Смерть в зимнюю ночь

О религиозном мировоззрение и речи быть не может. Слишком примитивно. Каждый второй — религиозный фанатик. Меня пугают верующие. Я атеист и порой верующие мне кажутся безумцами, не все, но большинство, если бы они не пихали своего всевышнего в каждый диалог, возможно моё мнение было бы другим. Хотя огромный след в моем страхе оставил отец. Мне даже отцом его сложно назвать, просто муж моей матери, который не сделал чего-то стоящего, я не могу им гордиться. Я даже не против найти матери бойфренда, но она остаётся верной своему супругу, который приезжает раз в три-пять лет. Ужасный человек помешанный на религии. Мне так жаль младшую, она не познала отцовской любви. Как же хуёво, блять. Но глупо думать об «отце», когда я сижу с Августом. Твоё сердце так быстро бьется, будто ты совсем не болен. Я так сильно устаю, если бы ты только знал, но, если бы ты узнал, то начал бы грустить, ты такой странный. Я хочу тебя понять. Но это всё для тебя, я люблю тебя, Август, я заставлю тебя, когда-нибудь гордиться. Это моя цель на ближайшие три месяца, пока ты не умрёшь, я буду стараться. Нет, мне не нужно одобрение, нужно нечто другое, иногда я сам не понимаю собственных чувств. — Тебе плохо? Выглядишь неважно. Это из-за работы, которой ты занимаешься помимо учёбы? — он нарушил тишину, это было так странно. Но я рад. — Ты хочешь поговорить о моей работе? Я здесь только потому, что переживаю за тебя. — мне не хочется говорить об этом, это совсем не круто. Хочется сменить тему. — То, что ты делаешь - не правильно, иногда ты меня пугаешь своей безысходностью. — он взял мою руку и начал разминать пальцы, было больно, но мне нравятся его прикосновения, будь то это удар в нос, или поглаживание по рёбрам. Всё равно, главное, чтобы это были твои тёплые руки, разве не замечательно? — Врёшь, не могу я тебя пугать. — не получается подобрать нужные слова, чтобы выразить недовольство, у меня не осталось сил на всё это. Синяки под глазами становятся всё заметнее, пользоваться тоналкой бесполезно. Я бы не хотел, чтобы ты беспокоился. — Киц, ты бы видел свою рожу, сколько вообще спишь? — он сморщился, будто увидел гнилое яблоко. — Начинается, блять. А тебе ли не похуй? Все равно из вагины в могилу скоро махнёшь. — меня это уже так раздражает, что пришлось повысить голос. — Ты не меняешься. Это хорошо. — он прищурил глаза и ухмыльнулся, будто хотел сожрать своим взглядом. Я не думаю, что это хорошо. Возможно он привык к моей грубости, но, когда он загремел в больницу, то я стал белым и пушистым. Я же переживаю, боже. Для него это всё большая, сложная шутка. Ужасно. Как его бабушка терпела? Но иногда меня пугает то, что я могу рассказать о нём, много рассказать, а о себе… Я даже не знаю чего хочу, просто особенного отношения? Похвалы? Признания? Чего то, чего я не знаю, то чего я не постиг. Я ни в чем не виноват. Хочется показать Августа гадалкам и попам. Он ходил на фортепиано и на вокал, он духовно разрастался, но все равно выросло черти что. Вот бы врезать этому дураку, но ему и так досталось от жизни, даже как то жалко. Он положил меня боком, себе на ноги и прошептал: — Поспи. — он закрыл глаза и кажется тоже лёг спать. Как то неловко стало… Спать прямо на его коленях - это что то с чем-то. Но, если не заснуть, то он будет дуться. Казалось бы, мне совсем не нужно из кожи лезть для него, мне не нужно представляться, когда вхожу и делать вид, что дорожу им. Я живу как хочу, и я хочу его. Это ужасно, но это так. Мне сняться пылающие в костре люди, кажется они постигли чего то особенного, но их лица в ужасе, возможно их плоти и костям это не нравится, но душа в восторге, она трепещет от радости и удовольствия. Полседьмого… Уже вечер, я даже не заметил как заснул. Совсем не хочется вставать, его ляшки такие тёплые, он весть тёплый. Но стоим уже подняться, как бы мне этого не хотелось. Нудные день подходит к концу, мы толком не поболтали.