Мята и снег

"Прекрати пялиться", — Тодороки Шото отводит взгляд. Момо не в первый раз пихает его в плечо. "Ты тоже", — и уже она бледнеет, переводя черные глаза с застекленного полигона на друга.  Тренировка, с ее обтягивающими (и не очень) костюмами, потом, запахами и усталостью — слишком тяжелое испытание для двух подростков с играющими гормонами. А особенно когда объекты воздыхания с жаром дерутся между собой. Сжатые челюсти, и рука Тодороки мягко мнет белую ладошку в руках, легко массируя пальцы, пытаясь успокоить. Мидория явно побеждает. Момо закусила губу, наблюдая за уже синим правым плечом его соперницы. Джиро еще держится, но, все же даже смотреть на посиневшие ключицы и красные от царапин щеки неприятно. Тодороки молчаливо выражает сочувствие. У Мидории сбитые в кровь костяшки и разодранные до мяса колени. Шото прокусывает губу. Мидория поддерживает Джиро под плечо, помогая выйти с полигона. Он рассыпается в извинениях, она же спокойно улыбается, жмуря левый глаз. Никакой обиды нет, на тренировках ведь отсутствуют друзья и враги, тут все подчиняется воле учителя: "Все хорошо. Я в порядке" В кабинете Исцеляющей Девочки пахнет спиртом, чистыми простынями и свежими бинтами. На койке лежит уже подлатанная Джиро, все также легко улыбаясь, вовсе не злясь на бывшего противника, тихонько сейчас разговаривающего с ней и, сидя на краешке кровати, немного неуклюже перебинтовывая синие ключицы. Ей же приходится отвечать чуть громче, ведь слух Изуку сейчас еще совсем слаб. Все же причуда Джиро очень сильна. Рядом с дверью кабинета мнутся две фигуры. Тодороки опирается о подоконник, Момо же прислонилась к стене. Они дождутся. Обещали ведь проводить до дома. Хотя, обещание — это ведь далеко не то, что на самом деле удерживает их у сероватой двери. Скорее, беспокойство. Час тянется слишком долго, но вот наконец-таки показался в проеме Изуку, поддерживающий еще слабо стоящую Кьеку под плечи. Увидев Тодороки, его взгляд мутнеет и еще пару секунд назад абсолютно искренняя улыбка вдруг становится какой-то неестественной, фальшивой, будто неуклюжая копия известной картины. "Мидория-сан, я доведу Джиро до общежития сама, хорошо?" — Момо определенно была обеспокоена и не приняла бы возражений. Все же, сейчас она заложница своих чувств, ей необходимо самостоятельно убедиться, что человек, на которого направленна вся ее любовь, хотя бы в относительном порядке. "Д-да... Конечно", — Мидория, опустив голову, аккуратно передает девушку в руки другой. Те уходят, тихо переговариваясь между собой. Момо выглядит спокойной и уставшей, Джиро прикрыла глаза, но... Счастлива в своей обычной смущенной манере? Но оставим их и вернемся обратно к серым дверям. Молчание давит, прижимает к земле. Шото решается разбить пелену тишины. "Пойдем?" — его голос звучит хрипло, будто заржавевший старый громкоговоритель. Мидория лишь кивает, снова опуская глаза в пол. Смотреть на Шото сил нет. Хочется плакать, если быть до конца честным. Все же, он понимает. Он не интересен ему. Пора сдаться. Они не говорят, когда идут до общежития. Шото больно. Такое начало происходить слишком часто. Изуку более не говорит с ним, лишь фальшиво улыбается и на все вопросы отвечает одинаково: " Все хорошо". Шото не понимает, чем он провинился. Холодно и удушающе тяжело. В комнате Момо тепло. Не только по температуре, но и просто. По атмосфере. Момо — она в целом такая. Теплая. Нельзя сказать, что Тодороки и Момо лучшие друзья. Скорее просто доверяющие друг другу люди. Причем, полностью. Непонятно, когда они так сблизились, но сам факт. Он знал о ее чувствах, она о его. Они не утаивали друг от друга ничего. А смысл? Все равно другой бы понял, прочитал бы как открытую книгу. Тодороки поджимает ноги, сгибаясь и пряча лицо в коленях. Кресла от семьи Яойярозу очень мягкие и уютные, в них можно практически утонуть. Момо сидит на кровати, слушает тихие жалобы. Шото делал так совсем редко, и о такой черте его характера знает лишь она. Почему? Шото плакал в детстве лишь от злости. От грусти и боли — никогда. Он в целом не особо позволял себе такую роскошь, как грусть, ведь ее всегда можно заменить простой и куда более действенной озлобленностью и ненавистью. Но сейчас он плачет от бессилия и усталости. От детских стен и барьеров нет и следа. Нет, конечно, заменить гневом свою боль, сжечь ее в огне злобы — это все еще заманчиво, но Шото больше не попадет в эту ловушку. Он постарается