Сборка

Иногда с незнакомцами на улице так случается: в голове что-то одновременно щёлкает, вы улыбаетесь друг другу, как никогда не улыбнётесь своему окружению, c надеждой, с радостью понимания того, что это не образ, возникший в твоей голове, а реальный человек. Просто вам не суждено надолго встретиться сейчас или завтра, может, не в следующем месяце и не через десять лет. Однажды, в другой жизни. Но сейчас ваше время ещё не настало, и всё, что дозволено – это намёк. Бокуто не умел делать намёков. Он вообще, кажется, о законах подлости не знал, потому и смиряться с дозволенным ему не приходилось. Бокуто-вижу-цель-не-вижу-преград-Котаро вполне мог нажать на кнопку "остановка по просьбе", выскочить через щель только начавших открываться дверей, протаранить толпу, распугать всех птиц и собак, зацепиться жёлтым взглядом за нужного ему незнакомца и через секунду держать в руках чужой локоть. Без «извините, здравствуйте, а можно...». «Как тебя зовут?» – и ты обязан ответить на вопрос. Нельзя не ответить, когда перед тобой запыхавшийся человек, схвативший тебя за руку мёртвой хваткой, оставивший за собой след разрушения и погони, смотрящий одновременно с мольбой и приказом... Во-первых, кто не испугается за свою жизнь? Акааши испугался так сильно, что чуть не закричал, но вовремя укусил себя за щёки. Нечего кричать на станции у школы в первый учебный день. И без того всё внимание приковано к нему и парню, пулей пронзившему столпившихся людей, среди которых Кейджи уже отметил нескольких учеников Фукуродани. Во-вторых, это всё было совершенно не к добру. Ты можешь сколько угодно говорить и внушать себе, что у тебя и одного всё идеально, что ты и без другого человека под боком уравновешен, счастлив и спокоен, однако стоит на одно мгновение случайно и совершенно непредсказуемо пересечься – и в груди разрастается на скорую руку залепленная дыра, приобретает форму человека, мелькнувшего в толпе, а сам ты становишься частью двух, твоё душевное равновесие занимает ровно одну чашу весов, и становится жизненно необходимо присутствие на другой стороне ещё одного человека, который до неверия идеально дополнит каждый твой изъян, а все твои самые лучшие качества ровно закроют недостатки твоей половины, и вы оба, гармонично и синхронно, выйдите в ноль. Чтобы дальше начать с чистого листа, но уже вдвоём. Акааши был из тех, кто не искал своей половины. Он в принципе считал, что и сам себя отлично дополняет, в нём столько же достоинств, сколько и противоречий. И если бы он случайно встретил родную душу в городском потоке людей, то в первую же секунду понимания затолкал бы поглубже эту половинчатую пустоту и прихлопнул со всей силы за углом подсознания. Его не радовала идея мира, в котором родственные души с первой секунды встречи пропускают через себя чужие чувства и дальше живут уже с ощущениями двух людей. И так до самой смерти одного из них. Акааши не хочет себе соулмейта. Бокуто, наоборот, чуть ли поиски с пробковыми досками и красными нитями не проводит, чтобы отыскать свою родственную душу. Акааши ненавидит себя за то, что успокаивает Бокуто ради спасения своих нервов и побед команды и сам осознаёт: да, они соулмейты. Бокуто повторяет ему это чуть ли не каждый день, а Кейджи только отмахивается, хотя в глубине души его рвёт на части оттого, что он просто не может поддаться, боится повторить чью-то несчастную участь и не может позволить себе ответить взаимностью. Он мотает головой, закатывает глаза, машет ладонью, но Бокуто смотрит, Бокуто знает и Бокуто чувствует. Он не должен позволить тому копнуть глубже, намного глубже, чем он сможет выдержать. Кейджи давно похоронил у себя где-то под рёбрами нужду в родственной душе, но, если Котаро будет смотреть на него так, будет преданно ждать, будет напоминать и расспрашивать, Кейджи точно плюнет на все свои принципы. Бокуто Котаро буквально вынуждает его переступать через самого себя. Через своё желание поступать, как захочется. Он просто не может не оглядываться на тот факт, что они соулмейты. Если бы не были, то, Кейджи думает, они смогли бы подружиться, сойтись хоть в чём-то. Но случилось так, как случилось, а каким бы ни оказался его соулмейт, хоть сто раз подряд лучшим человеком, Кейджи бы не остался с ним. Честно говоря, с хорошим человеком прощаться труднее. Акааши в последнее время не везёт. Бокуто как раз-таки замечательный человек. У Кейджи фейсконтроль в голове на эту мысль. Ей там не место, пусть разворачивается и уходит туда, откуда пришла. Когда они пересекаются взглядами, Акааши проглатывает мысль о том, что Бокуто ощущает его обречённость и надежду, понимает разбитый на два куска внутренний мир и терпеливо находится рядом. Безнадёжный оптимист, который верит: Акааши обязательно разберётся в себе и всё у них будет хорошо. Он говорит, что просто знает это, потому что родственные души встречаются раз и навсегда. Для Котаро «Акааши разберётся в себе» значит, что тот резко одумается и поверит в любовь с первого взгляда, в счастливую долгую жизнь и смерть во сне в один день. Сам Кейджи уже давно себя разобрал на кусочки и сделал вывод: в одиночестве не пропадёт. Поэтому Акааши предпочёл бы никогда соулмейта не встречать. Потом, в необозримом будущем, остаться одному будет невыносимо. Он уже видел такое собственными глазами, когда отец убивался горем по его матери. Испытать на себе у него не хватит никаких сил: ни моральных, ни физических. Он бы не вытянул за двоих, тем более, побывав в паре. Акааши знал, что, если из жизни уйдёт его соулмейт, он в следующую же секунду отправится за ним следом. А жить Кейджи ещё очень и очень хотел. Бокуто самый громкий, шумный, вездесущий и привлекающий внимание человек из всех, кого Акааши встречал за свою жизнь. На волейбольном поле его подсознательно считают ключевой фигурой, потому что Бокуто просто не может не собирать на себе взгляды соперника, за ним нужно следить в три раза пристальнее по двум причинам: он твой соперник, а удар у него что надо; он твой товарищ, а удар у него либо что надо, либо мячом о сетку, в лицо, в выставленные в защите руки, в пол, а потом ещё раз в лицо, и последующая стадия грусти-печали. Эту стадию Акааши не переносит, потому что его раздражает кислое чувство под рёбрами, которое ему не принадлежит. Акааши устаёт только за один год старшей школы. Тяжело отвергать навязываемые даже не специально эмоции, тяжело сдерживать свои, тяжело в ответ на каждую по-глупому детскую радость выстраивать огромную стену, которая со всяким новым кирпичом грозит обрушиться в кучу камня и сухого цемента. Когда Бокуто ещё при первой встрече просит назвать имя, Кейджи надеется, что всё обойдётся. Он до последнего верил, что родная-то душа его точно поймёт в нежелании строить отношения, и они, счастливые, спокойно разойдутся в разные стороны, намеренно не дав на прощание ни номера, ни взгляда. Однако на Акааши его соулмейт совершенно не похож, и верить в это он отказывается. Соулмейтом Бокуто вполне мог бы быть Куроо из Некомы – они с первого взгляда признали друг в друге «лучшего парня на всём белом свете» и с тех пор неразлучны. Его соулмейт, судя по Бокуто, носится под сеткой с громкими воплями, ходит с галстуком, завязанным в морской узел, меняет причёску каждую неделю, прогуливает скучные уроки и с причитанием повторяет: «В здоровом теле – здоровый дух!», хотя сам же потом запивает чипсы газировкой, гуляя без шапки и в футболке в минусовую температуру. Акааши Кейджи вообще не такой. Акааши Кейджи молчалив в игре, носит ту одежду, которая соответствует месту и времени, причёсывается по утрам, ходит на все уроки и проверяет погоду перед тем, как выйти на улицу. Он тоже не во всём идеален, но для Бокуто его недостатки должны оставаться плохой стороной Кейджи, потому что последнему не нужны крики под боком с утра до ночи, эмоциональные качели и действия, не имеющие за собой никаких предпосылок. Бокуто делает что-то потому, что просто хочет этого в данный момент времени. Акааши – потому что он ориентируется на следствия, на реакции, на ответы. Акааши привык сначала думать и только потом действовать. Сложно не научиться, когда всю сознательную жизнь проводишь с пониманием того, что один взгляд в толпу может связать тебя с кем-то. Ну а сам ты намереваешься жить в гордом одиночестве до глубокой старости, до глухоты и слепоты, когда если ты и встретишь родственную душу, то резкий эмоциональный скачок приведёт к остановке сердца. Акааши становится негласным участником группы поддержки Котаро, в которую только он один и входит. Сначала он успокаивает аса, потому что они посреди игры, а ещё если у того плохое настроение, то пусть не портит его другим. Бокуто всегда взволнованно извиняется, но только перед Кейджи. Котаро уже устал слышать молчание и переведённые темы в ответ на бесконечное «Теперь понял, что мы соулмейты?». Естественно, понял, как тут не понять. Проблема заключается в том, что Бокуто не способен воспринимать фразу «Мне не нужен соулмейт», а Кейджи перестал её повторять уже спустя три дня после встречи. – Как это? В смысле «Не нужен»? – Бокуто-сан, – он поправляет рукава рубашки, пока Бокуто сжимает в ладонях палочки для еды. Вокруг ходят и сидят, разговаривая, старшеклассники. Акааши внутренне сокрушается, почему Котаро не пошёл приставать к кому-то ещё. – У меня ведь могут быть причины не принять ваши чувства, верно? – Наши, – поправляет Бокуто, в его глазах ни капли совести. – Ваши, – «Я не вытерплю» – думает Кейджи и быстро продолжает, пока открытый в возмущении рот напротив не начал говорить. – В любом случае, я считаю, что могу спокойно прожить и без соулмейта. Меня не ранит быстрое расставание с вами, Бокуто-сан. Пока я не отвечаю на ваши… – Котаро хмурится. – …чувства, всё хорошо. – А я? Мне вот, может быть, нехорошо? Ты обо мне подумал? – Если буду о вас думать, то начну привыкать к вам. А я хочу обратного эффекта, – Акааши распаковывает трубочку от сока и пьёт, смотря туда, где нет Котаро. – Ты жесто-о-ок. – Просто не думайте обо мне, вот и всё. «Легко сказать» – думают оба. Бокуто знает, что сеттер в курсе всех его чувств, и иногда ему неловко перед ним за то, что он не может так же ограждаться, так же не замечать эмоции, так же достойно показывать себя перед соулмейтом, который ему не нужен. Он кривится – от этой фразы у него мурашки. Ну не может быть так, чтобы кто-то добровольно отказывался от чувств, когда в нём буквально всё кричит: «Мне нужен родной человек!». Таким людям нужно немножко помощи в самом начале, но Акааши настойчив в своём одностороннем счастье. У него плохо получается играть пренебрежение, поэтому он игнорирует свои же чувства. Бокуто так не умеет, но, смотря на сеттера, и не хочет этому учиться. Кейджи выглядит печально. Бокуто трагично и устало вздыхает. И вот опять. Акааши видит, как силуэт Бокуто растекается по столу в шутливой грусти, а на сердце скребёт чужая обида. Если поддастся сейчас – потом не отвертится. Кейджи не позволяет себе вестись на его эмоции, и не позволит Бокуто забирать что-либо у себя. В конце концов, если не чувствовать ничего, то и брать будет нечего, если строить высокую стену, то и перепрыгнуть её будет сложнее, если игнорировать и пропускать мимо себя, то и достучаться до чего-то оставшегося в нём будет невозможно. Котаро чувствует за двоих, а Кейджи профессионально эту удвоенную силу расщепляет в пыль. На втором году обучения Акааши всё ещё полноценный игрок команды, чему сам иногда удивляется, потому что это прямое подписание лишних часов в одном помещении с его родственной душой, которую наградили званием капитана уходящие третьегодки. Кейджи хотел слиться, Котаро в своей очередной трогающей за душу речи назвал связующего соулмейтом, Кейджи пренебрежительно фыркнул, третьегодки восхитились этим эмоциональным выпадом, сказали: «Не робей! Не стой столбом! И в болезни, и в здравии, пока смерть не разлучит вас!», приставили вице-капитаном – читать: нянькой – к Бокуто, посмотрели на хмурого Кейджи и снова раскричавшегося Котаро, после чего благополучно ушли в закат старшей школы.

