Физика

      После этого в жизни словно бы наступила тишина. Ни на следующий день, ни через день, ни потом никаких новостей больше не появилось. Даже дед Аркадий знал только то, что Николая арестовали в Каменном Логу, и больше ничего. Мать тоже никак не дала о себе знать. Баба Тома, на которую наседали изнывающие от любопытства дочери и невестки, через три дня позвонила Люде, но та только нервно подтвердила, что Николая арестовали и перевели в СИЗО в Минск, и бросила трубку.       Первого августа деньги на карточку не пришли. Днём второго августа позвонил дед Аркадий и спросил, перевели ли ей деньги. Малика ответила, что нет. Она уже с тоской думала, что надо звонить Ольге Александровне и говорить, что через пару недель ей будет не на что жить, как в начале седьмого пиликнула СМСка. Малика бросилась к телефону, ожидая, что это Анатоль, но СМСка оказалась из банка. И она сообщала, что на её счёт поступили деньги – обычная ежемесячная сумма, даже немного больше, чем обычно.       Малика опустила телефон, разрываясь от желания и рассмеяться от облегчения, и разреветься – в общем-то тоже от него. И вся жизнь сразу стала казаться лёгкой и радостной. Потом, немного успокоившись, она позвонила деду Аркадию, обрадовала его, что деньги пришли, и задумалась.       Выходит, деньги переводит всё же мать? Но сколько себя Малика помнила, она всегда брала деньги у отца. Она не уверена даже была, что мать получала зарплату за свою работу визажистом и парикмахером. Выходит, ей достался всё же какой-то счёт от отца? А звонить ей и спрашивать совсем желания не было.       Но так или иначе, ближайший месяц можно жить. А потом – неизвестно.       До восьмого августа царило затишье. Малика переписывалась с Анатолем, считала дни до двенадцатого августа, когда он должен был приехать, звонила знакомому, тоже поступавшему БНТУ, не выложили ли списки поступивших. А в понедельник восьмого августа затишье закончилось тем, что без пяти семь утра затрезвонил Маликин мобильник. Она скатилась с кровати, чувствуя подкатывающую тревогу – в семь утра приятели не будут звонить просто поболтать. Значит, что-то случилось.       Как оказалось, звонила мать.       Малика стояла посреди комнаты, держала в руке мобильник и не могла заставить себя принять звонок. Живо вспомнилось, как мать требовала продать квартиру, как неприкрыто угрожала, когда Малика отказалась, и как равнодушно отнеслась к тому, что дочерям негде будет жить.       – Доню, – хрипловатым со сна голосом возмутилась тётя Вера, влетая в комнату ещё встрёпанная и в ночной сорочке, – да сними ты этого дятла наконец!       Посмотрела на лицо Малики, потом на экранчик мобильника и сменила гнев на милость. Точнее, на любопытство.       – Давай сюда, – она ловко выхватила из руки племянницы телефон и приняла вызов. – Чего это тебе не спится, сестрица, в семь утра? – едва ли не пропела она.       Малика придвинулась к мобильнику. Тётя Вера чуть-чуть отняла его от своего уха, чтобы было слышно и ей.       – Где Маргарита?       – Сестрица, – ядовито отозвалась тётя Вера, – чья она дочь, моя или твоя? Кто должен знать, где шляется дочурка?       – Она в Ракитно, – ответила мать, – и я знаю, что рядом. Дай её мне.       Малика не без труда разбирала слова матери, оценить же нюансы тона и вовсе не могла, но ей показалось, что она услышала то ли нервные, то ли истеричные нотки.       Судя по взгляду, брошенному тётей Верой на Малику, и для неё интонации были непривычны.       – Ах, конечно, – она изобразила на лице подобострастность, – ваше величество изволит требовать у нашего нищебродства дочурку. А поздороваться, сестрица? Пожелать доброго утра? Спросить, как дела?..       – Дай Маргариту! – выкрикнула мать.       Тётка и племянница переглянулись. Точно, не то.       В комнату сунула голову тётя Оля, такая же встрёпанная и в безразмерной мужниной футболке, приспособленной для сна. Она тоже едва ли не ушами шевелила, только чтобы услышать, что там говорят в мобильнике.       – И где же я её для вашего величества возьму? Девушка она уже взрослая, самостоятельная, и нам не отчитывается, где гуляет. Так что, ваше величество, перезвоните позже. Вдруг проголодается и явится.       Тётя Вера небрежным движением нажала кнопку отбоя и сразу отбросила напускные вальяжность и ядовитость.       – Что-то случилось, – уверенно заявила она. – Людка близка к истерике.       – Ждём, – кивнула тётя Оля, – что будет дальше.       Малика посмотрела на неё. В ней тоже сидела иррациональная уверенность, что на этом звонке всё не закончится.       В половину девятого, когда семейство уже собралось за столом завтракать, позвонила соседка тётя Нина и рассказала, что сегодня незадолго до семи утра приезжала мать и пыталась попасть в квартиру. Выглядела она помятой, неухоженной и на нервах. Когда тётя Нина отказалась открыть ей даже тамбурную дверь, мать попыталась угрожать вызовом милиции, на что тётя Нина сама пригрозила, что вызовет милицию и расскажет, как она в прошлый раз ломала дверь, так что пришлось менять замок. После этого мать ретировалась.       – Выходит, – сделал вывод дядя Валентин, когда Малика закончила разговор, – после этого… или до этого она и пыталась звонить тебе.       К девяти часам семейство уже закончило завтракать, но не расходилось из-за стола, обсуждая и урожай фасоли, и Маликиных родителей, и Михася с Гришкой, и соседских гусей, которые лезут в их огород. И в это время опять заиграл Маликин мобильник.       Опять звонила мать. Малика сжала зубы и сняла трубку.       – Что? – сухо бросила она.       – Пусти в квартиру, – потребовала мать.       Нет, не потребовала. Вернее, пыталась требовать, но получилась скорее просьба.       – Нет, – так же сухо ответила она.       Тётя Вера и тётя Оля ненавязчиво подвинули уши к мобильнику.       – Что значит «нет»?       Тон не тот, совсем не тот. Пытается строить из себя высокомерие, но… не получается.       – Я не в Минске.       – Ты можешь приехать.       – Ради тебя я приезжать не буду! – сжала зубы Малика.       Пусть после этих слов она перестанет ей переводить деньги! Пусть! Она лучше откажется от учёбы в универе и пойдёт работать, чтобы содержать себя и Веронику, но не будет терпеть мать в одной квартире с собой!       – Я твоя мать…       В голосе уже однозначно слышалось отчаяние.       – Чтобы ты мне опять громила квартиру? – процедила сквозь зубы Малика. – Чтобы ты опять унижала нас с Вероникой? Чтобы ты, как та лиса зайца, выгнала нас из дома?!       – Я не буду этого делать…       – Я тебе и отцу всю жизнь была не нужна, – она чувствовала, как внутри кипит всё, наболевшее за всю жизнь. – И Веронику вы выбросили, как ненужную игрушку только за то, что она не может быть моделью. И вы не отдали нас в детдом только потому, что это невыгодно. И вы собирались вышвырнуть нас из квартиры, и вас не беспокоило, что нам негде будет жить. Так вот, – почти крикнула она в телефон, – мне не выгодно, чтобы ты жила с нами! И я тоже выброшу тебя, как ненужную игрушку!       И она трясущимися от ярости пальцами отбила звонок.       – Так-так, – побарабанил пальцами по столу дядя Валентин, когда Малика, чуть успокоившись, передала всем содержание разговора. – Николашка успел передать Аркашке два счёта и машину. Но квартиру-то нет?       Малика набрала деда Аркадия.       Нет, подтвердил дед. Он владел только двумя счетами и Бентли, которая до сих пор ждала его в Каменном Логу. О передаче в дар или ещё как-нибудь минских апартаментов речи не шло.       – Но Людке явно негде жить, – заметила тётя Лена.       – Или ей нужно спрятаться, – возразил дядя Витя. – Может, её тоже собираются арестовать. А на своей квартире её найдут.       Баба Тома горько скривила губы.       – Но у неё есть любовник, – подумав, тоже возразила Малика. – Она могла к нему пойти.       Дядьки и тётки посмотрели на неё, как на наивное дитя.       – Любовник может быть женат, – объяснил дядя Валентин. – И его жена не поймёт, если к ним в дом заявится любовница её благоверного. А ещё, доню, ты как-то говорила, что любовник тот молодой и красивый. А молодые и красивые мужики со старыми и страшными бабами просто так не гуляют. Ты думаешь, Галкин на Пугачёвой из-за большой любви женился? Как бы не так. Из-за больших денег.       – Но Людка не такая уж старая и страшная, – вынуждена была признать тётя Оля, пусть и с неохотой.       – Ей почти сорок, – отмёл дядя Валентин. – А любовнику тому, Майка говорила, двадцать пять. Считаешь, двадцатипятилетнему мачо сорокалетняя тётка нужна за красивые глаза и бурную постель?       – Скорее за толстый кошелёк, – согласилась тётя Вера.       – Вот, – подтвердил дядя Валентин. – А сейчас у Людки толстого кошелька нема. И мужика, которого можно пощипать на деньги, нема. И любовнику она не нужна.       Малика испытала злорадство. Как она была не нужна своим родителям, так пусть теперь и мать хлебнёт того, что она не нужна любовнику!       – Как бы она сюда не заявилась, – забеспокоилась тётя Оля.       Это несколько притушило всеобщее злорадство. Видеть высокомерную сестру, свояченицу и мать в спокойном деревенском домике не стремился никто.       – Будем посмотреть, – философски успокоил всех дядя Валентин.       До вечера мать о себе не дала знать. А днём по деревне начал бегать Гришка – Михасёв батька – и орать, искать Михася. Малике даже показалось, что он трезвый, или относительно трезвый. Односельчане пытались говорить ему, что Михась помер-то уже две недели как, однако Гришка орал на них матом, угрожал всех перерезать, если ему кто ещё посмеет такое сказать. До самого вечера с перерывами Малика то с одного конца деревни, то с другого слышала его истошное и отчаянное: «Михась! Хадзи да батьки, сукин ты сын!» И чем дальше, тем больше нечеловеческого становилось в этом голосе.       – Эге, – невесело покивал дядя Витя, натягивая цепь своего велосипеда. – Осознал, что Михася-то и нема.       – Думаешь? – спросила его Малика, чувствуя себя на редкость неприятно от таких криков. Хотелось прятаться от них, сунуть голову в песок, как страус.       – Однозначно, доню…       В начале шестого, когда всё семейство, сидя во дворе, лущило фасоль, снова позвонила мать, причём не Малике, а бабе Томе. Баба Тома сняла трубку, и судя по тому, как выражение её лица с привычного беззлобно-ворчливого как-то быстро поменялось на хмурое, все сразу поняли, что дело серьёзно.       – Допрыгалась Людка, – тихо констатировал дядя Валентин, вылущивая очередной стручок фасоли и ссыпая крупные белые фасолины в миску.       Баба Тома разговаривала недолго. Положила свой старенький мобильник с треснувшим экраном на стол рядом с наваленной на него кучей стручков фасоли и хмуро сообщила:       – Людка едет.       Малика похолодела, задавив инстинктивный порыв схватить Веронику и дать дёру, и неважно куда. Вероника не поняла, кто такая Людка, но почувствовала состояние сестры и испуганно посмотрела на неё.       – Я пригласил вас, господа, с тем, чтобы сообщить вам пренеприятное известие, – процитировал дядя Валентин. – К нам едет ревизор.       – Опять Майку с квартирой мучить? – недружелюбно процедила тётя Вера.       – Жить ей негде, – тяжело объяснила баба Тома. – Николашка перед арестом успел продать квартиру.       – Вот почему, – поняла тётя Вера, доставая из-под стола ведро и сметая в него шелуху от фасоли, – она просилась к Майке.       Просилась. Только пустила бы её Малика в дом, она бы выжила дочерей оттуда.       – Хотите сказать, – скривилась тётя Оля, – она теперь здесь жить будет?       – Вот бл***! – выругался дядя Валентин.       – Ей больше негде, – как-то ссутулившись, подтвердила баба Тома.       Все домочадцы кисло посмотрели друг на друга.       – Супруга моя дорогая, – промурлыкал дядя Витя. – Поехали домой. Детки наши отдохнули маленько от нас – и хватит с них хорошего.       – Ни за что! – решительно отказалась тётя Вера. – Я всю жизнь мечтала посмотреть на Людку, когда жизнь её наконец-то обломает. А тут её жизнь обломала – и ты предлагаешь мне это пропустить?!       – А что ж она к любовнику не переехала жить? – фальшиво удивился дядя Валентин. – Неужто женат оказался? Ай-яй-яй, как нехорошо, – укоризненно покачал он головой.       – Бросил он её, – поджала губы баба Тома, когда все вопросительно посмотрели на неё. – Сказал, что без денег она ему не нужна.       – Кто бы сомневался, – пожал плечами дядя Витя.       – И когда она пожалует? – скривившись, спросила тётя Оля.       – Сказала, на электричку села.       Все не удержались от того, чтобы не присвистнуть: гламурная и брендовая Людка – и на нищебродской электричке? Волк за горой сдох.       – Только что села? – уточнила Малика, глянув на наручные часы.       – Да, – подтвердила баба Тома.       