Басурманин

- Мансур… – голос хана дрожал от ненависти, – ты посмел ослушаться меня, Мансур! Я велел не трогать княжича. - Он осмелился бежать, мой хан. Ты же знаешь наши законы. За побег – смерть, – пытался оправдываться араб. - Я сам - закон. И мое слово – закон, – цедил сквозь зубы Диамир. – Кто принес тебе весть о побеге? - Купец, мой хан, – не отрывая своего взгляда от лица хана, молвил Мансур. - Покарал? – продолжал спрашивать басурманин. - Нет, мой хан. Я думал, это тебе решать, – понижая голос и опуская голову, произнес великан. - Ты все сделал наоборот, Мансур. Виновного оставил жить, а того, кого я приказал не трогать – убил. Араба трясло крупной дрожью. А хан жаждал мести. - Ты знаешь, что заслуживаешь, Мансур? – шипел он. - Знаю, мой хан. Дрожащими руками араб протянул Диамиру свою саблю. - Я верил тебе,- чуть слышно говорил хан. - Относился к тебе как к брату, а ты… - рука с клинком взметнулась вверх. – А ты меня преее-даааал. Крик хана эхом разлетелся по степи. Кровь алыми брызгами разлетелась по сторонам, орошая собой пробуждающуюся землю. Тело Мансура еще не припало к земле, когда голова его уже скатилась к ногам Диамира. Посмотрев мгновение на то, что осталось от араба, хан стремительно отвернулся и на вялых ногах подошел к распластавшемуся на земле окровавленному телу юноши. Медленно, словно сраженный злым недугом, опустился он возле некогда прекрасного тела княжича. Окровавленные одежды и кожа лоскутьями свисали с него. Легкий, еле различимый стон, как нечто нереальное долетевший до слуха хана, вывел его из оцепенения. *** Никто из воинов не мог припомнить момента, когда жестокий и хладнокровный хан Диамир не владел собой. После того, как чудесным образом княжич оказался жив, хан не всегда ехал впереди, как и подобало его положению, иногда вдруг срываясь с места, мчался назад к крытой арбе, в которой Мара ухаживала за тем, что осталось от русича. Ударял плетью по пологу крытой арбы и безмолвно взглядом вопрошал к Маре, выглядывающей на этот зов. Женщина качала головой из стороны в сторону, хан приподнимал полог, чтобы получше рассмотреть того, кто лежал внутри, его взгляд скользил по нагому телу сплошь покрытому ранами, потом опять срывался с места и скакал, скакал, скакал… Иногда пропадал из виду на некоторое время, потом возвращался, не весть знамо откуда, с бурдюком свежей воды. Привычным жестом бил кнутом по пологу и отдавал бурдюк женщине. Та смачивала большой кусок ткани водой и укрывала тело юноши, лежавшего на животе. Иногда Влада начинало трясти от холода. Лицо становилось еще более синюшным. И тогда Мара укрывала его почти с головой теплым покрывалом. Порой княжича бросало в жар, и снова она укрывала его тканью, щедро смоченной свежей водой, привезенной ханом. Так и ехали они весь остаток пути. От горя и переживания, до селе неведомых хану, он позабыл даже о купце, коего судьбу еще решить надобно было. *** Татарское поселение гудело как улей. Возвращения хана с богатой добычей ждали. Теперь одни воины занимались определением в бараки пленников, другие разгружали повозки, третьи устанавливали шатры, четвертые… Стойбище ожило с приездом его хозяина и господина. - Ваша ханская милость обещала отпустить нас с дочкой, если я помогу вам завоевать Чернигов. Я сдержал слово, а ты, хан, нет. Мансур приказал связать меня. Мы так не договаривались,- без устали тараторил купец, высказывая свое недовольство. - Мансур должен был убить тебя, – пронзительный взгляд, внезапно обращенных на купца глаз, заставил толстяка отшатнуться. - Но-но-но за что? – начал заикаться от страха купец. - Это ведь ты помог княжичу бежать? – лицо толстяка побагровело от страха. - Нет, что ты, хан. Я ему не помогал, – замотал он головой. - Тогда почему мальчишка у реки нашел кинжал? Мои воины даже умирая, не выпускают оружие из