***

– Утром дождь шёл. – Уже прекратился. – Неправда, я видела, что ещё идёт. Акааши смотрит на расходящихся одноклассников в коридоре и идёт в зал. Бокуто недовольно скачет вокруг старика-тренера, из разговора слышится: «Да мы сами!», «Всё хорошо будет!», «Ну пожалуйста!» и «Да почему?!». Обычный Бокуто, по-обычному громко и драматично реагирующий на отмену тренировки. Акааши кивает ребятам, пропускает мимо якобы незамеченный просящий о помощи взгляд тренера, разворачивается, чтобы поскорей отправиться домой, и слышит громкие быстрые шаги в свою сторону. Не сложно угадать, кто из них ходит так, как будто в каждой его ноге по двадцать килограмм гвоздей. – Кейджи! Подожди, я с тобой пойду! Самому Кейджи в этой фразе не нравится всё. Своё имя из уст Бокуто, «подожди», занимающее его время, «я с тобой», от которого он открещивается больше года, и подразумевающаяся прогулка. Ещё и смотрят все. Акааши не любит внимание. Акааши не любит гулять. И Акааши не любит Бокуто. Бокуто оглядывается через плечо на зал, окидывает взглядом всех собравшихся и уже у выхода из школы догоняет не ждущего Акааши, заглядывает в его ничего не выражающее лицо, светло улыбаясь. Акааши чувствует в этой улыбке надежду и в ответ на неё ускоряет шаг, смотрит под ноги, на мокрый асфальт, на бордюр, на обувь прохожих. Пара мельтешащих за ним белых кроссовок мешает сосредоточиться на чём-то помимо Бокуто. – Ты домой сейчас? – глупый вопрос. Акааши жизнь убил на то, чтобы остаться одиноким и счастливым, и отступаться он не будет. И даже если бы он шёл не домой, то наплёл бы про кучу домашней работы, про сотню тестов, про больного отца, про что угодно. Лишь бы сократить время, проводимое вместе с Бокуто. – Ладно, ты злишься. Знаешь, я так хотел на тренировку! Я купил новые наколенники и даже обвёл сегодняшний день в календаре фиолетовым, написал, что это первый их выход в свет. Они обходят большую лужу. Акааши лишь отражается размытыми полосами в ней, а Бокуто левой ногой хлюпает по самому краю. – Ты молчишь. – По констатации очевидного у тебя явно пятёрка. – Такого предмета не быва… – Я знаю. Они снова идут молча. Ну, Акааши молча, а Бокуто ведёт бессмысленный и непрерывный монолог о летних каникулах. Акааши заставляет себя не слушать и делает вид, что вообще не знает, не замечает и не понимает парня рядом с ним. То, что история о лете закруглилась, он осознаёт, когда Котаро хватает его за локоть – Акааши сразу же выдёргивает, вспоминая первую встречу – и указывает пальцами, ладонями, лицом, вскриками и всем своим существом на асфальт. – Акааши! Это! Это что вообще?! Кейджи смотрит на ползущего мимо лужи бежевого червяка и не понимает поражения, которое сквозит в Бокуто. – Это дождевой червь, Бокуто-сан. Почему вы удивляетесь? – Нет! Черви не так выглядят! Они зелёные, с оранжевыми очень-очень маленькими лапками. Это не может оказаться червём, оно такое… стрёмное. Связующий вздыхает и трёт переносицу, Котаро приседает и наклоняется к земле, тянет руку, к которой предупреждающе Акааши выставляет ногу, мол, попробуй прикоснись, и поэтому Бокуто встаёт и направляется за продолжающим путь Акааши, который как всегда не впечатлён. – То, что вы назвали червём. Вы описывали гусеницу, Бокуто-сан. – Гусе-что? Ницу? – Гусеницу. Они ещё и волосатыми бывают. – Что?! Акааши на секунду усмехается, его губы почти не двигаются, но Котаро нравится временами ощущать что-то помимо пустоты, изредка пополняемой раздражением, со стороны первого. Кейджи в благоговейном спокойствии подходит к дороге и собирается перешагивать убегающую вдоль бордюра речку из дождевой воды, но резко выезжает машина, проносясь перед ним, и он так и остаётся стоять в воде, позволяя туфлям наполняться серой мутной жидкостью. Один Бокуто что-то ворчит, выдёргивает Кейджи на тротуар, о чём-то лепеча. «Какой же неудачный день» – думает Акааши, разглядывая носки обуви. – Тебе ещё далеко до дома? – Улицы четыре. – Пойдём, – Бокуто сворачивает направо и оборачивается на застывшего Кейджи. – Ты чего? – Куда пойдём? – Ко мне. Тут ближе просто, – теперь на Акааши смотрят так, будто тот не знает очевидных вещей, о которых детям обязательно рассказывают ещё в дошкольном возрасте. – В смыс…То есть, простите, а зачем? – он делает шаг назад, Бокуто чувствует неуверенность и какую-то тревогу в нём. – Я домой лучше, спасибо. – Так домой и пойдёшь? В двух вёдрах с водой? Четыре улицы? И так его буквально затаскивают в дом Бокуто. Идти пришлось несколько минут, но, Акааши признаёт, действительно меньше, чем до его дома. Он сидит босиком в комнате капитана, рассматривая гирлянду над кроватью, и чувствует себя нелепо. Глупо. Противоречиво. Он не хочет тут быть, но его носки вместе с обувью где-то в районе батареи. В его стремлении домой не виновато это место. Здесь светло, на полу не так много вещей, как можно подумать, посмотрев на Бокуто, на кровати валяется ноутбук, со всех сторон облепленный наклейками. Все предметы стоят неидеально и неаккуратно, но смотрятся в целом гармонично. Он хочет домой, потому что боится, что этот раз может и не обойтись, что сам Акааши может дать слабину, ложный знак для Бокуто, который тот воспримет как зелёный свет. Скорее всего, уже, потому что он на кухне делает чай, а Акааши чувствует чужие неловкость и крошечное счастье. Кусает щёку, сминает пальцы, слушая шаги по коридору – дома Бокуто ходит намного тише – и переводя взгляд к серому небу в окне. Дождь расходится, так расходятся и желание Акааши попасть домой поскорее и реальность. – Он зелёный, – Бокуто ставит кружки на подоконник, садится там же и на запотевшем окне пальцем рисует какие-то неопознанные объекты. Акааши следит за рисунком и начинает узнавать в нём слишком детские цветы. Место на запотевшей части окна заканчивается розочкой-спиралькой, и Бокуто поворачивается к Кейджи, коротко усмехаясь, сразу же находя ответный взгляд. Акааши делает вид, что ничего этого не было, тянется к кружке и просто держит её в своих руках, закрыв глаза, прижавшись спиной к стене. Давит в себе улыбку, которой так ждёт Котаро, его взгляд ощущается почти физически. Это вообще первый раз, когда Кейджи добровольно принял из рук Котаро что-то съедобное. В Белый день Акааши искусно отразил все попытки Бокуто даже поговорить и планировал повторить свой успех и в этом году. – Хочешь поговорить о чём-нибудь? – произносит Бокуто тихо, спокойно, Акааши одним глазом щурится на него, чтобы удостовериться, что его не подменили. – Мы редко разговариваем друг о друге. Даже просто, – он рассматривает отражение в кружке чая. – Просто как друзья. Что-то вроде: какой любимый цвет, время года, еда или твой