Значит, она едет пятичасовой электричкой. В Барановичах будет около восьми. А дизелей на Лунинец в это время уже нет, ближайший поезд пойдёт в час ночи и в Лунинце будет в два сорок. А там… Если она возьмёт такси, то в три сюда явится. Если нет – будет ждать дизеля на шесть двадцать, то есть будет к семи. Можно ещё дойти и пешком, но воображение отказывалось представить, как мать на своих вечных каблуках будет шагать одиннадцать километров.       – Ухт-и, – Вероника притиснулась к ней, словно пытаясь рядом с ней найти безопасное место. – Поехали отсюда.       Она так и не поняла, кто такая Людка, но прекрасно почувствовала и настроение всех родственников, и настроение сестры.       Малика прижала к себе сестричку.       Пассажирский поезд на Минск сегодня только один – в час сорок ночи из Лунинца. Можно прыгнуть на него и уехать, и таким образом разминуться с матерью. В Минске-то родители уже не вломятся к ней в квартиру…       – Погоди, доню, – остановил её дядя Валентин, поняв, о чём она думает. – Не спеши бежать. Пусть Людка приедет, послушаем, что там за дерьмо творится. А в обиду тебя никто не даст. Будет лезть – живо поставим на место.       Малика слабо улыбнулась. В окружении родственников предстоящая встреча с матерью в самом деле не пугала так, как если бы предстояло встретиться с ней один на один…       «Мать приедет в Ракитно…»       Эту СМСку Малика отправила Анатолю, когда перед ужином пошла прогуляться. Анатоль не ответил. Малика дошла до станции, посмотрела на проходящий грузовой поезд, тянувший полувагоны со щебнем, прошлась по шпалам до переезда, краем мысли отметила, что, вроде бы, путь нужно рихтовать, на переезде свернула на дорогу в сторону Ракитно. Всё так же бесцельно дошла до конца улицы. Анатоль, до приезда которого оставалось четыре дня, до сих пор не отписался. Она постояла на перекрёстке, думая, то ли ещё погулять, то ли вернуться домой, а потом неуверенно направилась к дому Тани – своей приятельницы по ракитненской школе, учившейся двумя классами старше – и неловко попросила разрешения посидеть в интернете хотя бы минут десять.       – Заходи, – кивнула Таня, пропуская её в дом.       – Ты вКонтакте есть?       – Есть, – снова кивнула Таня. – Тебе кого-то найти?       Найти Антона Журавкевича из Гомеля труда не составило. Таня открыла его страничку и тактично вышла из комнаты.       Фотографий было много. Эт-Таиф, аэропорт, спящий на креслах и сумках Анатоль и подпись: «Эх виза, виза, визочка, как я тебя хочу». Антон, целующий собственный паспорт с долгожданной визой. Фотографии Эр-Рияда в красновато-туманной дымке с подписью: «Надеюсь, за три недели этот песочек дуть перестанет». Анатоль в куфии и кандуре – Малика отличала братьев даже с покрытыми головами – сидящий в мечети и читающий книгу. Антон и Анатоль в море – счастливые и мокрые, но не в плавках, а в майках и шортах. Они же с несколькими молодыми арабами, такими же довольными, одетыми и мокрыми на пляже, а на фоне виден порт. Анатоль в каком-то обширном здании, а выражение лица у него та-а-кое… Малика невольно захихикала и почитала подпись под фотографией: «Это Анатолю предложили руку и ногу сердце одной из наших кузин». Малика хихикнула и ещё раз вгляделась в лицо Анатоля. На нём прямо было желание сбежать от такого счастья. «И что Анатоль?» – спрашивали в комментариях. «Матушка заявила, что он в Беларуси уже представил невесту родителям, так что с женитьбой на кузине опоздали». На это последовал вопрос: «А где фотка Анатоля, где он узнаёт, что он уже представил невесту?»       Потом косяком шли фотографии из разных городов. Мекка. Медина. Эль-Джубайль, Джизан. Ничем не примечательные, но иногда на них был Анатоль. И от этого становилось теплее и легче. И как-то отступала неприятная тема родителей, стиралось противное ощущение от материнского звонка. Они сами устроили себе такую жизнь. Пусть теперь и сами живут в той грязи, которую сами себе и развели. А её, Малики, в их жизни не будет!       