать твой паспорт сложнее.       Малика перевела дыхание с некоторым облегчением. В самом деле, паспорт-то у неё с собой.       – Если Никола ещё раз будет звонить и требовать продать квартиру, – хмуро предупредил дед, – сразу говори мне. Но я думаю, он всё… подсчитал.       – Что подсчитал? – не поняла она.       – Чтобы продать твою квартиру, ему нужно потратиться на взятки юристам, на подделку документов – а это дорогое удовольствие. Часть денег с продажи квартиры уйдёт на это, и в карман себе он положит меньше. А квартиру тебе – с его денег – я буду покупать за обычную стоимость.       – Я поняла… Он потеряет в деньгах то, что потратит на взятки…       – Именно так, – подтвердил дед.       – Спасибо, – тихо поблагодарила она.       На душе стало легче.       Батюшка закончил отпевание, четверо мужиков вынесли гроб. На кладбище его накрыли крышкой и опустили в яму. Все бросили по горсти земли, и мужики споро закопали могилу. Поговорили немного, что Михась был бы золотым хлопцем, коль не спился бы, и пошли к дядьке Семёну поминать.       А Малика ещё долго стояла около земляного холмика, смотрела на крест и на табличку с его именем. Михася она знала всю жизнь, с самого детства. Ещё в детстве они вместе бегали за десять километров купаться на Припять, непонятно как выискивая тропы на её болотистых берегах. В детстве он катал её на тракторе и мечтал стать комбайнером. Удивительно светлый и бескорыстный человек, который никогда не отказывал в помощи никому… Но спился, и вот – нет его. Вообще нет, совсем, нигде. Был – и нет.       Если бы не пили его родители, он бы тоже не спился. Если бы Алесин батька не пил, и Алеся не начала бы. Если бы мать Эмилии не «работала» проституткой, наверно, и Эмилия была бы другой…       Может быть, если бы её родители, были хорошими людьми, она, Малика, стала бы такой, как они сейчас. Не видела бы их плохого примера, не испытала бы на себе, что это такое, когда деньги и престиж ценятся выше собственных детей, когда в вопросе, отдать или не отдать детей в детдом, решающую роль играет не сострадание к детям, а то, что это не выгодно финансово. Не прочувствовала бы на себе всего этого – и стала бы такой, как они. Открыла бы свой бизнес, жила бы ради денег, презирала бы тех, у кого денег меньше, чем у неё, а её дети росли бы, как выражается тётя Вера, как трава в поле. И ненавидели и презирали бы её.       Может быть, жизнь специально дала ей таких родителей, чтобы показать: «Смотри, как не надо делать»…       Может, и Михасю, и Алесе, и Эмилии жизнь тоже показывала: «Смотрите, так не надо делать». Но они не поняли, подумали, что наоборот, так надо.       Неподвижно стояли вокруг сосны, берёзы, клёны. Весь мир, казалось, был далеко, а здесь, на кладбище, царила глубокая и спокойная тишина…