Father and Flame || Отец и Пламя

      Минули века с тех пор, когда Полый в последний раз танцевал вальс. Прежде он редко посещал балы в Белом Дворце или ещё где-либо; ещё реже его приглашали потанцевать. Обычно всё случалось по просьбе отца или матери, желавших, чтобы Полый продемонстрировал своё мастерство.       Левая нога вперёд, правая в сторону — и вместе. Затем наоборот: правая нога назад, левая в сторону — снова вместе. Спина прямая, рука поддерживает партнёра за спину. Старинный танец, который Полый знает так же хорошо, как и все боевые приемы, когда-то изученные благодаря учителям.       Гримм успешно поспевает за ритмом, шаг за шагом; он почти прыгает в объятия Полого, когда тот поднимает и кружит его, и все златые украшения чудесным образом не цепляются за белые доспехи. Гримм танцует, будто выступает на сцене или участвует в бою — безупречно, красиво и крайне самоуверенно.       Он больше, чем просто способный партнер; должно быть, лучший из тех, с кем Полому изредка да приходилось танцевать. Всё же, будь у их вальса зрители, именно Гримм приковал бы к себе взгляды толпы, а не Полый — этот бог хаотичного кошмарного пламени привлекает к себе внимание, и отнюдь не золотыми кольцами да браслетами. Нет, вовсе нет, — то взгляд с адским пламенем, то грация хищника, то негласное обещание, что он поглотит сердце каждого, кто посмеет засмотреться — и они останутся благодарны за предоставленную возможность.       Несмотря на то, что именно Полый ведёт их в вальсе, его не покидает гнетущее ощущение, что он — всего лишь дополнение к его великой работе. Точно такое же дополнение, как и диадема, сияющая на висках. И тогда получается, что его нынешнее положение ничем не отличается от онного в Белом Дворце. Для одного бога он был оружием, для другого — украшением.       Но почему то, что было честью для отца и матери, ощущается унижением подле Гримма? В одно мгновение Полый вдруг осознаёт, что никакой разницы нет. Быть украшением или быть оружием — в конечном счёте это одно и то же. Ни в одном из вариантов он не был личностью вовсе.       — Где ты научился так танцевать?       Вопрос Гримма вырывает его из размышлений. Полый озадаченно склоняет голову набок.       — Нет, правда, мне очень любопытно, — продолжает он. — Я сомневаюсь, что важно уметь танцевать вальс и знать прочие придворные изыски тому, что учился быть живым сосудом для богини, — Гримм усмехается и подмигивает. — Даже если этот сосуд ни много ни мало, но принц.       — Я обучался этому, потому что того желал мой господин, — просто отвечает Полый. Получив в ответ крайне невозмутимое и не впечатлённое выражение лица, он фыркает и неохотно продолжает: — Цель, для которой я был создан, была необычной, и потому моё образование было таким же. Мой господин хотел, чтобы я преуспел во всём, что он считал достойным. Я обучался фехтованию, магии, медитации и даже «придворным изыскам», как ты выразился. Я его… я был его рыцарем. Не просто стражником или слугой, но чем-то большим и в то же время средним между этими двумя понятиями. Невежество или грубость к его подданным омрачили бы меня, а значит, и его.       — Но со мной ты не осторожничаешь, — Гримм закатывает глаза и нетерпеливо качает головой. — Кроме того, я спросил, где ты научился танцевать, а не почему.       — Удивительно, что ты не знаешь этого, учитывая, как свободно ты шастаешь по моим грёзам и воспоминаниям.       Когда стихает песня и заканчивается первый куплет, Полый останавливается. Гримм, всё такой же вежливый и учтивый партнёр в вальсе, тоже останавливается. Полый молчит какое-то время, поглощённый мыслями. Лишь когда начинается следующая песня, а ноги двигаются сами собой в такт музыки, он продолжает свой рассказ.       — Леди Зе’мэр была моей наставницей в подобного рода вещах, — говорит он чуть тише, предаваясь воспоминаниям. — Полагаю, это даже иронично, ведь из пяти Великих Рыцарей именно она проводила меньше всего времени в Белом Дворце. Её всегда называли образцом безмятежности и грации, её превозносили как самого прекрасного рыцаря из всех.       