А вот последние фотографии заставили Малику напрячься. Нет, в самих фотографиях ничего такого не было. Небольшой город, зажатый между побережьем и невысокими горами, мечети, минареты, красивые исторические здания, какая-то крепость или что-то на неё похожее. В отличие от остальных саудовских городов не богато-западно-деловой, а исторический, атмосферно арабский и какой-то приятный. Анатоль и Антон в куфиях и кандурах, сидящие на невысокой, частично разрушенной стенке, они же в компании двух арабов на фоне какого-то древнего строения… Малика с интересом рассматривала фотографии, пока на одной из них не заметила арабскую надпись на небольшом красивом здании: «maţāru ‘adan ad-duwaliy».       Международный аэропорт… Аден?       Какие-то смутные географические воспоминания заставили её засомневаться, в Саудовской ли Аравии находится Аден. Да и по атмосфере город сильно отличался от других городов, фотографии которых были здесь.       Малика глянула на часы. Десять минут, которые она просила у Тани, истекли. Но она потратила ещё полминуты, чтобы вбить в поисковик «Аден» и прочитать, что это город в Йемене на берегу Аденского залива.       Йемен!       Поблагодарив Таню и попрощавшись с ней, Малика почти бегом выскочила на дорогу и послала СМС Анатолю.       «Вы в Йемене?»       Анатоль не ответил. Ни сразу, ни через пять минут, ни через полчаса, когда Малика уже вернулась домой. Последняя СМСка от него пришла вчера вечером, и он писал, что они, кажется, перегрелись на солнце, и даже море не спасает. Положив Веронику спать, Малика уселась на диване в гостиной зашивать Вероникины одёжки, которых набралась уже приличная кучка, а мысли всё равно крутились около Анатоля. Чтобы отвлечься, она включила телевизор, пощёлкала немногочисленные каналы, наткнулась на новости и оставила их.       Лучше бы она этого не делала. Потому что первой же новостью было то, что «после многомесячного перемирия ВВС аравийской коалиции нанесли авиаудары по столице Йемена Сане. Из-за обстрелов закрыт аэропорт. Сообщается о нескольких погибших и по крайней мере десятке раненых…»       Малика подскочила, почувствовав, как немеет и холодеет всё внутри. Среди фотографий, которые она сегодня видела вКонтакте, Саны точно было, но Анатоль ведь мог после Адена и в Сану поехать, а его брат мог не успеть выложить фотографии…       Она села, подняла с пола шитьё, свалившееся с её колен, и взяла свой мобильник. Ответа от Анатоля до сих пор не пришло, хотя с того времени, как она отправила ему первую СМСку, прошло уже часа четыре. Нет, Анатоль, бывало, отвечал через несколько часов, а один раз на вечернюю СМСку ответил только утром, и если бы он не был в Йемене и если бы не бомбили Сану, Малика не переживала бы. А так…       Она подрагивающими пальцами написала сначала: «Вы где?» Потом стёрла и написала: «Вы не в Сане?», потом добавила: «Её бомбили сегодня» и отправила.       Анатоль не ответил. Ни сразу, ни через двадцать минут, когда новости закончились, ни через сорок минут, когда Малика зашила последнее Вероникино платьице.       Она подержала в руке мобильник, глядя на саудовский номер Анатоля, потом, сглотнув, нажала кнопку вызова.       Международный звонок должен стоить уйму денег. Хрен с ними! Только бы их хватило на этот звонок.       Тишина в трубке длилась долго – дольше, чем перед обычным звонком. Малика нервно сжимала пальцами свободной руки колошину штанов и уже с отчаянием понимала, что звонок не проходит.       – «Данный вид связи недоступен, – сообщил ей автоматический женский голос. – Пожалуйста, перезвоните в справочную службу вашей сети».       Она отбила вызов и подавила в себе желание разреветься от отчаяния и бессилия. Анатоль может просто быть там, где шумно, и не слышать СМСки… Или он спит и не слышит… Он просто не слышит…       Дома сидеть не было сил, и Малика снова пошла бродить по деревне. Дошла до кладбища, хотела заглянуть на могилу Михася, но ночью на кладбище было стрёмно, и она прошла мимо. Пошаталась бесцельно по улицам, постоянно прислушиваясь к мобильнику в кармане, не пиликнет ли СМСкой, остановилась около Михасёвой хаты. В темноте дом выглядел осиротевшим и словно бы немного покосившимся на один угол. А на крыльце сидел Гришка, курил и разговаривал, то ли сам с собой, то ли с кем-то. Около него стояла початая бутылка водки.       – Михась! – внезапно заорал Гришка уже порядком осипшим голосом. – Вернись! Вернись, кому говорю!..       В голосе слышалась безнадёжность…       Малика поспешила уйти в малодушном желании не слышать этих криков, которые переворачивали всё в душе…