He's dead

Опыт показал, что дрочка чужой рукой не считается. Помимо этого, Шан Цинхуа узнал о себе много нового — например то, что он был конченным мазохистом. Мобэй долго скрывал предмет своего беспокойства, хитро умудряясь переключить внимание. Шан Цинхуа не определился, нравится ему это или нет, потому что отвлекали его старательно и очень приятно. Конечно, они не дошли до игрушек графа Дракулы, даже веревки не использовали, пока что довольствуясь руками, губами и всем тем, чем их наградила природа. Шан Цинхуа решил, что в первое время не хочет никаких экспериментов, тем более что они пока не дошли до самого конца. Они трогали друг друга, целовали. Мобэй очень много кусал его, но не для того, чтобы насытиться, как он делал со всеми жертвами. Ему нравился вкус. Шан Цинхуа было приятно такое внимание, а боль стала частью удовольствия. Но, как потом оказалось, у всего этого откуда-то росли ноги. И имя им князь Ло Бинхэ. Мобэй-цзюнь не умел выражать свои чувства словами, поэтому ответил конкретно: ему позвонили, рассказали, что с господином Шэнем совсем все плохо, потом Ло Бинхэ долго плакался, а Мобэй попросту не мог его кинуть, потому что дорожил им, как другом. Шан Цинхуа долго переваривал тот факт, что Мобэй реально считал Ло Бинхэ товарищем, хотя, насколько Цинхуа помнил, Мобэй-цзюнь никогда не жалел для друга крепкого словца и часто просил свалить из его дома. В то же время, если подумать, Мобэй охотно помогал Ло Бинхэ разбираться с врагами и охотникам. Возможно, он действительно настолько не любил принимать гостей. Мобэй продолжил говорить, как только Цинхуа понял первую часть его повествования. Господин Шэнь! Цинхуа тоже считал Шэнь Цинцю своим другом, поэтому переживал. Ему сразу стало понятно, почему они давно не пересекались. Цинхуа был сильно занят подготовкой к поездке, поэтому вообще не писал Цинцю, а потом и забыл про него. Они так дружили: виделись или списывались пару раз в месяц, обсуждали все сплетни, а потом разбегались. Однажды они пытались общаться ближе и чаще, но в итоге разосрались. Цинцю предложил использовать безупречную старую модель общения. И Цинхуа как раз думал написать ему, пожаловаться на жизнь, как случилась Италия. Ло Бинхэ же был в отчаянии, не знал, что делать. Еще и оборотни рядом ошивались. Шан Цинхуа подозревал, что все прекрасно знали, что стоит сделать — классика вампирской драмы, в которой вампир до последнего будет тянуть с тем, чтобы обращать своего возлюбленного. — А в чем проблема-то? — не понимал Цинхуа. — В Шэнь Цинцю очень много крови Ло Бинхэ, — ответил Мобэй. Цинхуа неприятно зажмурился. — И его отца. Шан Цинхуа сделал вид, что ничего из этого не слышал. В общем, Мобэй тогда долго разговаривал с Бинхэ, пытался как-то утешить. Он слушал его, но часто погружался в собственные мысли, некстати вспоминая, что его маленький слуга — уязвимый человек. Мобэй даже представить себе не мог, что с Цинхуа что-то произойдет, но порой случались ситуации, в которых были бессильны и власть, и деньги. Мобэй больше ничего не сказал. Он коснулся кончиков волос Цинхуа и закрутил между пальцев, о чем-то думая. Он выглядел обеспокоенным, печальным, но вряд ли думал о состоянии друга и его мужа. Цинхуа не понимал, как это могло быть связано с тем, что на него накинулись, прикинул, мог ли Мобэй тогда напугаться, что Цинхуа настолько измотал себя, что уснул на господской постели. Шан Цинхуа был уставшим, возможно, сильно перегружался, не привыкший к подобным поездкам, но он точно не помер бы из-за пары бессонных ночей. Однако Мобэя часто кидало из крайности в крайности, так что подобное проявление заботы ожидаемо. Цинхуа подумал, что, возможно, не ошибся тогда, и его на самом деле заставляли спать. Мобэй не отпускал его, чтобы убедиться, что Цинхуа точно будет спать? Или ему стало