Bless. This. Mess

                    

Keep my fingers crossed I wanna be somewhere that I belong Never fold under pressure Keep my fingers crossed I wanna be somewhere that I belong Never mind how I got there

            — Мне достаточно только взглянуть на тебя, чтобы понять, что что-то не так, сам же знаешь.       Да, любил он похвастать своими прогностически-эмпатическими умениями — этого проницательному Пирсону не занимать, но в этот вечер Джону выкладывать на тарелочку всю подноготную своей ноющей душонки не хотелось от слова совсем. На смелое заявление он лишь деланно-безразлично передёрнул плечами, даже не пытаясь маневрировать в никому не нужных оправданиях — мол, трактуй как душе угодно.             — Что-то случилось?       О да, Тилиан, да, именно так и ведут себя настоящие друзья, когда ты всем видом посылаешь их нахуй — нахуй такие друзья почему-то принципиально не идут. Идут куда угодно, творят и заливают что угодно, но нахуй, сука, не идут никак.             — Слушай, бро, — как бы ему не хотелось передавить зарождение диалога пуповиной ещё в неприметном эмбрионе, пару-тройку слов из себя выдавить всё же пришлось, — давай без всего этого, окей?       Джон, конечно, мог потешить свое самолюбие мыслями о том, что Тилиану и впрямь так уж важен его душевный покой, но практика не раз показала, что эмпатические припадки для Пирсона в отношении его более-менее близкого окружения — далеко не последняя редкость.       Джон не особенный и особенным никогда не будет.       Не-а.       Нетушки.       Нет, нет и нет.       Не одну дюжину раз он насильно примирял себя с мыслью о том, что медийные личности на то и медийные, чтобы во всех ситуациях умело располагать к себе, не скупясь даже на самые грязные приёмчики.             — Я хочу узнать, в чём дело, ты уже третий день сам не свой.             — А с чего тебя заботит?       Вот-вот, так оно и бывает: слово за слово и кто-то уже в оскорблённых.       Одна случайно брошенная фраза, и вот она, красота момента: Пирсон непроизвольно дёргается туловищем, немой вопрос в глазах сменяется несколько шокированным восклицанием, предвещающим секунду-другую тишины и выбивающим ну идеальное комбо «случайно оскорби приятеля, сделай вид, что тебе глубоко поебать и уйди, будто так и надо».       Да, Мэсс был бы, наверное, последним ублюдком, воспользуйся он таким моментом. Искренность, неискренность — один хер, отделаться от чужого внимания так просто не выйдет.             — Я болею. — кричит противоречием в лицо вполне здоровому внешнему виду и выстреливает в тишину как-то совершенно невпопад. — Мне… чёт так себе. И настроения у меня нет. Бывает такое, ага.       Каждая фраза звучала добивающим выстрелом, преследующим своим полётом гуманную цель эвтаназии скрючившегося в предсмертных конвульсиях диалога, но за одной следовала другая, ещё и ещё — и так вереницей. Вереницей коротких выстрелов на вылет со всей обострившейся в голосе обледенелостью.             — Что планировали, то сделали, теперь все на пару дней свободны от моей тухлой морды. Порядок?       И вот она — блаженная тишина.       Оргазм для утомлённой многочасовыми прогнозами головы.       Тилиан, видимо, оступился — то ли план действий кончился, то ли Мэсс снова ляпнул что-то особенно обидное. Оба стояли молча и напряжённо сверлили друг друга усталыми глазами, окружённые лишь полумраком и духотой свонновского гаража.       Мэсс не видел лица напротив, но за все эти годы смотрел на него настолько частно, что теперь смог бы с закрытыми глазами описать каждый эмоциональный отклик на загорелой физиономии. Смог бы даже сказать, на какую сторону лба перевалилась чёлка — он непростительно часто и долго изучал это самое лицо.             — Ладно… — в конце концов глухо выдыхает Пирсон, очевидно, признавая конструктивную по задумке беседу до невозможного бесполезной.             — Ладно. — раскатисто вторит Мэсс.       Ещё одной минуты звенящей тишины хватает сполна — Джон дёргано кивает с кислым «бывай» и разворачивается к Пирсону ссутуленной спиной. Ответное «бывай» снежным комом бьёт куда-то в затылок, осыпаясь леденящей крошкой за шиворот футболки и облепляя собой каждый стремительно промерзающий позвонок.       Прощание выходит омерзительнее некуда, но Джону совершенно не хочется усугублять ситуацию в попытках исправить её в лучшую сторону.       С ощущением чужого взгляда на лопатках и обострением чувства дерьмовости собственного нрава, он сгребает худи и рывком сминает в ладони проводки наушников, метеором покидая гараж и чудом минуя остатки коллектива, уверенным шагом топая к машине.       Сентябрь — тяжёлое время.       В сентябре он всегда сидит на колёсах — протянуть без антидепрессантов хоть половину осени он попросту не в силах. Это далеко не первый и уж точно не последний год общения с психотерапевтом, это он знает наверняка.       Ему достаточно грузить своим дерьмом одного человека в белом халате — Пирсона его проблемы заботить не должны.       Заводя авто, он трясётся мелкой дрожью, нервно заламывая руки. То ли в салоне настолько мёрзло, то ли на душе так погано — хрен его разберёшь.