девиз по жизни… – он натыкается на безразличный взгляд, направленный сквозь него, будто Кейджи смотрит на что-то за окном, а Бокуто очень даже стеклянный. – История про самый глупый шрам или детский страх… Ну Акааши! Я же стараюсь! Поддержи диалог, хотя бы кивай! – Я не хочу ни поддерживать диалог, ни тем более разговаривать, Бокуто-сан. Вы мою позицию знаете. – Кто сказал, что она меня устраивает, а?! По мне не видно что ли, что я делаю всё, чтобы ты передумал?! – Очень даже видно, Бокуто-сан, – Кейджи отставляет кружку обратно, не прикоснувшись к чаю, и отворачивает лицо от собеседника. – Только вот ничего у вас не выйдет. – Ну почему? Почему ты вечно такой… такой, – Акааши хмыкает, Бокуто злится всего мгновение, на нём как будто купол, который не позволяет злости долго задерживаться, наполненный ветром, в нём иногда сталкиваются два потока воздуха, горячая радость смешивается с холодной обидой, и Бокуто ураганом совершает череду необъяснимых и нелепых действий. Сейчас он просто злится, потом накатывает ребяческое оскорбление, подбираются подходящие слова. – Такой неправильный, вечно думаешь о себе, о том, как бы только прожить счастливую жизнь одному! Как будто меня вообще не было в планах! Так вот, знаешь, что? Был, есть и буду! У тебя есть соулмейт, Акааши, так прими это с благодарностью. Да, я вообще не идеальный, совсем не такой, как ты, но, знаешь, готов что угодно сделать, чтобы ты признал меня тем, кто я есть. Я не чужой тебе человек, Кейджи, я… – Чужой, – Бокуто прислушивается к себе и испытывает злую радость оттого, что Кейджи весь переполнен эмоциями. На цветокарте он бы сиял всеми возможными оттенками, мерцая и переливаясь, утопая в этом бешеном потоке. – И что будет, если я признаю вас соулмейтом? Небо упадёт на землю? Все больные выздоровеют? Или, может, конкретно вы, Бокуто-сан, станете счастливым? Значит, не я один тут о себе думаю. – Я? Я как раз о нас обоих думаю. Неужели тебе правда хочется остаться одному? – Представьте себе, да. Очень хочется. Если вы, конечно, за год с лишним этого не поняли. – Брось, ты несерьёзно это. Дело во мне, да? Естественно, я тебе не подхожу, ты у нас вообще неземной, но я хотя бы пытаюсь. В отличие от тебя. – А что, если серьёзно? Что, если конкретно ты тут вообще не при чём? – Акааши переходит на «ты», вставая с кровати, и через две секунды смотрит Бокуто в лицо. – Я это и так знаю, но давай удостоверимся, что после этого мир не схлопнется пополам, да? Ты мой соулмейт, – он оглядывается, не скрывая ни одной эмоции, Котаро чувствует его внутреннюю дрожь, а видит еле выступившую усмешку. Глупо врать о своих чувствах, когда они делятся на двоих. По позвоночнику Бокуто пробегают мурашки от брошенных слов. Даже немножко обидно, что мир действительно не настиг апокалипсис. Для него эта фраза в мыслях была дороже всего на свете, а в реальности она получилась едкой, колющейся и окисляющей то место, куда прилетела. – Знаешь, если бы ты не был моим соулмейтом, мы могли бы стать хорошими друзьями. – Что? Ты меня что ли в этом винишь? В том, что я твой соул? – Если бы я верил в абстрактные вещи, Бокуто-сан, то сказал бы, что виню в этом судьбу, мир, жизнь, на что ещё можно спихнуть вину за происходящее? На Бога? Ох уж эти Боги, всё никак не натешатся с человеческими путями, правда же? – Не понимаю. В чём вообще проблема? Тебе не нужен соулмейт просто потому, что ты внушил себе, что одному куда лучше, чем вдвоём? – Не внушил, я это понял. – Конечно-конечно. И? Какие плюсы в твоём гениальном плане одиночки? Что вообще может быть хуже того момента, когда ты остаёшься совсем один? И что в этом хорошего? – Вот именно, что хорошего, когда ты остаёшься один, а? – он смотрит в потолок и вздыхает. Бокуто насквозь обжигает яростным непониманием. – Представим, что две родственных души сошлись и проживают счастливую жизнь. А потом один из них умирает. Как думаете, что будет чувствовать выживший, когда от него оторвут законную половину? Боль, грусть, тоска… слов ещё таких не придумали, чтобы описать всё это, увеличенное в несколько десятков раз. Вы вообще знаете, каково это, когда тоска невыносима настолько, что жить с этим чувством невозможно? – Котаро хмурится, рассматривая говорящего. Смысл в этом есть, но верить как-то не очень хочется в то, что… – Ты боишься, Акааши? – Кейджи слабо улыбается и поворачивается к хозяину комнаты, обнимая себя за плечи. – Боишься остаться один? – Я, как и любой нормальный человек, Бокуто-сан, хочу жить. А из-за соулмейта я начну зависеть от чужой жизни. Вы только представьте, прожить много лет вместе, создать семью, любить и быть любимым в ответ, а потом лишиться ровно половины себя, но при этом не скончаться. Как будто в один ужасный день потерять все конечности разом, – он дрожаще выдыхает. – Я к такому вообще никогда готов не буду, не то что сейчас. Это слишком для меня. Так, может, я всё-таки прав? Котаро молчит, рассматривая розовые пальцы на ногах Акааши, пол и ножки кровати рядом. Прав ли Кейджи? Безусловно, в чём-то он проницателен. Изменит ли он своим поступком мир? Нет. Это работает не так, что одному надоело, и вся система мгновенно дала сбой, перестала работать и не починилась. – И что предлагаешь? Просто игнорировать это? – Акааши кивает и хмурится на колющую боль под горлом. – Серьёзно? Контролировать это постоянно невозможно. И бесполезно. Даже ты так не можешь, поверь, я-то уж знаю. В один момент поплывёшь, и всё спрятанное выползет наружу, Акааши. – Знаешь, если по плану жизни не намечается никаких соулмейтов, то, значит, так и надо. Я просто следую тому, из которого исключены все не очень хорошие события. Для меня встреча с соулмейтом – плохое событие. – Ты не можешь просто так взять и написать идеальный план жизни, Акааши, так не бывает. – Пока с тобой не встретился, всё и вправду хорошо шло. Выпустишься из школы, Бокуто-сан, и мы никогда больше не увидимся. Бокуто соскакивает с подоконника, в полтора шага доходит до Акааши и обхватывает за плечи, удерживая на месте: – У меня тоже всё хорошо шло, пока мой соулмейт не сказал мне в лицо, что я ему не нужен, – он быстро наклоняется, целует дёрнувшегося Акааши, мажа по его губам вправо, прикасается к скуле, и Кейджи вертит головой, выворачивая руки, через «Пусти» отцепляет от себя капитана и сразу же уходит в прихожую, хватая мокрые туфли, всовывая в них голые ступни, плащ остаётся в руках, а дверь хлопает, сопровождаемая двусторонней обидой. Акааши не понимает, почему Бокуто не поддержал его даже тогда, когда он всё ему разъяснил. Бокуто сжимает кулаки, ведь Акааши не видит дальше страха, ещё и отрицает, называя: «Я это понял». Бред.

