Bless. This. Mess

                    Эти несчастные рубашки доводили Джона до предела. Это было невыносимо.       Всегда разные: светлые, тёмные, бледные, цветастые, чем ярче и аляпестее — тем лучше. Облегающие — настолько, что один вдох, и пуговицы собирать придётся, подчёркивающие все достоинства, точно вторая кожа. Свободные, если не хуже облепляющих каждую напряжённую мышцу — расстёгнутые на одну, две, три, чтоб тебя, Тилиан, пуговицы, с полами, разлетающимися во все стороны…       Хуже только выходить раздетым. Тогда хотя бы места для фантазий не останется.       И Джона тогда тоже не останется.       Рука в очередной раз скользнула по лбу, смахивая испарину. На сцене было душно, но перед сценой, куда не добиралась блаженная прохлада подвесного вентилятора, было намного, намно-ого жарче.       Мэсс отстаивался в сторонке, созерцая репетицию со зрительской дистанции, и не свалив по своим делам по одной простой, крутящейся в полуметре от него, причине.       Пирсон был в ударе. И, как бы ни было комично, от его удара Мэсса так и норовил хватить свой собственный, ведь с каждой песней бронзовый загар блестел всё ярче, застёгнутых пуговиц, закономерно терпению Джона, оставалось всё меньше, а бёдра, завёрнутые в тесные скинни по фигуре, вращались всё интенсивнее и плавнее.       Пирсон прекрасно осознавал, что является сосредоточением внимания единственного зрителя, потому распинался что есть мóчи: перекидывал микрофон из руки в руку, откидывал с глаз насквозь промокшую чёлку и нагло, не иначе как нагло оглаживал бёдра и оголившийся участок живота.       Мэсс, приклеившийся голодным взглядом, точно ребёнок к стойке с мороженым, не мог позволить себе даже моргнуть. Перефокусироваться на остальных участников репетиции было выше его возможностей, а отвести взгляд он не смог бы даже при всём желании.       Между тем песня сменилась следующей, а Пирсон, не желая терять аудиторию, перешёл в открытое наступление:       Минус одна пуговица — сердце пропускает удар.       Ладонь гладкой змейкой по бедру — Мэсс нервно сглатывает.       Пальцы сжимают член — Мэсс дёргается, как от удара током.       Поднимать глаза опасно, но он не может не поднять, он осознанно напарывается на похотливый взгляд со сцены. Пирсон вздёргивает брови, перетягивая запястье толстым проводом.       Ребята увлечены инструментами, а Тилиан, занявший позицию впереди всех играющих, может позволить себе немного откровенного похабства: свободная от микрофона рука, утягивая зрителя за собой, вновь приближается к паху, но прежде чем выкинуть что-нибудь новое, Пирсон проворачивается вокруг своей оси, виляя бёдрами на присогнутых коленях. И стоит ему обернуться, как Мэсс с удивлением и удовлетворением замечает, что число застёгнутых пуговиц сократилось до нуля, а рубашка теперь разлетается по сторонам, обнажая липкую грудь и всё, что прокладывает дорожку к не менее интересным, но более скрытым местам.       Рука сжимается в расслабленный кулак, и Джону откровенно хочется прикрыться, ведь длины растянутой футболки абсолютно точно не хватает для того, чтобы хотя бы попытаться замаскировать стояк.       Пирсон ловко синхронизирует движения расслабленного кулака с барабанной партией Мингуса, и Мэсс готов выть во всю глотку.       Член упирается в ширинку так, что возбуждение становится откровенно болезненным.       Вариантов остаётся всё меньше, а сдёрнуть виновника внепланового стояка прямо со сцены и утащить туда, где света поменьше, а стены потолще явно в их число не входит, потому Джон принимает решение на сто процентов отчаявшегося человека — трясущимися пальцами выудив из заднего кармана мобильник, прикрывает ухо и шевелит губами в молчащую трубку, после чего срывается с места, кивая и жестикулируя для антуража срочному звонку.       В коридоре трубка больше не нужна, но темп шага он не сбавляет, пока не закрывается в одной из туалетных кабинок с задранной до груди футболкой и спущенными штанами.       Образ Пирсона не отпускает до победного финала, хоть возиться долго и не приходится. Мэсс возвращается под завершение вечернего репертуара, предусмотрительно сбив румянец с щёк прохладной водой.       Когда последние гитарные аккорды тихнут, а голоса собравшихся сливаются в неразборчивый гам, Джон карабкается на сцену, с улыбкой аплодируя коллегам.       Пирсон, на которого он старается не смотреть до последнего, жадно опустошает полторашку воды, выплескивая остатки себе на голову.             — Клёво, ребят. Порядок, — обмениваясь рукопожатиями со всеми по кругу, Джон кивает и дружелюбно скалится, пока не оказывается нос к носу с Пирсоном и его приветливо протянутой ладонью.       По лбу катятся капли, по губам гуляет улыбка нескрываемого азарта — Джон направляет напряжение на протянутую ладонь до того, как оно успевает метнуться к только успокоившемуся члену.       Пирсон улыбается шире, стоит ладоням расцепиться, но так ничего и не говорит.       До конца вечера Джона не отпускает ощущение затаившейся подлянки.       Слишком гладко, слишком подозрительно… После такого и без комментариев? Ни после, ни под утро. Даже телефон на смс-ку не созрел. И можно бы успокоиться, но нет же!..       Они собираются через два дня, за ночь до сейшна , и там-то Джона и встречает подвох: Пирсон в облегающем джемпере с глубоким вырезом и небрежно протянутый пакет из Walmart'а.             — Подарок тебе прихватил.             — А разве был повод?       Так и не дождавшись ответа, подарок он распаковывает уже в одиночестве.       В пакете оказывается чёрная футболка, размера на два побольше нужного, а-ля классический-джон-мэсс с полоской белого принта поперёк груди. Мэсс чертыхается себе под нос, пряча презент обратно в упаковку до того, как со всех сторон понабегут любопытные.             — Придурок…       Всё как надо, цвет к лицу, ничего не скажешь. Да только с провокационным «horny screamo guy» во всю грудь по улице особо не пройдёшься.