Мята и снег

Изуку человек до безумия тактильный, но почему-то со своим парнем это так не работает. Они с Тодороки встречаются уже сколько? Пару месяцев? А он до сих пор боится взять его за руку?! Для Изуку прикосновения — это такая личная штука. Он ждет физического контакта с близкими и родными людьми, но без разрешения (молчаливого или словесного) он человека не то что за руку не возьмет, он даже не попытается дотронуться (геройства это не касается, тут, черт возьми, нужно жизни спасать, какие личные границы). Да даже если очень хочется, он просто не посмеет, не позволит себе. А Тодороки…Черт, он же выглядит, как кто-то, кому это в какой-то степени даже противно. Ну правда, он же как степенный ученый в очках и с кружкой кофе, глядящий исключительно свысока, высшим проявлением любви к которому должен был бы стать разговор о высоком при свечах. А ведь так хочется. Хочется же прикоснуться. К рукам, шее, волосам, к шраму на этом прекрасном белоснежном лице. Он ведь…такой красивый, других слов нет. Тодороки Шото прекрасен, будто высочайшее произведение человеческого искусства. Как можно к нему прикоснуться? Это словно марать экспонат в музее, трогать величайшую картину. Это же непозволительно… Но Шото ведь теперь его. Его парень. Тогда Изуку вроде как может позволить себе такую роскошь? И Мидория решается коснуться ладони, когда они снова проводят вечер в его комнате. Такая маленькая уютная компания позволяет лучше сосредоточиться на своих делах, они делали так и до того, как стали парой. Атмосфера в комнате теплая и легкая, с совсем ненавязчивым ароматом ванили и каких-то масел, наполняющая воздух невидимым свечением. Шото залипает в телефоне, развалившись на его кровати, расслаблено вытянув ноги. Хотя, развалившись — не то слово. Тодороки слишком грациозен для него. Разлегшись? Не суть. Ключевой момент этого положения (назовем это так) — рука, свесившаяся с кровати. Пальцы смотрятся заманчиво, а Изуку слишком близко. Приставка, некогда занимавшая его внимание, отложена в сторону, и он уже добрых три минуты прожигает ладонь внимательным взглядом. Конечно, сдержаться не получается, и он касается мизинца, а после, будто заворожённый, сжимает, совсем легонечко, ладонь в руках. Проводит подушечками по фалангам, будто бы играясь, прощупывает каждую из них, сгибая и разминая каждый палец. Если присмотреться, под мраморной кожей можно различить каждую венку. Пальцы холодные на концах и теплые ближе к ладони, грубоватые и совсем не гладкие, не такие, как кажутся на первый взгляд. Вовсе не аристократичные, но от этого не менее прекрасные. Из своеобразного транса его выводит рука в волосах. Она легонько расчесывает пряди, проводит сквозь них, почесывает кожу за ухом. Гладит непослушные кудряшки, вовсе не приглаживая их, напротив, пуша еще сильнее. От такой неожиданной и приятной ласки хочется мурчать. Изуку несмело поднимает голову, ожидая просьбы отпустить захваченную руку или чего-то подобного. Но встречает лишь нежность и то, чего уж он точно не ждал — благодарность во взгляде любимых глаз. Спокойствие и тепло плещется в них, нет ни грамма недовольства. Будто бы, напротив, их владелец ждал чего-то такого слишком долго. Когда Изуку отпускает ладонь, Шото слезает с кровати к нему и тянется ближе, притягивая кудрявую макушку к себе на колени. «Давно хотел», — голос Шото немного дрожит, будто бы боится спугнуть. Перебирая пряди, он вдруг начинает шептать о том, что сожалеет, что ведет себя так, но остановиться не сможет, ведь он слишком давно хотел вот так прикоснутся, что кудряшки Изуку смотрятся так… Так пушисто, и