***

На третью ночь своей простуды Акааши просыпается из-за того, что ему страшно. Не конкретно ему, но вот в Бокуто Акааши уверен точно. Самому сеттеру снился прекрасный сон, в отличие, видимо, от его соулмейта. Он намеренно пропускает два телефонных звонка от него, закрывается подушкой от звука и света экрана, но от нарастающего страха избавиться не выходит. Куда бы ты не прятался, а он исходит изнутри, даже если и не совсем твой. Через тревожную минуту раздаётся ещё один звонок, и Кейджи понимает, что не уснёт. У него болит голова, першит в горле, щиплют покрасневшие глаза, в придачу ко всему этому за несколько улиц от него какому-то парню очень страшно, а он, по воле случая, ощущает это на своей шкуре. Он знает, что через пару гудков звонок сбросится, но в последний момент цепляет телефон и кладёт на подушку рядом с ухом, потому что знает… – Акааши! …знает, что Бокуто обязательно будет кричать. Они разговаривают о кошмарах. В основном, говорит, конечно же, Котаро. Кейджи клонит в сон, но на эмоциональную речь в исполнении Бокуто у него рефлекс самосохранения, выражающийся в побеге с места присутствия оного, и это не даёт ему окончательно провалиться в сон. Сбросить он тоже не может, потому что ночь – не время для эмоциональных прыжков в высоту, а они начнутся сразу же, и все пойдут волнами от Котаро в его сторону, накроют цунами, и беззащитный Кейджи утонет в них… Это происходило всю дорогу от дома Котаро и первые два дня, которые Акааши болел дома. Лучше выбрать меньшее из зол. Бокуто взял в привычку звонить Акааши и звонить настойчиво, пока каждый раз пытающийся игнорировать это Кейджи не возьмёт трубку. Обычно он объясняет, почему чувствовал что-то, считая, что Акааши нужна эта информация, нужно пояснение, почему его несколько раз за день крутят чужие перепады настроения. Акааши, естественно, повторяет, что ему всё равно. Стараясь сгладить разговор у него дома, Котаро не оставляет попыток достучаться до Кейджи, навязывает свою компанию, ждёт, когда смирение сменится на отзывчивость, и пишет сообщения, в которых так же подробно, как и в своей устной речи, рассказывает обо всём на свете. Однажды Бокуто предлагает звонки по видеосвязи, и Акааши вполне доступно сбрасывает трубку. Полдня в тишине, которая постепенно сдавливает голову с двух сторон, и он пишет: «Ладно, я согласен». От зависимостей нужно избавляться медленно, с каждым шагом уменьшая дозу. Бокуто вполне может сойти за основательную такую зависимость, а у Кейджи плохо получается врать другим и хорошо самому себе. Он думает, что в следующий раз точно не ответит, что пусть там хоть поездами ходят задетые чувства Бокуто, он проглотит их так же, как делал до этого всегда. Думает, что правдоподобен в своём пренебрежении, и совсем забывает про то, что врать Бокуто о том, что чувствует, глупо. У Бокуто хорошо получается вливаться в компании, он буквально их душа, и поэтому, когда Акааши допускает мысль о том, что они могут быть просто друзьями, победа в этой негласной войне уже достаётся Котаро, ведь сам Кейджи попал в цугцванг. Одной этой слабины становится достаточно, чтобы заведомо сдаться, чтобы ползать вдоль рухнувшей стены и собирать её остатки, чтобы дальше с первого раза отвечать на звонки и устало выдыхать только для вида. Они разговаривают несколько раз в день, Акааши вещает из комнаты, Бокуто – оттуда, куда его закидывает нелёгкая, в основном, это оказываются дорога до и от школы, столовая и его комната. Один раз, пока Бокуто уходит рыться в холодильнике, перед оставленным на столе ноутбуком появляется чёрный кот с зелёными глазами, которого Кейджи не заметил, находясь у капитана дома. Они с Акааши внимательно смотрят друг на друга через экраны, а потом возвращается голодный и громкий хозяин комнаты, спугивая животное. – Акааши! Я так голоден, ты представить себе не можешь! – Бокуто падает на стул с колёсиками перед столом и откатывается назад, вздёргивая руки к потолку. – Мама оставила записку и деньги, но я не хочу на улицу, Акааши, понимаешь? Там так холодно! Если кто-то и мог допустить мысль о том, что Бокуто не может разговаривать о пустоте своего урчащего желудка в течение часа, то ещё как может. Акааши не сдерживается и тихо смеётся из-за того, что собеседник кричит на свой живот, бросая фразочки в духе: «Потише!» и «Тебя не спрашивали!». – Акааши, а ты знал, что если урчит желудок, то это значит, что он соскребает остатки пищи? Если это попытка удивить, то она неудачна. Как, впрочем, и все попытки Котаро поразить Кейджи. Они больше милые и странные, чем действенные. – Мы проходили это на биологии. Бокуто почему-то розовеет и в сторону бормочет, что прочитал это в гугл-подборке «Интересные факты о человеческом теле». А Акааши ещё раз смеётся. Не так сложно считать Бокуто обычным другом, как Кейджи думалось изначально. Они вполне могут поладить без оглядки на то, что соулмейты. – Кстати, ты не помнишь, какого вкуса желтый фломастер? Ананас или банан? – он хватается за подбородок и начинает перебирать в голове все варианты. – Что? – вот это заставляет Акааши подавиться воздухом. – Я не могу вспомнить, какой вкус у фломастера, Акааши. Подожди. – Нет, стой, объяснись, Бокуто-сан, немедленно. Что значит, не помню ли я? По-твоему, я когда-то пробовал? Почему именно жёлтый, да и вообще, какого чёрта? Они все на вкус одинаково горькие и несъедобные. – Они не одинаковые, Кейджи, по крайней мере, красные сто процентов со вкусом арбуза. Я проверял. – Я вообще ничего не понял… – молчание прерывает звонок в квартиру Бокуто, и Кейджи терпеливо ждёт реакции. Сначала он чувствует удивление, а потом видит дрожащие от подступающих осчастливленных рыданий глаза. – Акааши, тут на моё имя, а прислано от тебя… Он держит в руках коробку с пиццей и не может нарадоваться. Акааши подсознательно хватается за дозу чужой любви, которая достигла его, и улыбается, думая, что осчастливил своего капитана, осталось просто довольствоваться его благодарностью. Акааши заказал её, пока тот раскидывался сильными мыслями сильного человека, который немного не поел. Бокуто с глубокой нежностью смотрит на еду, а потом его чем-то озаряет. Он говорит упрямо и уверенно: – В наше время нельзя носить оружие. И кобура для него пустует, верно? Но она неудобна для чего-то кроме оружия, – он проводит по картонной крышке с трепетом. – Кобура для пиццы… – Бокуто-сан, нет. – Бокуто-сан, да.