больно от мысли, что его человек слишком далеко от него, даже когда они находятся впритык друг к другу? «Ты обещал не уходить!» — вспомнил Цинхуа. Неужели, Мобэю было одиноко и тоскливо в этом номере без него? Мобэй, опять взгрустнув, больше ничего не сказал. Цинхуа хотел спросить его о большем, чтобы окончательно убедиться в том, что его хотят не как праздничный деликатес. Сердце ныло. Мобэй гладил его волосы, не накидывался со всей присущей ему страстью, а мягко касался губами уха, щек и головы. Цинхуа таял от таких простейших ласк, чувствовал, как глаза больно щиплет от эмоций. На него смотрели с нежностью, и Цинхуа не хотел разрушать атмосферу словами, потому что так он мог наслаждаться нежным взглядом Мобэя, его аккуратными движениями и совершенно бесстыжими губами. Целоваться с ним было до одури приятно. Цинхуа чувствовал ранки на прокушенной губе, на шее и предплечье. Мобэй нежно целовал их, словно мог залечить, смотрел внимательно, следил за реакцией. Цинхуа мог лишь обнять его в ответ, принимая все ласки и распалять сильнее. Когда они вернулись домой, Шан Цинхуа уже не мог смотреть на свое отражение в зеркале. Он был бледный, измученный и искусанный — прямо как во всех тех сплетнях. Становилось смешно из-за того, что в итоге он к этому и пришел. Он много думал о подобном исходе, но никогда не верил в него, думая, что подобное случается лишь в сказках и сериалах для домохозяек. Его тело выглядело ужасно и страшно, но Цинхуа с сожалением понимал, что ему это нравится настолько, что хотелось добавить красок к синякам. Гематомы распустились как цветы. На его молочного цвета коже вся эта красота смотрелась очаровательно жутко. В первый день Цинхуа любовался ими, довольный и даже немного счастливый, во второй день, когда следов стало больше, он обеспокоился, но все еще улыбался. Проснувшись на следующую ночь, Мобэй словно впервые очнулся: он поставил Цинхуа перед собой абсолютно голым, легко касался его груди, плеч и бедер, а потом поднял голову, глядя в глаза. Шан Цинхуа тогда сильно испугался, но, оказалось, так Мобэй проверял уровень нанесенного ущерба. Он попросил прощения! Он сказал, что больше так не сделает, как бы Цинхуа не просил, а Шан Цинхуа, зная, что и никаких просьб не понадобится, молча кивнул и принял его извинения. Мобэй откармливал его всю поездку и внимательно следил за ним после того, как Цинхуа не нашел сил идти на их первом милом свидании. Италия осталась для Шан Цинхуа расплывчатым пятном, но воспоминания были приятными и теплыми. Он помнил вкусную еду и поцелуи, помнил, как просыпался в номере с видом на колья и красивый крепкий торс Мобэй-цзюня. Временами было тяжеловато, но Цинхуа не жаловался. Когда до долгого возвращения домой осталось два дня, а Цинхуа более-менее окреп, они снова решили попробовать. Мобэй сам нашел себе жертву и точно не был голоден на тот момент, когда Шан Цинхуа полез на его колени. Мобэй обнимал его, сжимал в объятиях крепко, целовал неторопливо, попутно медленно раздевал, словно разворачивал особенно вкусную конфетку. Цинхуа не замечал, как начинал выгибаться, стоило ему почувствовать горячие поцелуи в шею и широкие ладони на обнаженной пояснице. Член болезненно стоял, а шея и грудь горели из-за румянца. Они не выключили свет и могли видеть друг друга, а под любопытным взглядом Мобэя было тяжело. Цинхуа возбуждался от одного столкновения с его взглядом. Колени его не держали, и он рухнул, садясь на крепкие напряженные бедра. Мобэй гладил его, вылизывал свои отметины на шее, засасывал кожу, щекотно касаясь ее языком. Цинхуа решил не сдерживаться — в такие моменты он попросту не умел себя контролировать. Он сосредотачивался на приятных прикосновениях и ласках, следил за языком Мобэя и его постоянно удлиняющимися клыками, которые князь тут же прятал. Цинхуа