Мята и снег

Тодороки не может объяснить самому себе тягу ко всему зеленому. Яблочное мороженое, фреш со шпинатом (Урарака забавно морщилась, когда он дал его попробовать), изумрудные предметы декора. Ощущение, что воздух рядом с Тодороки скоро начнет зеленеть просто от обилия этого цвета. Да даже основная гамма его гардероба — болотно-зелёный оттенок Какая же глупость. Окружать себя цветом, который ассоциируется с объектом любви, наверное, так примитивно. Хотя, многие слишком романтичные натуры делают что-то подобное, покупая и втайне восхищаясь чем-то, к примеру, с запахом любимого человека. Вот только Изуку Мидория — его парень уже неполные два месяца, а Тодороки все продолжает быть той самой «романтичной натурой», скупая весь зеленый чай в ближайшей лавочке. Изуку всегда слишком мало, даже когда он физически рядом, когда он касается его, когда он прижимается к Шото, даже когда между ними нет и миллиметра свободного пространства. Он хочет чувствовать, видеть, ближе, о, боги, пожалуйста, ближе… Пожалуйста. И нет, это вовсе не ревность, не контроль. Он никогда не удержит его, не заставит быть рядом. Даже если очень хочется. И ведь даже нельзя сказать, что они редко видятся. Они, черт возьми, живут в одном общежитии, едят, делают домашку. Все это вместе, в остальной компании или без нее. Но все же… Ощущение, что парень сторонится его. Будто бы не доверяет до конца. Стесняется, возможно. Даже когда они наедине, смотрит не в глаза, а куда-то в бок. Будто бы... Мерзко. Шото почти физически больно переживать эту мысль. Изуку ведь и правда может быть противно от его внешности. Его лицо могло бы быть красивым. Только ожог не дает. Поклонницы (да и поклонники тоже) говорят, что это изюминка его внешности. Да вот только они не знают, какой он грубый на ощупь, какой мерзкий, какой нечувствительный. И речь ведь не только о шраме, опоясавшим голубой глаз. Речь о Шото в целом. Скупой на эмоции, редко смеющийся, не умеющий шутить, можно сказать нелюдимый. Некоторые даже говорят, что замерзший, будто льдина. А он с ними даже согласен. Может, Изуку, тебе просто противно? Мидория Изуку стесняется своих рук. А особенно пальцев. Грубые, узловатые, кривые… Вот и все, что можно о них сказать. Когда Тодороки попытался взять его за руку, он ведь отдернул не потому, что не хотел прикоснутся. Напротив, очень хотел. Хотел, честно говоря, до дрожи в коленках, ведь всегда был слишком тактильным человеком. Но все же понимает, что его пальцы такие… Такие неприятные. С этими шрамами, буграми, покореженные неправильно сросшимися костями. Уродливые. А еще его внешность и так, мягко сказать, не идеальна. Веснушки, ямки от акне (подростковый возраст на нервах дался его коже тяжело), копна волос, которая больше напоминает солому, рост… Нет, не поймите неправильно. Он не ненавидит свою внешность. Например, его глаза большие, довольно красивые, возможно цвет кожи, такой бронзовый мало кому идет. Но он, объективно, далек от идеала. А Тодороки… Не будь героем, точно бы стал моделью. Аристократичная внешность, которой придает обаяния подростковая неслаженность. Угловатость конечностей и долговязость, которые лишь накладывают какой-то особый шарм походке. Черты лица острые и мягкие одновременно, какие-то чертовски правильные, будто бы Шото был создан рукой какого-то умелого мастера, который потратил далеко не одну бессонную ночь, что проработать все тело, проверяя каждую, абсолютно каждую деталь. Изуку эгоистичен. Знает же, что не подходит на роль пары такому человеку, но не уходит. Понимает, но не делает ничего, ведь чувствует, что, если даже попытается, не сможет. Убеждает, что станет лучше и сможет соответствовать, но ведь самого себя не обманешь. Ведь сам он выточен не мастером, а… подмастерьем. Еще неумелым, неточным, да даже не особо аккуратным. Изуку будто недоделанный, как поделка из дерева, которую забыли подшлифовать. Когда Изуку засыпает в субботу в общей гостиной, Шото слишком долго смотрит на его руки. Очень хочется прикоснуться. И он касается ладони кончиками пальцев. Это завораживает, остановиться нет возможности. Нажимает чуть сильнее, скользя по шраму на указательном пальце. Кожа Изуку шершавая, как кора молодого дерева, а шрамы, напротив, гладкие. Удивительно приятный контраст. У Мидории чуткий сон, он просыпается после первого прикосновения. Спросонья не понимает, что происходит, а отдергивать руку спустя пару минут было бы как-то странно. Ситуация в целом, скажем так, необычная. Тодороки поднимает голову, когда чувствует взгляд зелёных глаз на затылке, и даже не отшатывается в испуге. Напротив, сжимает чужое запястье чуть сильнее, запоздало спрашивая разрешения. Изуку и сам не знает, почему не пытается