***

От кого: Бокуто-сан АКААШИ! Я СМОТРЮ НА ТЕБЯ!! Сперва Кейджи воспроизводит этот голос в своей голове, а потом слышит за спиной: – Ты наконец-то вернулся! Его сразу же касаются большие ладони, разворачивают, Акааши думает, что, если бы сам не обернулся, его бы просто подняли за плечи как куклу и повернули в воздухе. У Бокуто даже ладони твёрдые на ощупь, его грубые руки живут собственной жизнью, а характер у них какой-то показушный, потому что если Бокуто говорит – а говорит он и во сне и наяву – то его руки стараются привлечь к себе всё внимание. Даже не потому, что резкие взмахи и чересчур энергичная жестикуляция выглядят вызывающе. Просто страшно, что тебя может случайно зашибить одним таким движением. И эти самые руки сейчас хлопают его по плечам, скатываются на предплечья, пальцами пробегают по ладоням, запястьям, возвращаются вверх и сминают одежду, пока Котаро либо жмурится от избытка эмоций, либо пронзает насквозь взглядом Кейджи всё по той же причине. Акааши смотрит на телефон, сжатый в своей ладони, и перечитывает сообщение. «Я ещё вчера сказал, что выздоровел, а ведёт он себя так, будто несколько лет ничего обо мне не слышал и нигде меня не видел». – Я тоже смотрю на тебя, Бокуто-сан. И всё. С этой секунды самый счастливый на свете человек мгновенно замолкает и смотрит на то, как Акааши улыбается ему уголками губ, осторожно выпутывается из ослабшей хватки капитана и, напоминая про уроки, уходит по коридору. А Бокуто просто смотрит. Сначала на угол, за которым скрылся Кейджи, потом на свои ладони, одной из которых проводит по шее. Слишком хорошо ощущать в ответ на свою безудержную энергию не обыкновенную улыбку с последующим уколом под рёбра, а слабое тепло. Крохотное, почти не согревающее, вскоре затухающее, но отчётливое и такое долгожданное. Котаро ждал больше кого бы то ни было искренней улыбки Акааши. Честно говоря, он надеялся на то, что увидит её хотя бы к своему выпускному, когда Акааши с облегчением выдохнет и блаженно, улыбкой уставшего, но выполнившего всю свою работу человека окрасит лицо на пару секунд. То, что это случилось так скоро и так неожиданно, одновременно ввело Котаро в тупик и дало пинка на полжизни вперёд. От искренней улыбки Акааши Кейджи все болезни излечиваются, чакра восстанавливается, на разбитых экранах телефонов исчезают трещины, всем ставятся автоматы и идёт дождь из еды и денег. Это настолько редкое явление, что даже вероятность встретить Йети и выпить с ним кофе со льдом намного выше. Возможно, он преувеличивает, но совсем слегка. Это событие, которое, безусловно, делит жизнь любого узревшего его на до и после, служит для Бокуто катализатором. Он слышит шорох тетрадей в классах вокруг, ойкает и убегает на урок. Акааши ежедневно улыбается ему вот уже вторую неделю, и Бокуто не чувствует за этой улыбкой былого пренебрежения. Как будто бы всё, что нужно было для того, чтобы растопить лёд в сердце связующего – это звонки и сообщения. Бокуто всё ещё самый счастливый из всех когда-либо живших людей. Ему светит согревающее солнце, а сегодня Акааши уже можно прийти на тренировку. На первую после болезни. Кейджи уверяет, что не нужно превращать это в значимое событие, что эта тренировка ничем не будет отличаться от всех предшествующих, а Бокуто собирается пробить каждый пас от Акааши. Он, конечно, всегда хочет пробить все, но сегодня это не просто желание, это полноценная потребность. А ещё крохотная надежда на то, что связующий разочек улыбнётся ему на поле. Умиротворение и спокойная улыбка в спортзале должны быть запечатлены в памяти капитана. Он будет прокручивать их в голове перед сном и засыпать в хорошем настроении. Во время тренировочной игры Бокуто не видит улыбки, но ему достаточно и того, что со стороны Акааши ощущается сосредоточенность и спокойствие. Пропускать через себя их намного приятней, чем сжатую в кулаки нервозность и безнадёжное смирение. Все расходятся, возглавляя "прогульщика-Кейджи" главным по закрытию раздевалок, Коноха внимательно разглядывает Акааши, который сегодня выглядел миролюбивей, чем за всё их знакомство, хочет что-то спросить, но в раздевалку влетает Бокуто, размахивая руками и вываливаясь в центр помещения большим и отвлекающим внимание элементом, Акинори понимающе кивает самому себе и прощается уже в дверях. Теперь Главный по закрытию раздевалок Акааши Кейджи смотрит на Бокуто, устало севшего на скамейку. Устало, но по-хорошему, когда понимаешь, что потратил энергию не зря. И Акааши невольно слабо растягивает добрую усмешку по лицу, отворачиваясь к своему шкафчику. – Как себя чувствуешь? – Бокуто не оборачивается, но колдует над своей сумкой, старательно запихивая туда вещи. – Ну, я про первую тренировку. – Бокуто-сан, я же говорил, что она ничем не отличается от других. – Но Коноха так смотрел на тебя! Я почти видел, как он говорит: «Что с тобой, Акааши?» – А что со мной? Акааши смотрит через плечо на то, как Бокуто после неудачной попытки всё затолкать в одну сумку большим комком резко ставит её рядом с собой, не застёгивающуюся и некрасиво выпуклую в некоторых местах, упирает руки в колени и говорит в противоположную от Кейджи сторону: – Ты был очень спокойным. Типа, знаешь, ты всегда спокойный, но ещё и злой при этом какой-то, пугающий. Страшно даже спросить у тебя что-нибудь. А сегодня просто спокойный. Хоть весь день напролёт переспрашивай у тебя какую-нибудь тему по химии. Изодинамия? Верно же? – Ты дурак, Бокуто-сан. Изомерия. Откуда ты вообще такое слово знаешь? Бокуто пихает сумку, будто это она виновата в его оплошности: – Куроо сказал... – Ясно всё, – Кейджи смиряет взглядом возродившуюся попытку набить сумку вещами и складывает руки на груди. – Чем ты занят? – Практикую метод тыка. Так вещи утрамбовываются быстрее. – Дай сюда. Опустившийся рядом Акааши непозволительно быстро перекладывает все вещи аккуратно и демонстративно показывает Бокуто оставшееся место, с некой гордостью отставляя сумку на пол. Бокуто этот щипок гордыни замечает и коротко хихикает в сторону. На невозмутимое «Что?», сопровождаемое секундным всплеском недовольства, Бокуто смеётся громче, чувствуя, как в Акааши расползается смущение. А, может, зря Акааши так? Продолжал бы лучше, как и весь первый год, игнорировать чувства, свои и чужие, заставлять себя реагировать на что-либо не иначе как безразличием и отвержением. И тогда бы над ним не смеялся один-единственный человек, способный понять, что Кейджи чувствует. Он не сразу замечает, что Котаро затих. Только тогда, когда тот осторожно прикасается к коленке, стараясь вырвать Кейджи из колеса самобичевания. Он переводит взгляд на руку на своей ноге и долго смотрит, пока та не начинает робко двигаться по воображаемому кольцу вокруг коленного сустава. Бокуто осторожно прижимает руку сильнее, пока постепенно пальцы не сменяются на тёплую ладонь. Акааши не может разобрать, от кого из них исходит жар в груди, но без очереди списывает это на Бокуто. И горячий стук сердца, превращающийся в шум, и смущение, и страх сделать отпугивающее движение – всё Бокуто. Акааши здесь только в роли наблюдателя, он в ответ лишь спокоен и терпелив, как считает сам. Рука поднимается до линии спортивных шорт, Котаро хочет узнать, какие у Кейджи ноги выше колена, а последний задерживает дыхание и не знает, чего хочет больше: чтобы владелец руки был посмелее или домой. Наконец пальцы ныряют под белую ткань, а Кейджи мысленно расслабляется. Видимо, домой он хотел чуточку меньше, чем ощутить чужие прикосновения на своих бёдрах. Нестрашно. Акааши просто не может это понравиться, он убедится в этом ещё раз и, возможно, даже покажет Бокуто, что взаимности от него дождаться невозможно. Бокуто перекидывает свою ногу через скамейку, разворачиваясь к связующему, и осторожно, шёпотом уронив: «Можно?», приподнимает ногу Акааши под коленкой, чтобы тот сел к нему лицом. К счастью Бокуто, Кейджи полностью уверен в том, что сейчас ему выгоднее поддаться и следовать за касаниями капитана, чем подниматься, быстро переодеваться и уходить. Они сидят друг напротив друга, Котаро оглаживает острые колени под ладонями, иногда заползая выше и всё больше задирая шорты. В один момент Акааши чувствует почти убийственную смелость от Бокуто, и сразу же пальцы последнего сжимают бёдра, замирая, выжидая реакции сеттера, который наклоняет вперёд голову, упираясь лбом в широкое плечо, и тихо, хрипло произносит: – Нежней, Бокуто-сан. А Бокуто-сан сглатывает, быстро отпуская чужие ноги, потом в извиняющемся жесте сглаживает остатки болезненных ощущений и потирается щекой о чёрную макушку. Кейджи напоминает себе, что чувства, которые льются в них, принадлежат Бокуто, что в его жизни этот момент не сыграет особой роли, что он ничего не теряет в любом случае, и только после этого поворачивает голову, тыкаясь носом в горячую шею, пахнущую потом. Он ведёт самым кончиком вдоль сонной артерии, упирается в линию подбородка и прикусывает её. Бокуто забирает все свои слова о самом счастливом человеке обратно, потому что теперь он самый счастливый. Он выдыхает слишком громко, чтобы не списать это на напряжение, и решается переместить руки с бёдер сначала на таз, а потом на талию, под самые рёбра. Он поднимает взгляд и пересекается им с Кейджи. Тот сначала неподъёмно смотрит, но потом опускает веки и тянется губами ко рту капитана. Две непростительно долгих секунды в жизни самого громкого члена волейбольного клуба Академии Фукуродани заканчиваются ощущением сухой мягкости на его губах. Акааши прикасается больше интуитивно, чем страстно, обыденно и слегка устало, лениво приминая нижнюю губу. До Бокуто часто туго доходит, но сейчас он в ступоре, слишком нервничает, снова сжимает пальцы и зубами ощущает слабое шипение Кейджи. – Не сжимай так сильно, – эти слова он больше чувствует губами, чем слышит, но снова вздрагивает и нежно прижимает ладони к пострадавшему участку кожи. «Удивительно, – думает Кейджи. – И кто из нас тут испытывает трудности с контролем эмоций?». Он целует Котаро в подбородок. – Расслабься. Приходится самому придвигаться ближе, закидывать свои колени на чужие, чтобы уменьшить расстояние между ними, хотя обнять, положив руки на лопатки, Бокуто догадывается сам. Кейджи глубоко вздыхает и прижимается до тех пор, пока потерянный мозг Бокуто не встаёт на своё место, пока к его рукам не возвращается уверенность и пока сам Котаро не подтягивает Акааши почти полностью на себя за бёдра, трепетно потираясь носом о тёплые щёки, поднимая под влажной футболкой ладони вверх по спине и спуская их обратно к пояснице. Сначала они стукаются носами, потом зубами, Акааши нервно кусается, когда Бокуто лижет его губы. Сам Кейджи спускает ладони на крепкие плечи, вытягивая шею и шумно дышит, когда чужие губы спускаются к нижней челюсти, а после к ключицам. Котаро прижимает его к себе так, словно собирается вдавить внутрь себя и оставить там навсегда, чтобы заполнить пустоту в форме Акааши Кейджи, который все «Так мы и есть соулмейты» игнорирует. С одной стороны, это удерживает Акааши в зоне комфорта, и Бокуто готов продать всё, что у него есть, если это позволит его соулмейту хорошо себя чувствовать. Но с другой – это обидно. Это грубо. Это несправедливо. – Это нечестно, – полушёпотом произносит он в мягкую шею Кейджи и кусает то место, куда эти слова упали, словно выедает их, сгрызает, забирает обратно. – Нечестно, знаю, – Акааши сипит и выгибает спину, машинально тянется от боли в сторону, сминает пальцами плечи Бокуто и жмурится, сквозь плотно сжатые губы стонет и чувствует бесконечную потребность в чужом присутствии. Чувствует жар под рёбрами. Чувствует страх за неосторожное движение. Боится потерять Бокуто И понимает, что перешагнул черту, которую сам себе провёл. Это всё его. И страхи, и прикосновения, и слова – всё принадлежит Акааши. Он не должен был чувствовать всё это, он убеждал себя в том, что это со стороны Бокуто, что единственные его чувства сейчас – это интерес, лень и усталость. Терпение и смирение. И согласившись с самим собой на всё это, он считал, что ему не понравится, что это будет первый и последний раз в его жизни, когда он кого-либо к себе подпустит. И совершил огромную ошибку. Он резко поднимает веки, дёргается назад, чувствуя, как из зубов Бокуто выскальзывает кожа, упирает ладони в его грудь и с силой выворачивается из кольца рук. – Что? Акааши! – он оборачивается на сеттера, который быстро скидывает вещи в сумку, не застёгивая её, хватает рюкзак и хлопает дверью, когда выскакивает прямо в спортивной форме. – Кейджи! По телу расползается страх и отрицание, принадлежащие Акааши, и Бокуто стучит от обиды по скамейке под собой, ногой дотягивается до сумки и пинает её в хаотичном направлении.