понимал, что он не сможет сдержать голодного до его крови вампира, но не боялся, а сильнее желал снова ощутить то покалывание в каждой клеточке тела. Они ни разу не дошли до конца, и Цинхуа все спрашивал, изменился ли его запах. Мобэй отрицательно мычал, сжимал пальцы в кулаки, прося не дразнить его. Цинхуа впервые задумался, был ли голод Мобэя проблемой, или его всегда доставал именно запах слуги. Может, ему и стараться не стоило? Часто писали, что акт подчинения хищнику для жертвы похож на долгий, мощный оргазм. Цинхуа не верил в это дерьмо, считая, что это выдумки хитрых упырей, которые, романтизируя весь этот вампирский идиотизм, все больше и больше втягивали глупых людей в свои сети. Как огромная рана могла доставить удовольствие? Как осознание того, что ты вот-вот умрешь, став пищей для вампира, могло кому-то понравиться? Другие фамильяры говорили, что это реально, но Цинхуа считал их или дураками, или давно лишенными собственной воли. Мобэй никогда не использовал гипноз с ним — Шан Цинхуа был в этом уверен. И Цинхуа не был идиотом. Было неясно, как именно это работало. Где-то писали, что дело именно в ощущении приближающейся смерти. Цинхуа смотрел в горящие глаза Мобэя, знал, что никто не собирается его убивать, но хотел, чтобы князь снова побольнее укусил его. Вампиры не выделяли никакие афродизиаки, когда пронзали плоть клыками. Они не проникали в разум таким образом. Цинхуа понятия не имел, почему его трясло от одной мысли, что Мобэй может укусить его, выпить, что это все может быть настолько приятно. Он просто прижал голову Мобэя к своей шее, дрожа в его руках. Цинхуа чувствовал острые когти на своих мягких бедрах, давление на ягодицы и поясницу, и не мог не сделать этого, словно был зачарован. Или проклят. Шан Цинхуа скулил, крепко вцепился в волосы Мобэя, стонал и просил. Мобэя не нужно было просить долго. Он нежно целовал его шею и плечи, гладил живот и бедра. Цинхуа хотелось упасть на подушки, пошире раздвинуть ноги и стиснуть его бока коленями. Он извивался в руках Мобэя, съезжая с катушек от внутреннего зуда неудовлетворения. Ему нужен был член в заднице и еще пара огромных страшных ран. Мобэй, пытаясь сопротивляться, в итоге сдался. Шан Цинхуа спал сутки. Мобэй больше не распускал руки и зубы, изредка позволяя себе нежные поцелуи. Цинхуа, не привыкший к такому, таял, довольно улыбаясь, и сам себе завидовал. Дома его ждала его маленькая унылая комнатка. Лезть в гроб он не собирался, как бы сильно не хотел Мобэй-цзюня, но и вслух Цинхуа об этом не сказал. — Мне нужно немного свободного пространства, — сообщил Цинхуа и закрыл перед Мобэем дверь. Дома были обогреватели, но Цинхуа все равно замерзал. Из-за сбитого режима он бродил по дому днем, ел жирную острую еду, чтобы согреться и набраться сил, заглянул в спальню Мобэя несколько раз, тоскливо смотрел на закрытую крышку его уютного гробика. Но внутрь все равно не полез, подождал вечера за просмотром сериала, а там Мобэй уже встал сам и сел к нему на диван. Они еще не прилетели, как им сообщили, что у Шэнь Цинцю все в порядке, поэтому страдать в переживании за друга ему не нужно было. Планировалось, что, вернувшись, Цинхуа сможет побыть немного один и подумать о новой стадии отношений с начальником, но Мобэй так смотрел на него, что в голове была лишь одна мысль. — Мы теперь типа?.. — спросил он. Мобэй соблюдал дистанцию, видимо, отлично поняв слова Цинхуа про личное пространство и его желание подумать. А было ли о чем думать? Шан Цинхуа засыпал, трогая свою шею и губы, хихикал в скомканное одеяло, как дурак. Весь день он ждал, когда Мобэй наконец проснется, чтобы посмотреть на него и убедиться, что все произошедшее — реальность. Цинхуа было скучно, тоскливо и холодно, поэтому он думал о том, что было бы неплохо пообжиматься с Мобэем прямо