рассказать, донести до подруги то, что он чувствует. И сам попробует распробовать каждую эмоцию, а не закрыться и убежать от них. И он и правда говорит, хотя скорее бормочет о том, что он устал, что Мидория отстранился от него, что он не болтает с ним, что стал каким-то фальшивым, будто склеенная из дешевого картона копия, что он вообще не улыбается, не смеется, ходит такой весь грустный и уставший, не живой... Что Шото уже не знает, что и делать. Что Урарака как-то недобро на него поглядывает — она что, злится на него? За что? Он же ничего.... И почему она иногда практически насильно забирает Изуку от него? Почему уводит его по какой-то надуманной причине? Почему шепчет что-то Ииде на ухо, глядя даже со злостью во взгляде на Шото? И почему в глазах старосты на секунду появляется отвращение, будто Шото — омерзительный слизняк? Почему? Почему он? Он ведь... Ему же тоже больно. Честно говоря, просто безумно больно, а он даже ничего не сделал и.... Шото плачет. Момо встает и крепко обнимает его спину. Пусть ее поддержка молчалива, но все же, она работает. Шото всхлипывает, трет руками глаза, скрывая их в ладонях "Какой все-таки ребенок". "Хоть у кого-то все хорошо", — Тодороки хлопает Момо по плечу, а после слегка треплет по голове, разлохмачивая и так уже не идеальную прическу. Все-таки они смогли найти друг друга. Вчерашняя практика, а после совместная прогулка домой развязала им языки. Момо и Джиро будут хорошей парой. Ведь они и правда любят друг друга. Яойярозу больше не может смотреть на такого усталого и безжизненного Шото. Он и до этого, скажем так, был не особо румян и загорел, а сейчас вообще все краски потерял. Серьезно, перекрась ему правую половину волос в белый, и все — статуя с привлекательным бордово-алым шрамом будет украшать какой-нибудь музей своим грустным, поникшим видом. На него будут заглядываться девушки особо романтичной натуры, внимательно разглядывая трещинки пораненной кожи, представленной мрамором, раздумывая, где же он мог получить такое причудливое ранение. И никто ведь и не узнает правды о матери и кипятке, ведь такой прекрасной статуе придумают причудливую легенду, о великих сражениях и ярчайших победах, оставивших след на лице. Но, все же в Тодороки есть пока еще плоть и кровь, хоть насчет последней появлялись сомнения. А значит, нужно сделать что-то, пока тот не превратился в каменную статую. — Ммм... Урарака-чан. Можно тебя буквально на пару слов? Это важно, — после окончания школьного дня, Момо все же решается на трудный разговор. — Конечно. Школьные коридоры скрывают много тайн, невольно подслушанных белыми стенами. Какие-то из них как признания в любви: разгоняют тоску многолетнего здания. Какие-то же как болезненные расставания: оставляют незримый отпечаток на свежей краске, еще не потрескавшейся каким-то слишком уж эмоциональным учеником. Момо все же решается спросить: — Ты ведь любишь Мидорию, верно? Очако побледнела. Сжатые кулаки, закусанная губа — все свидетельствовало о правдивости вопроса. — Откуда? — Просто наблюдения, — Момо пожимает плечами, будто бы не замечая реакцию. — Почему тогда настраиваешь его против того, кого любит он? Это вовсе не в твоем стиле. — Яойярозу-сан. Я ведь не слепа, понимаешь? Тодороки... Он... Вы же вместе!- Урарака выпаливает это, а после, ошарашенная собственной бестактностью, распахивает глаза. — Да не влюблен он в меня. И я его не люблю, — все же, такая идеальная и прекрасная, она имеет ту самую, тщательно скрываемую черту — склонность к раздражению, проявляемому в сарказме. Но, пожалуй, сейчас она заставит себя подавить ее. — Пойми... Хотя нет, не так. Ты не видела глаз Тодо, когда он говорит о Мидории. Ты не слышала его, не сможешь даже себе представить, насколько он... — Не видела. И видеть не хочу, буду честной, — Очако тяжело дается этот разговор, но, похоже, разум все же побеждает чувства. — Но, из уважения и доверия к тебе, я поверю в это. — Спасибо, — Момо кладет руку на плечо, спокойно улыбается. Замечая тщательно скрываемую слезинку, крепко прижимает девушку к себе и благодарит еще раз, но уже не за доверие, а за... Она сама не до конца понимает, за что. Но точно за что-то хорошее. Вечер проходит медленно, а ночь обещает быть слишком длинной. Шото еле плетется по коридору за водой. На тренировке он получил нехилое ранение в ногу, и пусть исцеляющая девочка сделала все возможное, но, все же она тоже не всесильна, поэтому, выдав ему