рук. Это ты его туда положил, – Диамир не спрашивал, он утверждал. И чем больше он говорил, тем тише становился его голос, тем больше он походил на шипение змеи. - Ты обещал отпустить нас, – скулил купец. - Я сказал «возможно отпущу». И я сдержу свое слово, – хан быстро отвернулся от толстяка и, выйдя из шатра, что-то сказал на своем наречии толпившимся возле воинам. Несколько человек ворвались в шатер и, схватив купца под руки, поволокли его к воротам из поселения. Купец отчаянно сопротивлялся и кричал, что без дочери не уйдет, но его никто не понимал. Когда миновали и первые, и вторые ворота, купца не отпустили, а поволокли в сторону леса, что стоял у подножья небольшой горы. Там на пригорке, вдалеке от поселения, в землю было вкопано множество кольев. К одному из них и привязали купца. - Я отпускаю тебя, – молвил подъехавший на своем великолепном арабском скакуне хан. - Ты не будешь больше служить мне. Ты умрешь. Я так решил. Умрешь такой же мучительной смертью, на которую ты обрек своего соплеменника. От тебя останется то же, что осталось от него. Над головой татар и привязанного купца закружили стервятники. Диамир поднял голову вверх, посмотрел… - Я думаю даже меньше, чем от него, – и, ударив коня пару раз хлыстом, хан ускакал прочь. Долго еще в след уходившим татарам несся крик купца, обезумевшего от страха и боли, причиняемой птицами. *** Высокие каменные стены, обтянутые снаружи выделанной кожей, скрепленной сверху веревками вокруг просвета в шестах, и мягкие ковры изнутри, обтягивающие стены, потолок и пол шатра. Множество подушек на ложе, резной персидский столик, сундуки с добром, красивые кувшины… Такой был шатер хана. Большой и вместительный, он служил и местом совета, и спальней, и столовой. На стенах весело разное оружие и красивые доспехи, что придавало шатру величие княжеских теремов. Сзади к ханскому шатру был поставлен еще один – маленький. В нем, лежа на животе, умирал княжич. - Мара, верная моя Мара, неужели ты бессильна? – голос хана дрожал. - Да, мой господин. Я ничего не могу поделать. Если ты немедля не пошлешь своих людей к Хамзиру, то не позднее пятой вечерней зори ты его похоронишь. Издав дикий звериный рык, хан выбежал из шатра. И почти сразу несколько всадников во весь опор ускакали на север. Всю ночь просидел хан у ложа, на котором лежало истерзанное, гниющее тело юноши. Тошнотворный сладковатый запах, который источали его раны, окутал все в шатре. Но Диамир, похоже, не замечал этого. Смачивая ткань в подогретой на очаге воде, он накрывал ею спину юноши, потом аккуратно переворачивал измученное тело и снова укрывал влажной тканью. Промокал холодной мокрой тряпицей лицо княжича и что-то чуть слышно бубнил себе под нос. Утром, когда за умирающим пришла ухаживать Мара, хан, оседлав своего коня, ускакал на целый день. Вернулся же он только тогда, когда небо уже почти совсем потемнело. Зайдя в шатер, он все так же обреченно смотрел на женщину вопрошающим взглядом, а она все так же качала головой из стороны в сторону. Стояла глубокая ночь, когда послышался стук копыт и конское ржание. Всадники вошли в маленький шатер и поставили у входа три дорожные сумки и большой бурдюк. - Вот, хан. Это прислал Хамзир. Он сказал, ты знаешь, что с этим делать. - Знаю, - вскочил с колен хан и кинулся к сумкам. Первым делом он налил в глиняный таз немного зловонной жидкости из бурдюка и, плеснув туда воды, окунул два длинных куска ткани. Завернув тело юноши в эти ставшие склизскими ткани, хан накрыл его сухим полотнищем и покрывалом. Подмостив под голову умирающего несколько маленьких подушечек, Диамир налил из большой бутыли немного пахнущей полынью жидкости и стал по чуть-чуть вливать ее в болезненный рот. Иногда он ставил пиалку на специально принесенный из своего шатра резной столик и кусочком чистой тряпицы стирал