Физика

      В четыре утра следующего дня, когда пропели третьи петухи, пастух пошёл по деревне собирать коров. Малика неохотно вылезла из-под одеяла и выгнала бурёнку в стадо. Пастухом сегодня была Наташа, Маликина бывшая одноклассница по ракитненской школе. Малика прошлась с ней немного по улице, приятельницы обсудили, что одна из коров, похоже, входит в охоту, погоревали о том, что умер Михась, и вспомнили школьные годы. Было ещё темно, едва начинало светать. На перекрёстке Малика уже собралась повернуть назад, как Наташа заметила вроде как дым над деревьями в нескольких дворах от них.       – Печь топят, – предположила Малика, пытаясь понять, в каком это дворе, и не уверенная вообще, что это дым, а не облако и не кусок тумана.       Только кому понадобилось топить печь в четыре утра в августовскую жару?       – Это Михасёва хата, – неуверенно предположила Наташа, отгоняя чью-то бурёнку от куста гортензии, росшего под забором.       – Кому в Михасёвой хате топить печь? – не согласилась Малика. Лично ей казалось, что дым идёт с какого-то более дальнего двора.       – Вот именно, – посмотрела на неё Наташа. – Кому?       Девушки снова вгляделись в не то дым, не то туман над кронами деревьев, снова неуверенно переглянулись. Это явно не облако, да и на туман вроде не походит…       Наташа погнала коров дальше на пастбище, а Малика поспешила по улице в ту сторону. И чем ближе она подходила, тем больше убеждалась, что Наташа была права – это был дым, и дымила Михасёва хата. И шёл он не из трубы, а из открытых и висящих на одной петле дверей в сени.       Пожар! Гришка, наверно, опять курил в хате и уснул. Он постоянно кидал не затушенные сигареты и спички на пол. Один раз он почти сжёг комнату, однако Михась тогда, хоть тоже пьяный, но не в стельку, вытащил бесчувственного батьку на улицу и вместе с соседями потушил огонь.       Малика попробовала сунуться в хату. В сенях Гришки не было, дым сочился через дверь, ведущую в гостиную, но когда Малика приоткрыла её, на неё полыхнуло пламенем, а сверху обрушился косяк двери. Она инстинктивно попыталась увернуться, массивная доска огрела её по плечу и руке. Малика, перепугавшись, что на неё сейчас обрушится вся хата, опрометью выскочила во двор и помчалась к соседке.       – Баба Рая! – заколотила она в дверь, переводя дыхание. – Михасёва хата горит!       Вскоре на ногах были все соседи, прибегали с вёдрами и из более дальних дворов. Кто-то вызвал пожарную, остальные пытались набирать из-под крана на улице воду. Вода текла слабой струйкой – явно где-то была забита труба. Побежали за водой к соседям. Дым уже валил изо всех щелей, а когда дядька Василь выбил окно, чтобы через него можно было заливать воду внутрь, оттуда вырвался огонь. Тётя Неля раскрутила через дорогу шланг, но напор, нормальный для полива, был слишком слабым для тушения пожара, поэтому из него наполняли вёдра и лили воду вёдрами. Две пожарные машины подъехали минут через двадцать, когда огонь, несмотря на все усилия, уже перебрался и на чердак.       – Люди в доме есть? – спросил один из пожарных, пока другие споро раскручивали брандспойт.       – Ну, – дядька Семён глянул на дом скептически. – Живых явно нема. Гришка тут живёт, алкоголик. Сына его, вона, две недели назад схоронили.       К пяти утра, когда уже рассвело, огонь потушили, а вскоре приехала и милиция. Дядька Семён и дядька Василь, зашедшие внутрь с милиционерами, скоро вернулись и криво рассказали односельчанам, что Гришка там. Точнее, то, что от него осталось. Видно, он всё же проснулся, когда начался пожар, и попытался выйти, но то ли спьяну не сориентировался, то ли потерял сознание и упал лицом в пол. И из-за того, что он лежал лицом вниз, голова сгорела только там, где волосы, а по лицу его ещё можно опознать.       – Курил небось опять, – предположил дядька Василь, подрагивающими пальцами прикуривая сигарету.       – На две недели сынка пережил, – покачала головой баба Лида. – Вот дела-то…       И только вчера понял это…       Подъехала скорая. Фельдшеры вошли в дом, потом вышли, спросили, кто ближайший родственник погибшего. Написали справку, что констатирована биологическая смерть, секунд десять совещались, какую причину смерти писать – ожоги или отравление дымом. Написали «отравление угарным газом», отдали бумажку дядьке Семёну и вместе с милицией уехали. Пожарная уехала ещё раньше.       – Пойдём, доню, – позвал её дядя Валентин, пытаясь оттереть сажу хотя бы с ладоней, однако только больше её размазывая. – Вот тебе и доброе утро…       «Доброе» утро на этом не закончилось. Когда Малика с обоими дядьками вернулась в дом, было всего без десяти шесть утра. Настроение было возбуждённо-хорошее – пожар в доме Гришки и его смерть воспринимались как приключение, а не как трагедия, хотя она умом и понимала, что это плохо, однако собственных эмоций изменить не могла. Дома она слегка ополоснулась, смывая сажу и грязь, но пока она у себя в комнате размышляла, лечь поспать часик или уже нет смысла, во входную дверь тихо постучали.       