они еще приятнее на ощупь, и Изуку сам весь такой мягкий и теплый, такой приятный, что просто нет никаких сил. Он просто само гребаное солнце, такое ласковое, такое доброе и до невозможности хорошее, что Шото хочет постоянно держать его за руку, касаться, сталкиваться плечами, да что угодно, лишь бы вот так, рядом и близко. А Изуку… Он не может поверить таким прекрасным словам. Он может трогать Шото, когда вздумается? Просто брать за запястье, прижимать к себе, обнимать, а, возможно, когда-то даже поцеловать? Ему правда можно? Чувств становится просто невыносимо много. Хочется заобнимать и зацеловать его полностью, отдав все то, что накопилось за долгие упущенные месяцы. Он приподнимает голову с уютных колен и прижимает Шото к себе ближе, чтобы расстояния не оставалось совсем. Обнимает до хруста костей — так, как только может. Отрываться совсем не хочется. Да и зачем… Шото ведь не против, он лишь выпутал руки, чтобы обнять в ответ. Взрыв молнии за окном. Они совсем забыли, зачем собрались здесь. Шото вздрогнул и сжался. Все же, грозы он боится. И это вовсе не из-за травмы детства, предательства друзей или прочего бреда, часто предоставленного нам в клишированных историях. Ну… Просто боится и все. Это же так громко и неожиданно. Такое не предугадаешь, не рассчитаешь момент вспышки заранее. Просто громко и страшно. Но ведь Изуку рядом, прямо тут… «То…Шото. Страшно? Ты боишься грозы?» — Мидория выглядит встревоженным. Тодороки не так часто показывает эмоции, чтобы просто проигнорировать даже самое малое телодвижение. Он улыбается-то через раз, что уж говорить про проявление каких-то негативных эмоций. Флегматичный и спокойный, а тут… Трясется мелкой дрожью, бегущей по спине, ощутимо вздрагивает от каждого удара молнии. Жмурит глаза и опускает брови, напрягая каждую мышцу, будто бы готовясь убежать. Но не бежит, напротив, сжимает его рубашку в кулаках, утыкаясь головой в плечо, будто бы прячась. Дышит разорвано, загнанно. Изуку… Он почему-то знает, что нужно делать. Гладит по спине, проходясь правой рукой по позвонкам, оглаживая и надавливая на каждый, немного распрямляя скрюченный позвоночник. Наклоняется к двухцветным волосам, шепчет что-то бессмысленно отвлекающее, прерываясь на поцелуи в красную и белую половины волос. Левая рука прижимает за плечо, максимально сдерживая любую дрожь. И Тодороки становится легче. Он чувствует тепло, слышит голос, видя лишь принт клетчатой рубашки. Ему все еще страшно, но тот ужас, сначала казавшийся просто смертельным и неизбежным, сейчас растворяется в уюте комнаты, в этих больших ладонях и мягком шепоте. Он пытается отстраниться и поблагодарить за заботу, но сил совсем нет. Хочется окончательно обмякнуть, растечься в этих объятиях, забыть все и… Уснуть. Пусть первые два пункта Шото выполнить не в силах, но он определённо точно засыпает. Хотя, вряд ли только гроза и пережитый стресс его так вымотали. Все же, они собрались с Изуку совсем поздним вечером, наверное, уже перевалило за полночь… Скорее всего, завтра будет стыдно, просто до безумия стыдно, но винить Шото вовсе не стоит. Он ведь заложник режима, ложащийся вечно не позже одиннадцати. Конечно, он уснул почти моментально как только позволил себе расслабиться. А Мидория не против, у самого глаза слипаются. Приподняться, уложить Шото и упасть рядом — вот и все, на что его хватает. Разжимать объятия нет никакого смысла, укрываться, похоже, тоже — у него ведь теперь есть своя собственная, персональная грелка, которая бубнит что-то во сне. Забавная привычка, о которой он обязательно подумает, но, наверное, все же не сейчас…