спрятать руку. Возможно, он просто слишком устал на этой неделе, сил на какое-то сопротивление нет. А, может, просто не хочется. Руки Тодороки очень приятные. Мидории нравится на них смотреть. Кажется, что они выточены из мрамора. Белоснежные, даже прозрачные, видно каждую венку. Пальцы грациозные, гладкие, холодные на самых кончиках. Большего он понять не может, ведь собственные ладони давно потеряли былую чувствительность. Но потом рука Шото совсем невесомо касается лица, молчаливо проверяя, можно ли. Можно. Шото можно все. А Изуку наконец-таки может сказать, что пальцы Тодороки еще и нежные. Не только гладкие. Щеки Мидории мягкие и очень теплые. Веснушки можно соединить, выводя какие-то плетеные узоры. А на левой скуле еще не затянувшийся порез, ярко контрастирующий с бронзовым отливом кожи. — Твои... Твои шрамы. Ты знал, что они похожи на размытые молнии? — мысли в голове Тодороки тяжелые, но сказать что-то почему-то необходимо. Он оглаживает кожу, проезжая большим пальцем по выступу на ней. — Разве что на детские каракули, — Изуку смеется. На душе почему-то очень легко. — Тогда тот ребенок — гениальный художник, — слова находятся сами, а Тодороки возвращается к рукам, но уже несмело прижимая их к своему лицу. Хочется ощутить их тепло уже и на своих щеках. — Твои руки горячие, — вдох, осталось лишь найти то предложение. — Мне нравится. Тодороки выглядит слишком расслабленным, потираясь правой щекой о грубую ладонь цвета дубовой древесины. Хочется прикоснуться к ожогу. Он слишком близко. Изуку слегка напрягает ладонь, двигая ее чуть выше, проходясь пальцами по ороговевшей коже. Шото приоткрывает глаза, прижимает ладонь ближе. Он будто бы и вел все к тому, даже в тайне от самого себя. Чувствуя несмелое поглаживание, подается на встречу неуклюжим пальцам. — И правда горячие, — Шото кладет другую ладонь поверх левой скулы. — Приятно. Мраморная кожа мягкая, прохладная, очень нежная. А шрам совсем другой: шершавый, будто... будто бархат. Какой прелестный контраст. Изуку хочется касаться и касаться, забывая о собственной, не самой, наверное, приятной коже. — Какой-же ты красивый, — голос Мидории на тон ниже, чем обычно, он почти опускается до шепота, ведь то, что он хочет сказать, слишком личное. Не хочется говорить громко. Запускает руку за ухо, пропуская алые пряди сквозь пряди, почесывает, как кота. — Очень красивый… Шото ластится к рукам. Изуку было непозволительно мало — нужно наверстывать, да и, к тому же, непонятно, когда что-то подобное случиться еще раз. Нужно наслаждаться, пока есть возможность. Поэтому он не опускает ни одного прикосновения, улавливает дыхание, любые звуки. Нужно запомнить все, отпечатать картинку в памяти, чтобы было что вспоминать ночами. А Изуку… играет с волосами, как с дорогой тканью. Пропускает сквозь пальцы, поглаживает, рассматривает. Почесывает кожу за ушами, а потом, не сдерживаясь, целует в затылок, прижимает поближе, утыкаясь носом в шелковистые пряди, с наслаждением вдыхая запах миндаля. Обнимая посильнее, Шото укладывается к Изуку на колени, прикрывает глаза и начинает шептать, пока самые ласковые руки гладят и почти расчесывают локоны, при этом, иногда ему даже перепадает поцелуй за ухо. Шепчет он много, часто ходя по кругу и говоря одно и тоже. Говорить сложно, а если честно, то просто невозможно, но Шото старается. Веки слипаются, сон уже накатывает не первой волной, но он продолжает шептать или уже тихо бормотать себе под нос о том, что безумно любит, когда они вот так… рядом. О том, что ему всегда мало, что он эгоистичен, о том, как любит руки Изуку, щеки Изуку и, конечно, самого Изуку Мидорию. И не разлюбит никогда. Шото уже провалился в дрему, когда почувствовал, что сильные руки легко подняли его, понесли куда-то. Открывать глаза не хотелось, да и зачем? Пусть хоть в обрыв выкинет, он не обидится. Только его никто не кидает, а напротив, очень нежно, медленно, до дрожащих рук, опускает. И не в обрыв, а на кровать. И после Изуку ложится рядом, прижимая за плечи к себе, окутывая своим теплом, успокаивая размеренным ритмом дыхания, оставляя последний (но это только на сегодня) поцелуй в макушку. Изуку сегодня был рядом. Ему больше не холодно. Мидория счастлив. Шото не противно, он ведь повторил не раз и не два, что правда, правда любит его. В душе распускается цветок, отогревающий даже самые дальние ее уголки, после чего Шото хотелось расцеловать полностью, а особенно те пару венок, что он заметил на левой руке. С сердца будто упал груз, не ощущаемый до этого. А через еще пару секунд потянуло в сон, ведь боль ушла, забирая с собой все оставшиеся крупицы моральных (да и физических) сил. Шото его любит. А, значит, он может быть спокоен.