сейчас, запрыгнуть к нему на коленки, нырнуть руками под одежду, завернуться вдвоем в огромное толстое одеяло и дальше смотреть Сплетницу. Цинхуа понял, что он бесконечно влюблен и не хочет мучить себя ненужными вопросами. Только вот он не знал, что в голове у самого Мобэя. Мобэй молчал и хмурился, сидел непозволительно далеко. — Ты о чем? — спросил он. Цинхуа захлопал глазами. — В смысле? Мобэй нахмурился еще сильнее. — Ты можешь выражаться понятнее? Что «мы типа теперь»? Цинхуа мог, но он смущался. Он не боялся послать нахер огромного и страшного вампира, но не умел выражать такие свои чувства. Мобэй ему очень нравился, и Шан Цинхуа до сих пор считал, что князю стоило бы найти себе кого-то своего уровня, поэтому отлично понимал, что все то, что было между ними, могло быть разовой акцией. Может, Мобэю скучно стало? Может, он сорвался и наконец-то решил попробовать своего слугу? Они так и не потрахались нормально, а навыки Цинхуа были настолько ничтожными, что ради него и стараться могло не захотеться. Однако Шан Цинхуа был достаточно наглым, чтобы заиметь права на этого мужчину. — Кто я для тебя? — спросил Цинхуа и зажмурился, осознавая, насколько пафосно и отвратительно это звучит. — Нет, не так. Что у нас теперь за отношения? Мобэй смотрел на него долго, не моргал. Цинхуа был готов поклясться, что слышал, как шумят мысли в его голове. — Ты сказал, что тебе нужно подумать, — ответил Мобэй. Это не было вопросом. — Мне нужно знать, что об этом думаешь ты, — сказал Цинхуа. Шан Цинхуа знал, что разговор этот будет неловким, но не подозревал, насколько будет сложно. Мобэй был старомодным гордым мужиком. Шан Цинхуа боялся быть отвергнутым, поэтому извивался, как мог. Было бессмысленно тянуть время или сам разговор, ведь так отношение Мобэя никак не изменилось бы, но смущение и страх никуда не девались. Цинхуа знал, что в любом случае стоит говорить прямо, чтобы не было никаких недомолвок или недопонимания, но разом разучился правильно формулировать мысль. Мобэй казался нереальным, как с картинки или очередного популярного блокбастера, а Цинхуа часто чувствовал себя второстепенным персонажем, удостоенным пары скучных реплик — даже не дурнушкой, которая должна была превратиться в ослепительную принцессу! Однако из них двоих чаще болтал именно он. Мобэй решал вопросы делом, а если и говорил, то уж больно прямо. Вот и тогда он просто взял и сделал: попросил остаться, потом решил не давить, а в итоге вообще поцеловал. Цинхуа, скорее, долго мучил бы его вопросами, запутал бы и его, и себя. — Да, я сказал, что мне надо подумать, — вздохнул Цинхуа. Было все еще непросто — даже очень тяжело! Мобэй смотрел неотрывно, замерев ледяной скульптурой. — Но я… а! Ладно! — он хлопнул в ладоши, сел удобнее, собрав колени под себя и открыл рот, чтобы продолжить. — Я тебя хочу, — сразу прервал его Мобэй. — И я ясно дал это понять. Цинхуа захлопнул рот, нечаянно громко щелкнув зубами. Ну, это он и так знал. Мобэй и без слов отлично дал ему понять, что хочет его. У него были достаточно твердые намерения. — Я говорил про чувства, — тихо сказал Цинхуа. Сердце стучало громко и немного больно. Он и в школе-то ни разу никому не признавался, и потом не выдалась возможность. Цинхуа в принципе никто никогда не нравился, а на князя он позволял себе пускать слюни. Он часто думал о нем, как о ком-то строгом и свирепом, но о том, кто защищал его, иногда заботился, смотрел тяжело и горячо, что внутренности скручивало в тугой узел от возбуждения. Цинхуа много о чем думал, боялся, недооценивал себя, переоценивал других, временами был слишком пессимистичен, но он так жил и привык к такому состоянию. Он знал, что чувствовал к Мобэю, но не позволял себе упасть в это, утонуть в чувствах к тому, кто считал его маленьким слугой. Цинхуа всегда умел должным