Соседи стучали уверенней, к тому же они сразу звали хозяев. Неужто мать?       Малика посмотрела на часы. Было шесть утра. Для такси поздно, для дизеля рано. Выходит, пешком?       Через стену они услышала тихий и ворчливый голос бабы Томы и покашливание деда Петро. Ответил им… Малика даже подумала было, что это не мать: слишком этот бесцветный голос, в котором неприкрыто сквозило отчаяние, не вязался с матерью, всегда уверенной и смотрящей на всех свысока, а на деревенских «нищебродов» и подавно. Малика на цыпочках, обходя те доски пола, которые могли скрипеть, подкралась к двери и приложили ухо к щели, чтобы слышать, о чём говорят в гостиной баба Тома, дед Петро и мать. В соседней комнате еле слышно скрипнула половица – видимо, кто-то из её дядек или тёток тоже подслушивал у двери.       За следующие полчаса Малика узнала много интересного о родителях, чего предпочла бы не знать. Что отец всю жизнь брал и давал взятки и укрывал доходы. Присваивал себе чужое имущество. Брал кредиты на подставных лиц и делал так, чтобы их не нужно было возвращать. Принуждал моделей к занятию проституцией. Последние три года содержал бордель, где проститутками были иногородние студентки, приехавшие учиться в Минск. И на каждую из них был компромат, который, если бы девушка попыталась отстаивать свои права, пошёл бы в милицию и родителям. Заводил любовниц. Всё имущество оформлял на себя и слышать не хотел, чтобы хоть что-нибудь было зарегистрировано на жену. А когда она открыла счёт на своё имя, узнал об этом и блокировал его. А с февраля этого года всё как-то быстро покатилось под откос. Сначала его кинули на большую сумму денег. Потом налоговой стали известны некоторые факты укрывания доходов. Потом просочилась информация, что он занимается сутенёрством. К апрелю вроде бы всё устаканилось, но в мае налоговая и СК снова начали проявлять интерес к их бизнесу. Вскрылись новые факты укрывания доходов и оформления кредитов на подложных лиц. Появилась официальная информация, что он принуждал моделей к проституции. А кроме этого Николай потребовал развода, чтобы жениться на последней из своих любовниц. О ней мать знала, но тянула время, закрывала глаза в надежде, что и эта Ольга окажется временным развлечением. Когда Ольга внезапно умерла, она было вздохнула с облегчением, но Николай всё равно подал на развод. И оказалось, что и его счета, которые ещё не были заморожены, и Бентли официально ему уже не принадлежат. Когда его арестовали, она обрадовалась, но оказалось, что он успел продать и квартиру.       – Он не имел права продавать её без моего согласия, – в её голосе слышались рыдания. – Это совместно нажитое имущество. Я имею право подать в суд, чтобы часть квартиры вернули. Но… Но он продал её своему человеку, и это… страшный человек. С ним лучше не иметь дела. Даже если я права.       Малика тихо-тихо приоткрыла дверь комнаты и бесшумно выскользнула в гостиную. Дед Петро и баба Тома сидели за столом лицом к ней, мать – спиной. Платье на ней было вроде как и брендовое, но какое-то поношенное и потускневшее, а босые ноги – стёрты до крови. Обычно ровная спина была сгорблена, а в крашеных волосах можно было рассмотреть седину.       … После ареста Николая мать обнаружила не только, что квартира ей больше не принадлежит, но и то, что она там больше не прописана. В собственном паспорте стоял другой адрес регистрации. Она сунулась туда, а там оказался притон наркоманов и шлюх… С неделю она жила в отеле, пытаясь придумать, что делать, однако никто из её знакомых не захотел видеть её у себя дома. Даже любовник, который так красиво обещал любить вечно…       Малика обняла себя за плечи. Если бы отца не арестовали, он бы точно так же продал и её, Маликину квартиру, а дочерей без их ведома прописал бы в каком-нибудь притоне. Точно так же.       Им повезло, что его арестовали…       Потом у матери закончились деньги, и она поехала к Малике. Чтобы обнаружить, что не может попасть в квартиру. И выбора, кроме как возвращаться в родительский деревенский дом у неё не осталось…       Когда мать закончила, какое-то время стояла тишина. Только Малика остро чувствовала, что мать рассказала не всё. Она рассказывала об отце, а о себе – почти ничего… Ни как она хотела незаконно продать квартиру дочери, а детей выгнать на улицу, ни как по-хамски относилась к моделям, ни как…       – Как ты убила Ольгу? – в мёртвой тишине спросила Малика.       Мать от неожиданности вздрогнула и обернулась к ней. Выглядела она не на свои тридцать девять лет, а на все пятьдесят. На лице появились морщины, глаза запали, вокруг них залегли тени. И во взгляде застыли отчаяние и тоска.       – Я её не хотела убивать, – бесцветно и обречённо ответила она, не став отпираться. – Я хотела убить Николая. Потому что знала, что он готовится к разводу, и не оставит мне ничего. Ни-че-го, – эхом повторила она. – Он последнее время вертелся, как белка в колесе, пытался спасти свой бизнес. Спал мало, ездил много. Я с июня постоянно, куда можно было, подмешивала ему гормон сна. Я рассчитывала, что рано или поздно он уснёт за рулём и разобьётся. Гормон сна не найдут в крови. Я видела, что он отдал своей потаскухе бутылку, в которой я его подмешала. И когда я смотрела, как она пьёт, я уже знала, что она разобьётся. Я подумала ещё, что, может, так тоже хорошо – она умрёт, и Николай оставит мысль о разводе. Но он… – в углах её губ залегли морщинки. – Он всё понял…       Она замолчала. Все остальные тоже молчали. Баба Тома ссутулилась, дед Петро накрыл её заскорузлую от работы руку своей такой же заскорузлой, со следами въевшейся вагонной грязи.       Одно дело – высокомерная и заносчивая хамка. Другое дело – убийца…       – Её звали Ольга, – бесцветно и ни на кого не глядя продолжила мать. – Всех его любовниц звали Ольгами… И вот так всю жизнь жить – и знать, что он до сих пор помнит ту Ольгу, у которой я его увела. И в каждой любовнице пытается найти её.       В голосе матери звучала отчаянная, глухая тоска. Малика смотрела на неё и молчала.       – Та Ольга, которую я… нечаянно убила, была похожа на неё. Не лицом, не фигурой, нет. Характером. Поведением. Даже манерой говорить. Поэтому он и сошёл с ума из-за неё.       Малика молчала.       … Могло всё быть по-другому. Отец мог бросить жену и вернуться к Ольге Александровне. И Малика с Вероникой могли быть дочерьми Ольги Александровны…       Как всё было бы тогда? Был бы отец более человечным, и была бы у них нормальная семья? Или Ольга Александровна тоже подпала бы под его влияние и стала такой, как мать? Или забрала бы детей и ушла от него?       Этого никогда не узнать…       – Девушек в бордель, – неестественно спокойно спросила Малика, – выбир… вербовала тоже ты?       – Да, – не стала отпираться мать, не глядя ни на кого. – Я.       – И сдавала его… милиционерам?       – Я сдавала его любовнику, – по её лицу пробежала судорога боли. – А он… доносил конкурентам и… куда надо. Я рассчитывала, что его посадят, и мне отойдёт имущество. Но Николай… опередил меня. У меня теперь нет ничего…       Она посмотрела перед собой и эхом повторила:       – Ничего…       Малика молчала. И все молчали.       С самого начала в их семье всё пошло по… не тому пути. Как поезд, который на стрелочном переводе перевели на тупиковую колею с дефектами. Поезд едет, всё больше отдаляется от нужного пути, и чем дальше, тем больше расшатаны болты, крепящие рельсы к шпалам, всё более дефектны сами рельсы, всё больше проседаний балластной подушки, всё больше сдвижек пути и всё более они серьёзные. И машинист и его помощник вместо того, чтобы затормозить состав и поехать назад, или свернуть на исправный путь, по инерции несутся вперёд. В тупик. А потом поезд или со всей скорости врезается в тупиковый упор и сходит с рельсов, или дефекты пути становятся такими, что колёса в какой-то момент срываются с них.       У её родителей поезд сошёл с рельсов…       – Значит, – подытожила тётя Вера, тоже незаметно вышедшая из своей комнаты, – содержать собственных детей у тебя денег нет.       Мать посмотрела на неё так, словно только сейчас вспомнила о существовании у неё детей.       – Деньги им переводил Николай, – равнодушно и в то же время с какой-то затаённой болью ответила мать. – Я этим никогда не занималась.       И дед с бабушкой, и дядьки с тётками посмотрели на Малику озадаченно.       – Кто переводил мне деньги последний раз? – деревянным голосом спросила она.       – Откуда я знаю? – без интереса пожала плечами мать. – У меня денег нет. Если бы были, они были бы нужны мне самой.       Малика, ни слова не говоря, вышла во двор, набрала деда Аркадия – она знала, что в это время он уже встаёт – и рассказала ему всё, что узнала от матери. А под конец спросила, кто переводил ей деньги после ареста отца.       – Я, – тяжело отозвался дед. – С Николиного счёта. Я бы не трогал его, – помолчав, неохотно признался он. – Но своих денег мне не хватит и на себя, и на тебя с Вероникой.       На глаза навернулись слёзы.       – Спасибо, – прошептала Малика.       – Я догадывался, – добавил он угрюмо и как-то… словно тоже обречённо, – что Никола перед арестом успел обобрать Люду до нитки. И знал, что она… не будет тратить деньги на вас…       Он помолчал. Малика тоже молчала, не в силах выдавить ни слова.       – Если денег будет мало, – сказал наконец дед. – Ты… говори.       – Спасибо…