выливающуюся из уголка рта влагу. Потом принимался опять смачивать ткани и укутывать ими княжича, поить больного настоем, протирать пылающий огнем лоб холодными тряпицами... Когда утром в шатер зашла Мара, она обнаружила хана, лежащего ничком на ковре у ложа. Она с испугу охнула, и Диамир тут же встрепенулся. - Тебе надо поспать, – тихо произнесла женщина. - А я тут пока сама... Хан послушно встал и направился было к выходу, но от крика Мары он резко обернулся и замер. - Что там? – на негнущихся ногах Диамир подошел к ложу. Мара держала в руках ткань, в которую был обернут ночью юноша. Вся многодневная гнилая болезнь сейчас была на ней, на этой ткани. - Сожги ее, – приказал хан. – И ту, что под ним тоже. Ночную усталость как рукой сняло. Диамир схватил со стола горшок с мазью и чистую тряпицу и начал торопливо наполнять открывшиеся рытвины, канавы и ложбинки на теле княжича целебной жижицей. Целый день хан вместе с Марой не отходил от Влада. А если и случалось ему выйти из шатра, то требовал, чтобы женщина смотрела на песок и каждый раз, как только он иссякнет, давала юноше отвар из большой бутылки. И вот к вечеру больной стал подавать первые признаки жизни. Когда Мара в очередной раз вливала целебный настой в рот больного, она заметила, что юноша еще бессознательно, но уже сам пытается проглотить то, что попадает ему в рот. *** Огромные черные тени закрывали собой все пространство над головой. Языки пламени поднимались величественными столбами к небу, а потом обрушивались огненным дождем вниз, на него, Влада, сжигая его кожу, проникая во внутренности, обжигая дыхание. Яркие вспышки перед очами крутились в бешенном хороводе, от чего голова вертелась вокруг своей оси с такой скоростью, что не было мОчи остановить сею дьявольскую карусель. Ни с того, ни с сего земля раскрывалась под ногами, и княжич начинал падать в ледяную купель. Снег запутывался в волосах, продирая насквозь лютым морозом, когда как кожа его покрывалась коркой льда. Глаза стекленели, а дыхание замерзало. Как вдруг опять разверзлися хляби небесные и пролили на измученное тело юноши зловонную болотную жижу, которая подобно трясине тянула его вниз, на дно, вытягивая по жилке, по косточке, по кровинке остаток жизни… Длинные черви, тонкие и толстые, в несметном множестве своем лазали по телу, забирались во все потаенные места, зарывались вглубь и замирали там. Или вдруг начинало раскачивать, будто лодку на волнах, несло куда-то с бешенной скоростью, пока на голову не обрушивался водопад, и Влад не начинал захлебываться его горьковатыми водами. А то вдруг, откуда не возьмись, появлялась мама. Бережно, словно боясь причинить боль, она гладила ему руки, спину, сидалище и ноги. Потом так же растирала грудь и живот, в котором от ее прикосновений все начинало закипать, сжиматься, а потом распухать в полыхающий огнем комок, и нервная дрожь пробирала насквозь все тело, и голова вновь кружилась и тонула в диких, странных и пугающих звуках. *** Была глубокая ночь. Хан аккуратно снял успевшую высохнуть ткань и бросил ее в уже приготовленный таз с жидкостью. Набрав на пальцы из склянки мазь, он начал бережно намазывать отощавшие от болезни плечи и спину княжича. Легкими втирающими движениями он обмазывал кожу вокруг ран, оставленных кнутом, острыми камнями и остюками прошлогодней травы. Смазав все и, мысленно порадовавшись, что на ногах и сидалище раны уже успели немного затянуться, Диамир накрыл Влада мокрой тканью и бережно перевернул его на спину. Смазывая чудодейственным лекарством грудь и живот, хан старался не смотреть на юношу. Даже в таком жалком и беспомощном виде он был прекрасен. Укрыв его тканью и толстой рогожей, хан обложил тело со всех сторон раскаленными на очаге камнями, завернутыми в плотную ткань, и начал аккуратно вливать княжичу в рот очередную