образом контролировать себя и иногда перенаправлять старания и мысли в нужное русло, увлекаясь чем-нибудь, отвлекая себя. Мобэй был самым привлекательным человеком из всех, кого Цинхуа знал, и он не помнил, чтобы кто-то думал о его желаниях и нуждах. Князь делал это ненавязчиво и, возможно, преследовал какие-то свои цели, но Цинхуа терялся, получая его поддержку, считал это самым ценным, что было в их отношениях. Он не благодарил хозяина за очередной подаренный день жизни, как делали другие, не бегал за ним хвостиком из-за своих потаенных желаний. Шан Цинхуа на самом деле не рассматривал перспективу вечной жизни. Мобэй был отличным собеседником, временами совершенно несносным начальником и очень милым парнем, за руку которого хотелось хвататься во время прогулки, тем, на чьи губы Цинхуа часто смотрел. Они были знакомы давно. Они жили вместе. Цинхуа было плевать, что Мобэй вампир и что он иногда убивает. Кто-то любит курицу, кто-то — жареный бекон, а вампиры мочили людей — никто не идеален, но Мобэй оставался удивительно человечным даже со своей зависимостью от людской крови. Что Цинхуа чувствовал? Благодарность, преданность, желание хотя бы подружиться. Ему нравилось быть частью этого, жить рядом с кровожадным чудовищем, слушать его рассказы, убирать за ним лужи крови, а потом кутаться в его меха, согреваясь, чувствуя защиту и тепло. Ему было тяжело говорить, потому что стало страшно потерять это все из-за пары неверных слов. Сейчас Цинхуа знал вкус губ Мобэя и жар его страсти. Он, как обычный смертный человек, понял, что это, и теперь хотел чуточку большего. Любая его мысль о Мобэе сводила его к воспоминаниям — как новым, так и старым. Они часто находились рядом, поэтому в голове осталось много интересных моментов, о которых Цинхуа никогда и не задумывался или воспринимал иначе. Поэтому он решил, что думать, не зная контекста, не было смысла. Ему нужно было услышать, но перед этим высказаться самому. Он долго хранил это в себе, не позволял чувству раскрыться, терзая себя сомнениями, но теперь, вскормленные ласками и словами, эмоции разрывали его. — Мой князь, ты мне нравишься, — признался Цинхуа. Всю прошлую неделю Цинхуа говорил, что ему было хорошо, что ему нравилось то, что они делали, но он не говорил Мобэю, что он ему нравится. Мобэй чаще говорил «хочу», а Цинхуа, привыкший думать о плохом, успел выстроить целую теорию, в которой его просто хотели трахнуть. Мобэй ничего не ответил. Цинхуа, решивший смотреть строго ему в глаза, заметил, как дернулись черные зрачки. Мобэй вздохнул, потянул к нему и взял за руку, коснулся костяшек губами. Все это время он продолжал смотреть глаза в глаза, легонько улыбаясь. У Цинхуа голова закружилась. Ему никогда не целовали руки! Его никогда не хотели! Никто никогда не смотрел на него таким взглядом. — Шан Цинхуа, — позвал Мобэй, разминая его пальцы своими. — Ты мне тоже нравишься. Я думал, что выражался ясно, когда называл тебя своим, но ты не понял меня, поэтому я повторю… — Нет! — Цинхуа! — Нет, не говори! Я умру, — застонал Цинхуа, хотел отобрать руку, чтобы спрятать лицо в ладонях, но Мобэй потянул его на себя сильнее, приблизился и схватил за вторую. Цинхуа не стал спрашивать, когда Мобэй говорил так, потому что он нередко рычал, что Шан Цинхуа принадлежал ему, и делал это как один на один, так и при толпе. Это звучало так часто, что Цинхуа не обратил на это внимание, когда они целовались, но действительно осознал смысл этих слов лишь сейчас. Шан Цинхуа понял, что временами был туповат и списал это все на неопытность. Ему было тяжело дышать, стало жарко, а Мобэй продолжал держать его за руки, тянул на себя, пока не сгреб в объятия. Цинхуа уткнулся носом ему в плечо, замычал, делая вид, что он сопротивляется. Но покидать эти объятия он не хотел и не собирался.