Вопреки самому себе, Полый не может скрыть в тоне своего голосе нежность по отношению к ней.       — Но я, пожалуй, хорошо помню её за доброту и терпение. Она всегда говорила мягко и спокойно, даже когда указывала на мои ошибки касательно этикета или движений в танце. Я с нетерпением ждал занятий с ней почти так же, как ждал занятий с отцом.       — Понятно, — задумчиво бормочет Гримм, и в его голосе слышится насмешка. — Ты говоришь о ней, как о старой дорогой подруге. Или может даже… как о давней возлюбленной?       — Ничего подобного! — слишком быстро возражает Полый. Он чувствует, как жар быстро приливает к его щекам, и трясёт головой. — Она была намного старше меня, но даже если бы мы были ровесниками, я никогда не был в её вкусе. К тому же… лишь две вещи могли по-настоящему владеть её сердцем: долг перед её господином и королевством, и её возлюбленная Немено-о, — вздыхает Полый. — Когда у неё отобрали второе, лишь в первом она находила смысл жизни. Надеюсь, в конце концов она сумела обрести покой…       В этот момент они отстраняются друг от друга, и только сцепленные руки не позволяют им отойти далеко друг от друга. Но в момент, когда им нужно было снова сблизиться, чтобы продолжить вальсировать, Гримм придаёт своему шагу чуть больше импульса. Он разворачивается и, когда останавливается, то оказывается прижат спиной к груди Полого.       Из-за этого Полый чувствует, как напрягается его собственная спина, и он пытается не споткнуться как из-за неожиданности, так и от навалившегося на него Гримма. Ноги слабеют и едва не предают, когда маэстро труппы подносит их всё ещё сцепленные руки к своим губам. Не целует, лишь прижимает к своему лицу и прикрывает глаза. Слишком медленно и нежно для бога он трётся носом о тыльную сторону ладони Полого.       — Я не стал бы слишком сильно по ней скорбеть. Любовь делает дураками всех — и богов, и смертных.       Гримм практически мурлычет, и звук отдается эхом в оболочке Полого. Он будто прокатывается по руке и оседает в груди. Полый старается игнорировать то, как быстро вдруг забилось его сердце.       — Это одновременно и благословление, и проклятье, — продолжает Гримм, — и не всем удалось испытать его при жизни. Будь у неё возможность заново прожить свою жизнь, я не думаю, что она что-то бы в ней изменила.       — И… — Полому требуется вся имеющаяся у него сила воли, чтобы не вздрогнуть, когда Гримм прикасается к его запястью. — И как ты можешь быть в этом так уверен? Мне как-то не верится, что вы двое много общались.       — Хм, ты весьма остёр на язык, когда хочешь, — смеётся Гримм. — Не только ты наблюдал за маленьким призраком во время его путешествия, хотя мои наблюдения не столь обширны, как твои. Моя родня регулярно докладывала мне, где он находится и как поживает мой сын. Больше всего, несомненно, им нравилось рассказывать ту историю, в которой маленький призрак пытался донести капризный кусочек флоры из пристанища твоей наставницы до могилы её возлюбленной.       Его вишнёво-красные глаза почти буквально искрятся весельем, когда он поднимает взгляд на Полого.       — «Пытался» — ключевое слово. Ему потребовалось четыреста двадцать попыток, прежде чем преуспеть.       Гримм профессионально принимает огорчённый вид и продолжает:       — Конечно, мой сын испортил ему двести двадцать четыре попытки. Видишь ли, тогда у него только-только прорезались зубки, и он был полон решимости точить свои маленькие клыки обо всё и вся. Включая довольно… взрывных обитателей Туманного Каньона.       — В это легко поверить. Удивительно даже, как он не похоронил его в тех пещерах, — Полый качает головой и снова разворачивает Гримма лицом к себе. Они снова кружатся в танце. — Он, безусловно, твой сын.       — Ты говоришь так, будто это преступление.       — Твоё существование — уже преступление.       — Твоя сестра, вне всяких сомнений, оказала на тебя влияние, — произносит Гримм со вздохом. — Знаешь, для разнообразия ты мог бы быть и повежливее, это ничуть тебе не навредит. Неужели ты мне не доверяешь? Мне казалось, я уже доказал свои добрые намерения.       — Моё терпение — это не полное доверие тебе, не путай, — возражает Полый, немного отстранившись и покружив Гримма в пируэте. — Ты уже сказал о причинах, по которым помогаешь мне; что за твоей добротой скрывается эгоизм. Уж извини, если я не готов ослабить бдительность, особенно когда дело касается тебя.       — Вполне справедливо, мой друг, и ты был бы глупцом, если бы даже во сне не следил за мной или за моей роднёй, — он легонько ухмыляется уголками губ. — Но эта ярая ненависть, ярая враждебность, направленная только на меня… Это всё ещё сбивает с толку.       — Интересно, почему. Ведь никогда же высшие существа, подобные тебе, не пытались завладеть землями моих отца и матери. А смертные никогда не страдали из-за этой борьбы. Такие, как ты, готовы даже кости Халлоунеста обглодать, пока от города ничего не останется. Ты ведь не думал, что я забыл, как был зачат твой сын?       — Если ты ждёшь извинений за то, кто я есть по природе своей, то ты их не дождёшься. Боги должны есть, как и смертные, и даже нам не чуждо желание иметь потомство. Разве ты станешь винить меня за такие желания, за мои потребности? Весьма лицемерно, знаешь ли, ведь твой род повинен в тех же грехах, что и я, — Гримм бросает в его сторону проницательный взгляд. — И ты ещё станешь обвинять моего сына в обстоятельствах его рождения?       Полый откидывает голову назад. На мгновение мысли теряются, но лишь на мгновение. Что-то внезапно и очень гневно обжигает грудь. Да как он смеет?       — Мы говорим о тебе, а не о твоём сыне или о моей родне, — предупреждающе отвечает Полый.       Он кружит Гримма, и они оказываются прижаты друг к другу грудью. Глаза Полого сужаются, когда он смотрит на бога сверху вниз, и усиливает хватку.       — Не используй мою родню против меня, даже в шутку. Если ты дорожишь своей безопасностью, то не испытывай моё терпение, Король Кошмаров.       В этот раз он молчит ошеломлённо. Его рот слегка приоткрыт, пока он смотрит на смертное существо. Полому кажется, что он даже замечает лёгкий румянец на его бледном лице. Но удостовериться в этом он не успевает, ведь мгновение ступора проходит, и почти так же быстро, как пламя поглощает собой мир, Гримм выскальзывает из объятий Полого, не встретив никакого сопротивления.       Музыка стихает, будто невидимые музыканты сбежали вместе с игривым настроением Гримма. Он бросает на Полого взгляд через плечо, а затем, зарычав, уходит, направившись прямиком ко дверям в дальнем конце бального зала, ведущим на балкон. Всё ещё чувствуя гнев, Полый следует за ним по пятам.       — Ну? Неужели тебе нечего сказать в своё оправдание? — бросает он ему вослед.       — Если бы мне было что сказать, я бы сказал!       — Если просто слов подобрать не можешь, то начни с извинений!       — Я уже сказал, что не стану извиняться за свою природу, — с рыком отвечает Гримм и выходит на балкон. Мёртвой хваткой он вцепляется в балюстраду, многозначительно глядя на затуманенную территорию вокруг Белого Дворца.       — Я не об этом, тупой ты поджигатель, — говорит ему Полый в его же манере, когда встаёт рядом. — Тебе, может, и весело подшучивать надо мной, но мне это не нравится. Ты говоришь, что хочешь помочь, но всегда принижаешь или оскорбляешь меня при любой возможности. Я…       Гнев улетучивается, уступив усталости, и Полый прислоняется к перилам.       — Я не знаю, чего ты пытаешься добиться своими подколами, но к своей цели ты ближе явно не станешь.       Разговор снова заходит в тупик. Полый выпрямляется и резко разворачивается, направившись к двери. Что ж, если он откажется как минимум извиниться, то Полый не обязан оставаться из-за его упрямой гордыми и молчания. Однако он не успевает сделать и шага, когда слышит голос позади.       — …Мне жаль, Полый.       Эти слова привлекают его внимание. Когда Полый переводит свой взгляд на Гримма, тот всё ещё избегает смотреть на рыцаря. Вместо этого он рассматривает, по-видимому, очень интересную трещину в каменной стене перед ним.       — Что? — глупо спрашивает Полый, не поверив услышанному.       — Я сказал, что мне жаль! — яростно шипит Гримм, и пламя вырывается из уголков его рта, когда он дёргает головой в его сторону. — Есть… много вещей, которые я намерен сделать в рамках нашей сделки, но ранить тебя я не хотел. И по крайней мере за это я прошу прощения.       Вау. Это неожиданно.       — Я принимаю извинение, — отвечает Полый, кое-как собравшись с духом после услышанных слов. — В свою очередь, я приношу извинения за свои резкие слова. Но это не значит… — он поднимает руки, когда Гримм внезапно поворачивается к нему, — …что я буду безоговорочно тебе доверять, да и вряд ли я когда-нибудь смогу. Но до сих пор ты был более или менее верен своему слову, а добросовестность заслуживает добросовестности в ответ. И поэтому я хочу заключить с тобой сделку, Гримм. Если мы хотим… — Полый делает неопределённый взмах рукой в воздухе, — …закончить нашу работу, как бы ты её ни называл, нужно что-то менять. Больше никаких подколов и оскорблений с обеих сторон, ни скрытых, ни явных, за исключением случаев, когда кто-то из нас первым нарушит перемирие.       Удивительно, но Полый говорит совершенно искренне. Он протягивает руку, и Гримм молча смотрит на неё, а затем и на рыцаря.       — Ты принимаешь мои извинения и условия сделки, Король Кошмаров? — спрашивает Полый.       Гримм продолжает смотреть на него. Неотрывно, долго. Полому стоит больших усилий не рассмеяться, видя в алых глазах напротив тщеславие и гордость. Его забавляет то, как бог борется с собственными чувствами, из-за чего на его лице появляется странная гримаса.       Наконец он протягивает руку в ответ.       — Принимаю, — выдавливает из себя Гримм, но Полому достаточно и этого. Маэстро труппы бросает на него ещё один задумчивый взгляд. — Однако твои слова о моём сыне я запомню, — раздражённо рычит он, свободной рукой разглаживая край плаща.       — В этот раз, и только в этот раз, я назову тебя дураком, — говорит Полый столь же раздражённо, когда они расцепляют свои руки. — Я люблю Гриммчайлда как родного. Иначе почему, ты думаешь, мне стало обидно, когда ты использовал его, чтобы извратить мои слова? В конце концов…       Полый не может скрыть самодовольства в голосе, когда делает короткую паузу, а затем продолжает:       — …Не ты ли сказал, что «ни один ребёнок не должен нести на себе грехи своего отца»? Или я ошибаюсь?       Гримм снова оборачивается и глупо смотрит на него. Румянец, словно тлеющие угли, выступает на бледных щеках, и он слегка дуется, на мгновение став копией Гриммчайлда, который в порыве истерики готов извергнуть столп пламени.       — Не забывай о сделке, Полый, — шипит Гримм. — Если будешь использовать мои слова против меня же, тебе несдобровать.       — Справедливо, — уже мягче отвечает Полый. — К тому же, полагаю, у нас ещё есть незаконченное дело, верно?       — Верно, — соглашается Гримм. — Но, как бы меня ни радовала твоя готовность приступить к работе, я думаю, сейчас не самое подходящее время, — он вздыхает и пожимает плечами. — Контроль и самообладание очень важны при исцелении чужого разума. Каким бы прекрасным ни был этот вечер и твоё общество, я сейчас не в том настроении, чтобы приступить к работе. Поэтому будет лучше, если мы расстанемся сейчас, иначе я могу непреднамеренно причинить тебе ещё больше боли.       Гримм усмехается, одарив Полого широкой улыбкой.       — Так что радуйся. Тебе не придётся снова побывать в желудке задумчивого чревня.       — Я… Спасибо? — отвечает Полый, застыв на месте не то от неожиданности, не то от облегчения, что ему не придётся сегодня ночью переживать ещё одну травму.       — Я всегда рад твоему обществу, — говорит Гримм, взяв Полого за руку и коротко поцеловав тыльную сторону ладони, — и ты очень талантливый танцор. Самый способный партнёр из всех, что у меня были, если честно.       Гримм кланяется, и его драгоценности мерцают так же ярко, как и его взгляд.       — Больше никаких грёз, Полый. Спокойной ночи.       Фигура Гримма растворяется, будто туман, и вскоре пейзаж Грёз тоже начинает рассеиваться. Полый нежно касается пальцами того места, которое поцеловал Гримм, и он чувствует тепло даже после его ухода.       — Спокойной ночи, Гримм, — шепчет Полый в тишине, погружаясь в забытье.