порцию отвара. На последних каплях лечебной настойки хану показалось на мгновение, что Влад сделал первый самостоятельный глоток. «Права была Мара», - подумал хан. «Жизнь возвращается к нему» На утро, когда пришла старая женщина, хан распорядился, чтобы в шатер принесли самого лучшего кумыса. - Давай ему каждые три песка, – велел он, - а мне надо на несколько дней уехать, и смотри, чтобы к моему возвращению он был жив. Женщина послушно кивнула и принялась за дело. - Мара, почему он до сих пор не пришел в себя? – спрашивал хан, вернувшись в стойбище по прошествии десяти зорь. – Раны его почти все затянулись и посветлели, тело обрело почти прежние очертания, целебные свойства травяного отвара и кумыса вернули ему жизненные силы. Почему же он… - Он еще в плену дурной болезни, мой господин. Слишком долго разум его затуманен, слишком сильно страдало его тело. Дай срок, хан, все образуется. Резко развернувшись, Диамир вышел из шатра. Как раз в тот момент, когда княжич, пошевельнувшись и легонечко простонав, открыл глаза. *** -Я заплачу хорошую цену за Эвену дочь,- говорил старый монгол, куря длиннющую трубку, – только если ты дашь мне еще и Эвиных сыновей столько, сколько пальцев на обеих руках. И лошадей не жалей. Ипын платит хорошие деньги. Ипын получает хорошую прибыль. Ипын доволен, и Диамир доволен. Хан не выносил этого старикашку. И откуда он всегда узнавал, что в стане появлялись новые пленные или свежие лошади? «Узнаю изменника - убью», - думал каждый раз хан. Но старый монгол всегда платил золотом и очень дорогую цену, если товар ему действительно нравился. Вот и теперь Ипын торговался, но и не скупился на посулы. Когда торги закончились, хан и его гость отправились выбирать лошадей. Взгляд Ипына упал на красивого гнедого жеребца, гордо стоящего в крытом загоне. - Я хочу этого коня, – бубнил Ипын. - Этот конь мой. Я не могу его продать, – хан насторожился и был готов защищать красивое животное. Он привел монгола показывать калмыкских лошадей, а тому, видите ли, этот красавец приглянулся. - Этого коня я не продам ни за какие деньги, – упирался хан. А монгол, заметив стоящего в соседнем стойле арабского скакуна, вдруг перестал торговаться. Это был один из самых красивых арабиумов в личном табуне хана Диамира. Он выезжал на нем только тогда, когда приезжали именитые ханы из других мест. Выезжал, чтобы похвастаться своим достатком и качеством своих лошадей. - Ипын купит коня. Этого арабиума или того гнедого, – внезапно произнес монгол. - Вместо тех пяти, что ты мне еще должен. Или сделка не состоится вовсе. - Отдаю своего, – не раздумывая выкрикнул хан и, не глядя на любимого скакуна, вышел из конюшен. *** - Иди спать, Мара, – велел хан, усаживаясь возле ложа больного княжича. Мара послушно вышла из шатра. Как и каждую ночь, хан бережно снимал с юноши покрывающую его ткань, обтирал уже успевшие затянуться раны светло-зеленой настойкой и переворачивал его на спину, чтобы полюбоваться красотой юного, хоть и искалеченного тела. Одна рана на груди упорно не хотела заживать. Смочив тряпицу отваром, хан осторожно протер все тело, стараясь не смотреть на низ живота. Потом набрал немного красноватой мази на тонкие длинные пальцы и, едва касаясь кожи Влада, аккуратно смазал зияющую рану. Как-то не уютно чувствовал себя сегодня Диамир в этом маленьком шатре, где, вот уже сколько зорь, лежал больной княжич. Накрывая Влада тканью, хан неожиданно столкнулся с прямым, хотя и безразличным, взглядом потускневших серых глаз. - Зачем спасать раба от смерти, чтобы потом же на нее и обречь? – Диамир был застигнут врасплох. Впервые за всю свою жизнь он не знал, что ответить. - Я сам буду решать, жить тебе или умереть, – выдавил из себя он. - Ты себе не верен, хан. Сейчас ты меня спасаешь, значит уже решил. -Замолчи! – прикрикнул на него Диамир, и, сам