***

В последнее время Акааши боится засыпать, потому что боится не проснуться. Каждую ночь он предпочитает засиживаться до того момента, пока не свалится от усталости. Он ненавидит процесс засыпания, потому что не знает, чем объяснить тяжесть в конечностях и мутнеющее сознание: сном или предсмертной усталостью. Не знает, насколько он истощён, сколько сил в нём ещё осталось. Ложится ли он сейчас, чтобы эти силы восполнить, или потому что у него их настолько мало, что тело отказывается дальше функционировать. Поэтому он каждую ночь закрывает глаза, напоминая себе о том, что может их больше и не открыть. Это случается непроизвольно. Но сердце стучит так быстро, что, боится он, не сможет выдержать такой скорости и заглохнет у него под рёбрами. Однажды он засыпал в автобусе на плече Котаро, и чувство чужой тёплой ладони на лбу избавляло ровно от половины страха. Когда засыпает, Кейджи прижимает ладонь и представляет, что не один. Ему нравится чувствовать хоть какое-то спокойствие, потому что так он облегчает участь Бокуто. Участь. Акааши ненавидит себя за то, что стал для Бокуто именно участью. Он противный эгоист, стремящийся к внутреннему успокоению через полнейшее самоуничтожение. Когда ничего не станет – будет ровно. И тогда, сравняв с землёй самого себя, он успокоится – и перестанет чувствовать вообще. Думая об этом, ненавидит себя ещё сильнее, потому что поступать так с Бокуто жестоко, непростительно, отвратно, мерзко. С другой стороны, тот хотя бы не будет чувствовать чужих метаний однажды. Акааши хочет угодить всем, понимая, что это невозможно. Акааши хочет угодить Бокуто, но каждый раз натыкается на препятствие в виде себя самого. У него не получится угодить человеку, который считает, что чувствам нужно быть наружу. Он никогда не полюбит этот мир с его тупыми правилами. Если бы люди разделяли только хорошие эмоции друг друга, было бы просто чудесно. Но Акааши не может так. Дарить безграничную радость, вдохновлять, напутствовать, вызывать улыбку одним фактом своего существования. Бокуто заслуживал намного большего. То, что тому достался Акааши, желающий остаться один и навсегда, по мнению последнего, было каким-то проклятием, с которым Бокуто предпочёл мириться. Акааши Кейджи – проклятый соулмейт. И вообще очень плохой человек. Он заставляет свою родную душу чувствовать страх, грусть, отрешённость, ненавидя себя ещё сильнее за это. Он чувствует себя неблагодарным, потому что не может переступить через себя – это как шагать в холодную темноту наугад. И он чертовски боится этот шаг в неизвестность сделать. Котаро бы не испугался. Котаро был достоин человека, который без раздумий отправился бы с ним на край вселенной. Акааши же привязал себя к месту и времени неподъёмной цепью и чувствовал огромную вину за то, что он такой безнадёжный. Акааши поднимается с кровати, смятое одеяло валится куда-то под ноги, по стенам проползает жёлтый свет фар чьей-то машины. На втором этаже спит отец, и Акааши предпочёл бы не только его не будить, но и не видеть и не слышать. Ванная быстро заливается холодным светом, Кейджи закрывает дверь, крепко держась за ручку, продолжая тянуть её на себя, даже когда та щёлкает замком. Сильнее потянешь – труднее будет открыть дверь. Так он считает. Вдруг выиграет себе пару секунд. Сюда он пришёл не за таким уж и огромным количеством вещей. Например, взглянуть ещё раз на своё отражение. Даже несмотря на то, что он здесь за этим, ему приходится заставлять себя отрывать взгляд от чего угодно, начиная полотенцами и заканчивая старой мыльницей на верхней полке шкафчиков, и смотреть себе в глаза. В человеке напротив гаснет какая-то далёкая звезда. В нём за километр чувствуются горькая тоска, одиночество и потерянная жизнь. Словом, совершенно не те чувства, которые ему нужны. Которые нужны его соулмейту, нужны Бокуто. Кейджи не должен ощущать одиночество сейчас, потому что тогда его почувствует и Котаро. И будет хорошо, если тот просто возненавидит Акааши за это, потому что последний видит, что Бокуто из кожи вон лезет, лишь бы Кейджи был счастлив. У них несколько разные цели. Бокуто в этом плане намного легче: он знает, что они будут счастливы вместе, если будут счастливы для начала поодиночке. И есть одна проблема у Котаро, но весомая. И эта проблема хочет счастья только для одного из них, не делая разграничений между своим прекрасным одиночеством длиною в жизнь и желанием Бокуто. Этот мир продуман явно не под Акааши. Сеттер вынужден подстраиваться под него, потому что тот не прогнётся ни в коем случае. Акааши противоречит системе, очевидно же, что любое твоё переживание отразится раной на душе связанного с тобой человека. Секрет Бокуто в том, что он старается не париться из-за каждой эмоции, но обязательно объясняет каждую яркую и бьющую под дых. Акааши просто не-на-ви-дит себя за то, что не может как раньше оставить эмоции за волейбольной площадкой, что тащит их с собой, что задумывается о том, как ему не нравятся взгляды, люди, как его расстраивают неудачные пасы и раздражает собственное правило держать всё в себе. Он чувствует себя виноватым, когда Бокуто на несколько секунд перестаёт излучать тепло и потому поддаётся чужим эмоциям. В команде это считают "Эмо-фазой Бокуто". Кейджи без былой напускной злости идёт успокаивать Котаро – другие не смогут, ведь дело тут вовсе не в Бокуто. Акааши не переносит своих эмоций, они не заслуживают ответного внимания Котаро, они вообще должны быть запрятаны в Кейджи настолько далеко, что даже связь будет бессильна в их поисках. Но пока что скрыть эти чувства полностью не получается... Акааши достаёт из полки рядом с зеркалом бритвенное лезвие своего отца и вертит в пальцах блестящий металл. Тот призывно блестит под белыми лампами. ...вот бы было здорово... Хочется спать, Акааши зевает и чувствует усталость вперемешку со страхом, который холодными пальцами скручивает кожу. Бабочки в животе жрут друг друга, и Кейджи водит лезвием по воздуху вдоль торса, прицеливаясь так, чтобы случайно задравшаяся на тренировке футболка не привела к проблемам. ...если бы их можно было просто вырезать. В комнате звонит телефон. Громко, резко и не вовремя, разрывая ночную тишину. Ещё не хватало, чтобы отец проснулся. Приходится в считанные секунды возвращать всё на место, в том числе и себя в комнату. Бокуто. Кто бы сомневался. Акааши принимает вызов и молча ждёт, пока на той стороне стихнет тяжёлое быстрое дыхание. – Акааши, – он сглатывает и дальше пытается говорить ровнее. – Ак-Кейджи. Что ты там удумал? Он машинально сжимает пальцы, между которыми меньше минуты назад ощущалась металлическая прохлада, и смотрит на них, различая в темноте только силуэт ладони. – Акааши? – Ничего страшного, Бокуто-сан, – полушёпотом отвечает Кейджи. – Просто заснуть не мог. – Ага, заснуть он не мог. Я глупый, Акааши, но я не тупой. Особенно когда дело касается тебя, – что-то там у него шуршит, Бокуто тихо ругается на кота, а потом возвращается к разговору. – Прямо сейчас дуй ко мне. – Второй час ночи, Бокуто-сан. Мне кажется, это вообще плохая ид... – Вот именно, второй час. Тебе завтра в школу на тест по истории, а ты не пойми чем занят. У меня чуть сердце не выпрыгнуло, а я понятия не имею, что у тебя там произошло! – Говорю же, всё в порядке, спасибо за беспокойство. – Какой вежливый сразу. Точно что-то не так. Ты идёшь сюда, мне не важно, как. Берёшь и делаешь. И не важно, что вежливый Акааши практически всегда. Это не аргумент для Бокуто, которого разбудил чужой страх. Акааши предпринимает последнюю попытку и открывает рот, чтобы высказать ещё одну причину, почему он не может в два часа ночи шататься по улицам, пусть тут и недалеко, но Котаро раньше произносит прощание: – Если не придёшь через двадцать минут, я начну плакать, Акааши. Уговорил.

***

– Уверен? – На все сто двадцать. – Знаешь, год назад ты бы сел в углу и злобно смотрел на всё со стороны, – бормочет Бокуто, подцепляя ногтем краешек ушка пивной банки, и по комнате расползается приятное звучание шипения. Кейджи прикрывает глаза и протягивает руку вперёд, а когда Бокуто крепче сжимает банку и не отдаёт, устало и тихо произносит: – Год назад я не знал, что вообще когда-либо в своей жизни потеряю контроль над собой, – хватка слабеет, но забрать Акааши всё ещё не может. – Самое страшное, что я мог себе представить, это громко рассмеяться на каком-нибудь приёме на работу или посреди очередного жутко важного теста… Или встретить соулмейта… – Кейджи бросает затею и кладёт руки себе на живот, открывая глаза и поворачиваясь к окну, где спустя три секунды по ночному небу пролетают две еле видимые чёрные точки. – А оно вот как получилось... – На, забирай! – пихает Котаро пиво ему в ладони. – Добился своего? Кейджи оглаживает холодный алюминий и наклоняется к парню, бодаясь в чужое плечо: – Спасибо, Бокуто-сан. Они ещё долго сидят в тишине. Акааши пытается понять, что именно он чувствует от этой длительной паузы: смятение или комфорт. Чувства буквально скинули в один контейнер, измельчили и такой однородной массой вернули назад. Чем ближе, тем непонятнее. Одно успокаивает: любовь он ощущает каждой частичкой своего тела, состоящую на сто семьдесят процентов из нежности и трепета. Остальное – смущение, и все тридцать принадлежат Бокуто. Потому что Кейджи с этой минуты перестал переспрашивать себя и волноваться за неуклюжесть, неаккуратность, неуверенность и все остальные "не-не-не", которые забирали у него слишком много сил. Не так много в сравнении с периодическими всплесками отрицания своей привязанности, ничтожно мало, однако они дожёвывали всё живое, что оставалось в нём под конец дня. Бокуто же был щедрым, верным, пусть простым, но таким искренним – со многими. С Акааши Бокуто был неожиданно осторожным, а ещё бесконечно заботливым. Его заботу о Кейджи можно было ощутить и без особой связи, это было видно. Это было ожидаемо. Это было очевидно. Это было просто невероятно. – Эй, – Бокуто смотрит на отставленную в сторону банку и за мгновение хватает за руку Акааши. – Куда? Кейджи всё равно поднимается и за уже сцепленные руки тянет за собой с пола Бокуто: – Ничего страшного, если я включу музыку? Акааши редко проявляет инициативу, и эта его черта не обходит стороной даже отношения с Бокуто. Акааши реагирует. На слова, на тычки, на руки, на голос, на взгляды – на всё. – Что вообще страшного может произойти, если ты включишь? Кейджи не отвечает, листает в телефоне Бокуто плейлист. Свой телефон он не собирается включать ближайшую вечность. Подхватывает с пола пиво, допивает за один раз и долго смотрит на что-то за окном. Бокуто хочется верить, что там есть что-то интересное, но в действительности он ощущает волны пустоты и спешит крепче вжать Кейджи в самого себя, развернуть от окна и в такт музыке начать переступать с ноги на ногу по всей комнате. На улице давно темно, а у них в комнате на стене развешаны жёлтые огни гирлянд. Много-много маленьких лампочек, тепло освещающих их вечер. Акааши хотелось бы оказаться на месте хотя бы одной из них и светить Бокуто всю свою оставшуюся жизнь. Чей-то голос поёт на английском, Котаро, конечно же, ни слова не понимает, но на ходу выдумывает слова и хриплыми смешками выдыхает их Кейджи в шею, в ухо, на щёки. Кейджи, который, в отличие от него, этот язык знает. Кейджи, который первую минуту внимательно вслушивается в слова Котаро, а потом понимает, что это несуразный бред. Кейджи, который стискивает объятия сильнее, будто между ними ещё хоть какое-то пространство осталось, даже стоять так становится труднее, он в этот момент пускает всё на самотёк, виснет на Бокуто, будто у самого нет сил больше оставаться в вертикальном положении. Кейджи, который смеётся и, наверное, плачет, как кажется Котаро. Даже когда такой искусной композицией они добираются до кровати, Кейджи не отлипает от Котаро, пока не ослабляет хватку во сне и не поворачивает голову, шумно вздыхая. Бокуто смотрит вниз, на чёрные волосы, на спину, поднимающуюся от дыхания, на в кои-то веки умиротворённое лицо. Не напускное спокойствие, как это бывает на людях – такое Бокуто легко раскусил бы – просто обыкновенная безмятежность. Он осторожно кладёт Акааши ладонь на лоб, приподнимая тёмные пряди, и шепчет: – Господи, Кейджи, ты такой чудесный... Вот бы у нас всё стало хорошо, – он переводит взгляд на гирлянду и быстро тараторит. – Не то что бы у нас сейчас всё было плохо, сейчас всё просто великолепно, но не могу же я за двоих радоваться, когда это неправда, верно? – долго молчит, снова рассматривая лицо спящего и наверняка ничего не слышащего Кейджи. – Так, всё. Спи, Бокуто Котаро. Спокойной ночи, Акааши.