определенный запас медикаментов и неприятно пахнущих мазей, отправила его заниматься самолечением. На кухне как всегда тепло и сумрачно. На стуле, опершись руками о стол, сидит парень, подперев ладонью голову, задумавшись о чем-то. Зеленый цвет волос и медная кожа (на практике они проводят много времени под солнцем) теряются в сероватом освещении комнаты, смазываются, приглушаются, становясь пастельными отголосками в общей картине силуэта. Услышав шаги, тот дергается, оборачиваясь на вошедшего, а после, поняв, кто конкретно нарушил его спокойствие, собирается вежливо сбежать, в голове подбирая подходящую отмазку. Шото, черт возьми, устал этот этой игры в кошки-мышки. Голова раскалывается, тело ноет, нет никаких сил на какие-либо душевные размышления о любви и бегстве. — Успокойся и не беги. Я не буду пытаться с тобой заговорить, раз ты не хочешь этого. Сиди, я возьму воды и уйду. Уж прости за беспокойство. Последняя фраза звучит раздраженно и саркастически, хотя это вовсе не то. Снова его ребенок просыпается, в надежде защититься злобой. А, может, не ребенок? Загнанный зверек, на которого тщетно пытаются надеть намордник? Которого слишком сильно ударили, а после даже не извинились? Но ведь это не то, что он чувствует, верно? Сердце щемит. Больно, слишком больно. Шото, который пытался так долго разрушить возникшие между ними стены, сейчас теми самыми сбитыми в кровь ладонями застраивает их вновь, чтобы хотя бы расстояние между ними осталось тем же. Чтобы не было той погони. Хочется сдаться. Опустить руки, вырезать эти чувства из груди, отрубить болезненно саднящие спину крылья. Прижаться к земле и остаться там, где спокойно. Зверек в его душе прижимает уши. Тодороки, взяв воды, уже торопится, ковыляя к выходу. Левая нога отказывает в движении, и Шото почти падает, успевая в последний момент зацепиться за дверь. От бессилия,физического и морального, хочется кричать. Слезинка катиться по правой щеке, пусть Тодороки и сжал зубы, запирая эмоции поглубже. Раньше это работало Теплые руки помогают подняться, поддерживают, не позволяя упасть вновь. Зверек скалит зубы, рычит. Шото аккуратно усаживают за стол, присаживаясь рядом. Он смотрит загнанно, не понимая. Молчание воцаряется в комнате. — Знаешь... Все слишком странно, правда? — Изуку тихо и нервно смеется, а после замолкает вновь. — Я, честно говоря, не знаю, что должен сейчас сказать. Но... давай, все-таки немного поговорим. Шото кивает, совсем не понимая, что происходит. Изуку сейчас не выглядит фальшивым. Не уж то, все-таки не злится? — Знаешь, Тодороки-кун. Я устал, — Изуку расслабляется, все его движения плавные, присущая им дерганость полностью растворяется. Может, тот пьян? — Почему все так сложно, а? Признать, что Тодороки понимает, о чем он — означает проиграть этот бой без правил. — О чем ты? — заставить оппонента самого признать свои мысли — лучший вариант защиты, а после и атаки. — Прекрати притворяться, — Изуку уставший и прямолинейный. — Ты все уже все знаешь, верно? Тодороки в тупике. Что он должен ответить? — Знаю что? Мидория тяжело вздыхает. — О чувствах. О моих гребаных чувствах к тебе. У Тодороки округляются глаза. Внутри зарождается светлое предчувствие и он не знает, что сказать. — О чем ты? Его голос выходит с надрывом. — Все еще нет? — У Мидории приподнимаются брови. — Хорошо. Скажу прямо. Я люблю тебя, Тодороки Шото. И, честно говоря, меня это раздражает. Признание органично вписывается в эту контрастирующую атмосферу кухни и напряжения между беседующими. Вокруг тишина. Можно расслышать звук воды, текущей в батарее, и поскрипывания пола сверху. Вот только мысли сейчас вовсе не о громких соседях. Шото встает. Идти тяжело, но благо, не далеко. Два шага, и он видит прямо перед собой два изумрудных глаза, с каким-то скептическим интересом на уголках радужек. Изуку встает, видимо, готовясь к худшему. Что под этим худшим подразумевается — не ясно. — Тоже. Я тоже... — и Шото падает. Последнее, самое главное слово, тонет в футболке, пропахшей потом, усталостью и мятной жвачкой. Камень, мертвым грузом придавивший душу, с треском разваливается, осыпаясь фейерверком пыли, и свободная душа рвется вверх, в воздух... На следующий день Урарака извинится перед Тодороки, предложит ему помощь. Тот лишь склонит голову на бок, сразу же прощая и вовсе не злясь. А после уйдет с глупой улыбкой на лице и какими-то уж слишком радужными мыслями. Настоящий влюбленный дурак.