испугавшись своего гнева, чуть слышно добавил. – Тебе нельзя много говорить. Лежи молча. Обложив княжича раскаленными камнями, завернутыми в рогожу, хан вышел из шатра. А когда спустя некоторое время вернулся, юноша спал крепким сном. Впервые спал, а не метался в забытьи. Вздохнув с облегчением, хан сел у ложа и до утра бубнил себе под нос какие-то неведомые слова. *** Несколько дней хан не заходил в шатер к больному. Днем за ним ухаживала Мара, а ночью он спал. Княжич быстро шел на поправку, и даже нежелавшая до селе заживать рана начала затягиваться. Однажды днем, зайдя в шатер к русичу, хан не застал там женщины. Княжич лежал на своем ложе с закрытыми глазами. Посмотрев от входа на него несколько мгновений, хан хотел было уйти, но за его спиной раздалось шевеление, и очередной вопрос княжича застал хана врасплох. - Почему ты не дал Мансуру убить меня? По вашим законам меня за побег жизни лишить надобно было, – Влад говорил тихим, но ровным голосом, почти бесцветным, без капли эмоций. - Я этого не захотел, – повернувшись наполовину и рассматривая лежащего, говорил хан. -Тогда почему не дал мне убежать? – Влад попытался приподняться, но рухнул без сил на подушки. - Ты мой пленник, – выдавливая из себя каждое слово, говорил Диамир. - Ослушавшегося своего господина пленника наказывают, разве не так? – не унимался княжич. - Ты слишком много говоришь, – приближаясь к княжичу и присаживаясь возле него, ответил хан. - Твои раны еще не совсем зажили. Тебе надо меньше разговаривать, а больше пить. Где Мара? - В кувшине не осталось больше жидкости, похожей на молоко, но с резким вкусом и запахом. Она взяла кувшин и пошла за ним, – медленно выговаривая слава и не сводя взора с губ хана, произнес юноша. - Это целебный напиток. Кумыс мы называем его. Молоко. Но не коров, как у вас, а молоко кобылицы. Ты хочешь его? – с любопытством заглядывая в глаза Влада, поинтересовался Диамир? - Я есть хочу, – чуть слышно, боясь, что это его желание может вызвать гнев хана, произнес княжич. Хан стремительно поднялся и вышел из шатра, а Влад впервые с того момента, как болезнь отступила, принялся рассматривать свое временное жилище. Выложенный камнями очаг посредине, пять длинных жердей шалашом стояли над ним, образуя отверстие в крыше, куда уходил дым от очага и откуда проникал дневной свет, ковры на стенах, на полу, маленький резной столик, уставленный множеством баночек, скляночек, кувшинчиков и горшков с лечебными мазями. Большая бутылка, из которой его поила старая женщина зеленоватой настойкой с легким кисловато-сладковатым вкусом и приятным запахом. Пошевельнувшись на ложе, чтобы лучше разглядеть убранство шатра, Влад ненароком сдвинул камни, и край рогожи с тканью сползли на пол. И только сейчас княжич осознал, что все это время (он даже не знал, какой срок прошел с пожарища и его пленения) он лежал здесь нагой перед этой женщиной и ханом. Невеселые раздумья Влада прервал вошедший в шатер хан и Мара, несущая кувшин с кумысом и какой-то узелок. Положив принесенное на столик, женщина удалилась. Хан, до этого что-то прятавший за спиной, положил принесенные им вещи в ногах у юноши. - Это одежда для тебя. Теперь, когда ты очнулся, тебе не гоже так здесь лежать. Позже Мара придет перестелить тебе ложе, – все так же не глядя на юношу, раскладывая вещи, говорил хан. Потом он достал из-за пазухи деревянную расписную глубокую миску, развязал узелок и, достав оттуда сыр, начал строгать его кинжалом. Потом разломил хлебную лепешку и стал крошить ее мелкими кусками туда же. Влад с интересом наблюдал за происходящим. Болезнь истощила его. А кумыс, ставший в последние дни его основной пищей, немного укрепил силы. И вот теперь, глядя на эти съестные припасы, принесенные Диамиром, голод резкой болью в животе дал о себе знать. Залив все, что было