***

Бокуто нравилось представлять, будто он всесильный. Иногда он забывал о том, что это только самовнушение, и на самом деле в это верил. В то, что ему по силам спасти гурьбу детей из горящей квартиры, мимо которой он проходил, направляясь на свою идеальную работу; что, если какой-нибудь водитель не заметит утят, переходящих дорогу, он выскочит, остановит машину выставленной вперёд ладонью и доведёт птенчиков до другой стороны; что, когда к нему обратятся: "Бокуто-сан, а не могли бы вы мне помочь?", – он подпишет очередной выгодный договор с кем-нибудь и пойдёт спасать этот мир. – Бокуто-сан, тут налево. Одного взгляда на Акааши ему всегда хватает, чтобы разломиться ровно на две половинки: одна напоминает, что единственная его и далеко не идеальная даже-не-работа – это капитанство в волейбольном клубе, что он не спасает детей и утят, а его будни заполнены скрипом в зале от кроссовок, в классе от стульев, а дома от дверей; вторая же громко кричит о том, что будет сильнейшей даже в такой скучной реальности. Первая половинка, можно заметить, – собственность Акааши, и там он устанавливает свои реалистичные правила. В самом Акааши тоже есть определённый уголок сознания, который, будь комнатой, был бы завешан плакатами с кумирами, заставлен набитыми всем подряд шкафами, там бы горели разноцветные гирлянды, и из колонок всегда звучало бы что-нибудь мотивирующее. – Акааши! – Бокуто уже стоял под ветвями сакуры и волнительно поглядывал на спутника. Что-то вроде: неужели ты не видишь? нет? взгляни повнимательнее! – Она такая красивая! Могло ли быть по-другому? Вполне. Акааши вообще смотреть на цветы не хотел. Он помнит, как в пять или шесть лет, сидя на плечах у отца, видел толпы народа, которые на протяжении уже двух недель выходили на улицы на Ханами, и хотел домой. Хотел от ворот Синдзюку до самых Сэндагая. Ему в любом возрасте не нравились человеческие массы, растекающиеся по парку во время фестиваля или заполняющие трибуны во время матчей – он никогда не смотрел на людей, которые следили за игрой, они его раздражали и ещё немного пугали. Но Бокуто – совершенно другой разговор. Другой человек. Другая компания. И ощущения совсем другие. Тот как электростанция с бесконечным резервом, его восторга безусловно хватает на двоих. Даже Акааши, скептически настроенный на такое развлечение, спустя полчаса расслабляется и просто наблюдает за Бокуто, который говорит на ухо "Жду тебя на той стороне" и бежит через мост, сквозь детей, разглядывающих те же цветы в воде, напрямик через какие-то парочки и кучу народа, медленно передвигающуюся по парку. Чёртов фокусник – сотворил что-то удивительное. Акааши, например, не может позволить себе скакать по толпе, и потому тягуче, в ритм людей вокруг, переходит через мост, в конце которого его уже хватают с наигранно обиженным "Акааши! Так долго!" и ведут сквозь деревья к какой-то не особо наполненной людьми полянке. Найти совершенно пустой уголок – нереально. Может показаться, весь Токио сейчас собрался в Синдзюку-гёэн и ползает тут в садах. Поэтому остаться в одиночестве у них ни при каких условиях не получится, но, Акааши знает, Бокуто очень старается. Это вызывает у него улыбку. Весь Бокуто сам по себе иногда вызывает. Акааши думает, этот человек удивительный. Противоречивый, простой и наивный, но понимающий и смотрящий в самую суть. – Я хочу дождаться темноты, Акааши! Тогда включатся фонари...– он куда-то движется, несётся, мелькает совсем рядом, говорит что-то ещё, совершенно не связанное с первой фразой, но на то он и Бокуто-сан, чтобы обескураживать и удивлять. Он такой... Живой Яркий Запоминающийся Таких людей запоминают на всю жизнь, сколь мало времени вам не было бы отведено на общение. Они остаются навсегда, но только в памяти, потому что на постоянной основе держать рядом с собой воплощение всех своих идеалов – просто незаконно. Таких людей нельзя привязывать, их нельзя задерживать, они живут для того, чтобы появляться в чужих жизнях, переворачивать там всё с ног на голову и исчезать уже навечно. Таких людей мало, поэтому забирать себе кого-то такого – несправедливо и нечестно. Если не они изменят мир – то кто? Конечно же, Акааши восхищается Бокуто. Люди, подобные Котаро – редкое явление. Им нельзя перекрывать доступ к кислороду. Их нельзя ограничивать. Бокуто, он как дикий зверёк, в домашних условиях плохо уживается. Что бы ни хотел и ни думал, Акааши понимал, что желает оставить Бокуто себе. Не будь они родственными душами, он бы всё равно нашёл способ самую малость приземлить того. Всего лишь малость. Если бы Акааши узнал раньше о том, что не сможет контролировать не просто себя, но и свою привязанность к Бокуто, он бы отказался от всего ради счастья последнего, ради того, чтобы такой светлый человек не подъедался изнутри принадлежащими Кейджи чувствами. Он мягко укладывается на колени Котаро, когда в предсумеречном небе начинают мелькать нетерпеливые салюты, еле отличимые от пятен заката. Что-то лёгкое касается его лица. Акааши открывает глаза и видит Бокуто, ссыпающего из ладоней маленькие цветы сакуры. Он осторожно и, словно не замечая взгляда, выжидающего, ищущего янтарную пару глаз, сосредоточенно вплетает в чёрные волосы розовые лепестки. А потом он улыбается и смело смотрит Акааши в глаза. Кейджи расслабленно растягивает губы в улыбке и поднимает руку, чтобы провести Бокуто по щеке пальцами. И просто хорошо. Акааши тонет во всём остальном, что в это "хорошо" входит. Смесь умиротворения, счастья, аккуратной нежности, тепла. Было и вправду хорошо. Бокуто дышит ровно, размеренные поднятия и опускания его груди успокаивают Акааши. Всё было чудесно. За исключением лишь того, что сам Акааши перестал дышать давно и только выдыхал из себя остатки жизни в последнее время.

***

Времени всего-ничего. Как раз хватит, чтобы выкурить сигарету и перестать дышать навсегда. Акааши до этого дня ни разу не прикасался к сигаретам. Он спортсмен, у него вице-капитанство на плечах, а ещё целая гора самых приятных из всех существующих чувств к одному человеку. Но один раз можно. Особенно когда этот раз первый и последний в твоей жизни. Какое-то очень хищное движение на периферии зрения оказывается отражением в зеркале ванной комнаты. Он отправляет бычок в унитаз, пусть отец лишний раз не волнуется. У него будут проблемы намного серьёзней сигарет после возвращения домой. Не каждый день находишь своего ребёнка мёртвым в ванной. Времени действительно всего-ничего. Осталось немножко, чтобы гарантия на Кейджи окончательно истекла. Нет ни капли страха, он ощущает то ли покой, то ли вообще ничего, но это даже хорошо в сравнении со всем тем мыслительным бредом, который грыз его, пока не оставил порцию, равную последнему укусу. Бокуто не звонит. Он либо перепугался до потери сознания, либо ничего не заметил. Верить хочется во второй вариант. Лишь бы последним, что Кейджи сделает для своего соулмейта, не оказалась резкая боль. Он хочет незаметно раствориться. Котаро не заслуживает этой жестокости. Ещё один повод всё это поскорее прекратить. Чудненько. Кейджи кусает губы и убеждает себя в том, что не чувствует никакой боли. Котаро на уроке зарубежной литературы раскрывает рот от фантомной рези, длившейся всего мгновение, но пронизавшей тело так остро и страшно, что он, открыв глаза, не поверил, что вообще остался жив после такого. Хочется истерично рассмеяться. Хочется написать Акааши немедленно и спросить, что у того опять случилось. Только вот, прислушиваясь к себе, он понимает, что хотеть чего-то уже поздно. Что там у Акааши опять случилось? Неужели это происходит так быстро? Он не успел даже с места сдвинуться. Не успел подумать, он понял только тогда, когда всё уже случилось. Времени у них было всего-ничего. Как раз хватило, чтобы друг друга потерять.