покрошено в миску кумысом, хан вытащил из-за пазухи деревянную ложку с резной ручкой и, перемешав ею содержимое миски, подал княжичу. - У вас это, кажется, тюрей зовётся - произнес он. - Откуда это? – Влад держал в одной руке ложку и разглядывал через навернувшиеся на глаза слезы. - Это из твоего терема, - быстро ответил хан и вышел из шатра. Больше в этот день он не заходил. Мара пришла, когда еще Влад не закончил свое насыщение, перестелила начисто его ложе и оставалась с ним до наступления глубокой темноты. Ночью Влад проснулся от странных приглушенных звуков, доносящихся откуда-то сверху. Со сна он не мог понять, что это. Поэтому просто лежал и прислушивался к ним. Сдавленное рыдание или что-то отдаленно напоминающее всхлипы, перемешивались с равномерным постаныванием, срывающимся на почти звериный рык, который становился все громче и громче. Протяжный стон и перекрывающие его крики неслись довольно долго. Но силы Влада еще не вернулись к нему окончательно, поэтому он как проснулся от непонятных ему звуков, так и провалился в сон опять, не распознав, что же это было. Когда утром Мара зашла в шатер, юноша сидел на ложе в принесенных ханом штанах и пытался надеть рубаху. Скривившись от боли, он уронил ее на постель, так и не добившись желаемого. Мара жестами заставила княжича прилечь и смазала ему рану на груди. Потом перевязала ее длинной узкой тканью и ловкими движениями буквально втряхнула юношу в просторную рубаху, потянула на себя, держа за руки. Влад встал на ноги и тут же со стоном рухнул обратно. - Его пора выводить на улицу, – услышал Влад голос хана. Но подняв голову к пологу, служившему дверью, увидел только легкие колебания плотной ткани. В этот день прогулки так не получилось. Раз двадцать Мара терпеливо пыталась поднять юношу на ноги, и столько же раз он обессилено валился назад на свое ложе. Немного полежав и съев приготовленную Марой тюрю, княжич решил снова попробовать встать. Но у него по-прежнему ничего не получалось. Ближе к ночи женщина принесла в шатер какой-то дымящийся котелок и поставила его на столик. Очень аккуратно налила несколько ложек в принесенную ранее ханом миску и, подув несколько раз поверх приятно пахнущей жидкости, протянула миску Владу. - Хащь, – сказала она на своем наречии и показала, что это надо есть. Влад попробовал немного ароматной жидкости, и ему понравилось. Вычерпав ложкой крепкий бульон, а это было ни что иное, как именно он, Влад с надеждой посмотрел на Мару. Она, взяв у него ложку, налила из котелка в миску еще. Влад выпил и этот бульон. Забрав у него посуду, Мара аккуратно надавила княжичу на плечи и попыталась уложить его в постель. Влад намек понял и лег. Укрыв его теплым покрывалом, женщина вышла, унеся с собой котелок. Горячая жидкость благодатным теплом разлилась по всему телу, погружая юношу в приятную полудрему. Среди ночи княжич проснулся от тех же странных звуков, что и накануне. Долго вслушиваясь в стоны и крики, юноша почувствовал, как напряглись его нервы. Эти звуки раздражали, но в то же время дразнили и возбуждали. Прикрыв глаза, Влад вслушивался в ночь и сам не понял, когда вновь уснул. Проснувшись утром, княжич попытался встать с постели. И, как ни странно, ему это удалось. Походив немного по своему новому дому, юноша решился выйти из шатра. Первое, что бросилось ему в глаза, это то, что двое воинов вынесли из большого шатра, стоящего рядом, бездыханное окровавленное тело юноши и, бросив его на арбу, двинулись к видневшимся вдалеке воротам. Страшные воспоминания накатили на княжича. Боль и злоба вспыхнули в нем с новой силой. Шатаясь, он вернулся в свое жилище и лег на ложе. Сколько он так пролежал, Влад не знал. - Иди за мной, - из ступора его вывел голос хана, как всегда вошедшего в шатер внезапно. Княжич не без труда встал, огляделся и пошел к выходу.