***

Грустно не было, было пусто. Не занятое никем место оставалось пустовать, и верный Бокуто никого туда не подпускал. Он бы спросил у Акааши, что ему сейчас делать, он бы послушал его голос, он бы заглянул в его глаза... Но такие, как Акааши, ничего не слышат, ничего не видят и ничего не говорят. Ни словечка. Раньше его хотя бы можно было попытаться развеселить, Бокуто мог бы наслаждаться его редким смехом хоть всю жизнь напролёт, и ему бы никогда не надоело. Сейчас Бокуто может прокручивать этот звук в своей голове и пытаться скрыться от мысли о том, что это – максимум, который теперь можно получить. Сейчас Акааши не развеселишь. Сейчас Акааши не услышишь. Сейчас Акааши ничего не ощутит, потому что чувства – прерогатива живых людей. Почти что мёртвые не чувствуют ничего. Бокуто же не чувствует ровно половины того, с чем жил эти два года. Ни радости, ни печали, ни тоски, ни страха. Что ж, Акааши хотя бы не больно – в этом Котаро полностью уверен. Больно только ему одному, а со стороны Кейджи звучит глухая пустота. Он никогда не чувствовал себя настолько паршиво. Одно осознание того, что это чувство принадлежит только ему, делает ещё хуже. От-вра-ти-тель-но. Акааши говорил, что эта пустота ощущается как голод, только очень глубокий и почти ничем не заедаемый. Акааши почти никогда вслух не упоминал о том, что не хотел, чтобы Котаро чувствовал даже законную половину того, во что он сам окунался раз за разом, оставаясь наедине с самим собой. Он так долго тянул только потому, что со стороны Котаро лился свет, грели чувства, звучали песни в слоу-мо и пахло весной. Акааши не хотел разделять это чувство с Бокуто. Оно должно было оставаться только с ним. Акааши хотел, чтобы Бокуто не ощущал на себе этого тяжёлого груза из его эмоций. Акааши желал облегчить участь Котаро в лице себя, потому что знал: тот заслуживает только счастья. Акааши считал, что сам счастья принести не сможет никому, даже своему соулмейту, хотя, казалось бы, что может быть проще. Всё, что Акааши готов был отдать Бокуто, – это любовь. Но он был уверен, что её недостаточно, её слишком мало по сравнению с тем, что Котаро получал в придачу к ней. Бокуто сохраняет это чувство в себе, потому что оно служит самым ярким напоминанием о существовании в его жизни такого человека, как Акааши Кейджи. Бокуто натыкается на это чувство каждый раз, когда замолкает дольше, чем на минуту. И оно ему по-больному нравится. Он должен, но он этого чувства не боится. Он вообще ничего не боится. Бокуто даже пытаться не хочет это чувство чем-то перебить. Бокуто никогда не наблюдал за собой привычки примерять на себя чужой характер. Чужие движения. Чужую речь. Чужое-чужое-чужое В общем, сейчас любые прикосновения кажутся ему непростительно чужими. Бокуто вообще не из тех людей, которые будут думать о том, какие они, их место в обществе, что, зачем и почему. Это всё не его привычки. Раньше они принадлежали не ему. Но это то, что он хочет в себе сохранить на долгое время, на терпеливое ожидание пробуждения Акааши, и рассчитывает, конечно, Бокуто на всю свою жизнь вперёд, и ни капли не жалеет. Акааши говорил, что, скорее всего, случится это, когда будет нестерпимо – и потом долго винил себя за то, что вообще позволил себе так говорить в лицо Бокуто – когда станет так невыносимо, что желание об облегчении обязательно исполнится, причём с огромной вероятностью навсегда. Навсегда никакой боли. И навсегда никаких чувств. Потому что их любовь остановится вместе с сердцем Акааши. Потому что их "вместе" растворится в последнем выдохе Акааши. Потому что их "мы" прекратит своё существование, и никакого "их" больше не будет. Акааши был прав, когда говорил это своё "скорее всего". Как всегда, проницателен до жути. Бокуто приходит в больницу всякий раз, когда в голове всплывает вопрос «А что дальше?». Приходит и сидит рядом с Кейджи, глушит эмоции в писке кардиомонитора, в белом цвете палаты, в холодных железных ножках мебели. Переплетает слабые пальцы, каждый раз без исключений надеясь, что его руку вот-вот сожмут в каком-нибудь просящем жесте в ответ на прикосновения, и ни разу ещё он не дождался этого. Даже так Кейджи остаётся в чём-то идеальным: его пульс неизменен с интервалом ровно в две секунды, под веками не двигаются глаза, не дрожат ресницы. Бокуто снова садится у кровати, привычно кладёт на колени прохладную руку и невесомо гладит, закрыв глаза. Когда не видишь, вера возрастает на несколько процентов, Бокуто проверял. Он верил до невозможного бескрайне и со стороны, наверное, выглядел так, будто в нём жизни и надежды хватит на двоих с головой, но про себя он повторял: «Это в последний», а потом опять приходил, садился и терпеливо ждал пробуждения того, о ком все говорили: «Не жилец» и «Безнадёжный». Воспоминания об Акааши – они бесценны. И потому, что Бокуто их ни на что не променяет, и потому, что никто не имеет права устанавливать на них цену. Бокуто бы забыл многое. Чертовски огромное число воспоминаний, стоящих в очереди на немедленное уничтожение, существует в нём, но даже их количество не способно вытеснить из головы память о Кейджи. Бокуто думает о том, что ему не хватает громкости, чтобы заявить каждому человеку в радиусе трёх километров о том, что где-то в нём дотлевают последние силы. Раньше достаточно было просто мельком глянуть на Акааши и ещё раз убедиться в том, что тот понимает. Он не знает, как справляться одновременно с желанием всем показать, насколько ему тяжело, и со стремлением сохранить это глубоко внутри своего сердца, чтобы не видеть жалости в чужих глазах. Даже не потому, что он ненавидит её, просто не того люди собираются жалеть. Просто не к кому больше подойти и сказать "сочувствую". «Вы не можете сочувствовать. Вы не можете сейчас чувствовать то же самое, что и я» – думает Котаро, когда в команде узнают о том, что Акааши может больше не прийти. Вы не видели его тогда, когда он искренне смеялся, когда он неуклюже танцевал, зацепляя руками шторы, а ногами стулья, когда он плакал, сгорбившись над раковиной, и когда забирал одеяло без спроса, смотря так возмущённо, словно это у него его отбирают. Вы не чувствовали, как он дрожит под боком от страха, как он щекотно водит самыми кончиками холодных пальцев по щекам, как он дышит на ухо и сильнее сжимает объятия. Вы даже не представляете, как сильно я сейчас скучаю. Скучаю и понимаю, что делаю это очень-очень зря. Скучание за кем-то подразумевает под собой веру в возвращение, еле-еле сверкающую искорку надежды на встречу, которая однажды произойдёт, осознание, что где-то далеко есть человек, который тоже ждёт тебя. А, со слов докторов, у нас так не будет. Я испытываю неправильную тоску по человеку, которого потенциально больше нет. Я бы хотел никогда не знать, что он чувствовал в тот самый момент, когда это произошло. Вопреки одному из сильнейших страхов Акааши, мне бы хотелось, чтобы это случилось во время сна, и последним, что показало бы ему его холоднеющее сознание, был бы какой-нибудь хороший сон.

***

О Господи, о Господи, о Господи! Как же сильно Бокуто не хватало этого колючего чувства лёгкой тревоги под боком. Такого родного. Он пропускает тренировку, да и вообще все дела, которые были запланированы на этот день. Какие вообще могут быть занятия, когда внутри у него расползаются долгожданные чувства другого человека. Он тянет время, он не отвечает на звонки, он покачивается в вагоне метро у самых дверей, чтобы вылететь прямиком к больнице и сразу по лестнице, рефлекторно разбираясь с халатом на своих плечах. За чёртовой дверью его ожидает внезапно оживший источник всех тех чувств, которые Бокуто растратил в пути к этому моменту. В нём слышатся тревога, удивление, сладкая и крохотная радость, а потом снова лёгкий страх. Страшно и в ответ, но Бокуто должен быть из них двоих тем, кто повернёт ручку и вольётся в помещение, ожидая увидеть там что угодно, кого угодно и в каком угодно состоянии. Акааши сидит неподвижно, смотрит на руки и зачем-то вслух сипит: – Прости. Он сам не знает, за что раскаивается: то ли за то, что у него не вышло довести дело до конца, то ли за сам поступок. Он выглядит спокойно, как, в общем-то, и всегда, только бледнее, тише, суше и чутка меньше. Котаро знает, что это не так. Бокуто отрицательно мотает головой и неразборчиво шепчет, прижимая тёмную голову к своей груди, гладит по лбу и щекам, но старается не налегать. Акааши выглядит так, будто хрустальный. Бокуто таким его ощущает.

***

– Я ещё и курил – Ты что?!