Иуда

Чимин молчит. Эти слова ощущаются больнее, чем вжатое в висок дуло пистолета. Больнее любых оскорблений. Но Чимин знает, что заслужил это. Чудо, что он еще жив. Но если жив, это значит только одно: Юнги все-таки любит. Что бы ни говорил. — Это не так, Юнги. Я не врал тебе, когда говорил о себе, — тихо начинает Чимин, разглядывая обивку дивана, не в силах поднять глаза на мужчину. — Да что ты? — хмыкает тот. — Невинный маленький Чимин. Тебя хоть так зовут? — Так, — все так же тихо отвечает Чимин. — Я расскажу тебе все с самого начала, хорошо? — Да пошел ты нахуй, Чимин. Я не хочу тебя слушать. Знаешь, чего я хочу? Разбить тебе лицо и навсегда забыть о твоем существовании. Я всегда сдерживаю свое слово. Я обещал убить тебя, если узнаю, что ты крыса. Но что я сделал? Нихуя. Ты лживая мерзкая тварь, Чимин, и меня тошнит от тебя, но я все еще остаюсь тут и слушаю твой пиздеж. Чимину больно слышать это, все внутри сжимается и переворачивается, но он не позволяет себе плакать, потому что знает, что заслужил это. Каждое слово. Лучше бы Юнги избил его. Лучше бы застрелил, в самом деле, только бы не смотрел так, словно Чимин его уничтожил. Но ведь он и правда сделал это. Слишком поздно опомнился. Так и не нашел в себе силы во всем признаться. Все думал, что как-то все само наладится, но нет. — Я… это самая большая ошибка в моей жизни… — шепчет Чимин, кусая щеку изнутри до крови, чтобы сдержать всхлипы. — Я потеряю тебя не из-за вируса или пули, а потому что сам виноват… — Заткнись, блять, и оставь свои сопли при себе, — отрезает Юнги, — вставая на ноги и направляясь на кухню, чтобы взять там бутылку виски и налить в стакан для себя. Впрочем, он все-таки наливает два стакана и ставит второй перед Чимином. — Я отвезу тебя к старшим, — сообщает Юнги. — Сдам им крысу. И пусть сами разбираются, что с тобой делать. Я умываю руки. — Выслушай меня! — выкрикивает Чимин, залпом выпивая стакан и вскакивая с дивана, становясь перед Юнги. — Пожалуйста, просто послушай. Попробуй понять меня. Дай нам время все исправить. Клянусь, я больше никогда и ни за что тебе не совру, просто давай проведем тут еще одну ночь? Просто проведи ночь со всей информацией, что я тебе дам, а потом принимай решение! — Боишься? — выплевывает Юнги, усмехаясь. Он отставляет пустой стакан и спокойно наливает еще. — Чего боишься? Что тебя грохнут? Или что будут пытать? Пустят по кругу? Крысы всегда пугаются, если их прижать к стенке. Что ты пытаешься сделать, Чимин? Что? Юнги впивается пальцами в запястье Чимина и рывком притягивает его к себе, сжимая подбородок, сдавливая гладкую кожу до белых пятен. — Хочешь заговорить меня? Соблазнить? Чтобы я снова тебе поверил и ты смог наебать меня еще больше? Чтобы я выложил тебе все до последней капли? Есть еще что-то, что ты можешь из меня выжать? — холодно цедит Юнги, сжимая пальцами нежную кожу. — Мне больно, Юнги, — сдавленно шепчет Чимин, чувствуя обжигающую влагу в уголках глаз. — Это неправда. Я просто не хочу, чтобы ты натворил чего-то сгоряча. — Больно? Мне тоже больно. — Юнги… — Чимин боится даже дышать, но не отрывает взгляда от Юнги, пытаясь рассмотреть в помутненных от алкоголя и ярости глазах того человека, что поднимал его на руки, зацеловывая при каждой удобной возможности. Кто называл его котенком, ребенком, деткой и еще миллионом других прозвищ. Кто говорил, что хочет состариться с ним. Что снова хочет жить. Чимин испортил все. Разрушил любимого человека до основания. Юнги смотрит в глаза Чимина несколько долгих секунд, переводит взгляд на губы, а затем кривится так, словно перед ним дохлое насекомое. — Отвали от меня. Мы едем к старшим, — отрезает Юнги и отталкивает Чимина, направляясь к выходу. Юнги неплохо водит даже выпившим, но сейчас он так взбешен, что то и дело виляет на дороге. Чимин ревет в три ручья, потому что дома осталась Чимми, которую он, вероятно, больше не увидит. Потому что все кончено. И Юнги больше ничего к нему не чувствует. Лучше бы убил, в самом деле, чем вез к мафии. Что там может ждать Чимина? Страшно представить. Боссы, как и все другие, живут в подвалах, но их оборудованы куда лучше. На Чимина облизывается каждый, кому не лень, пока они идут по коридорам к кабинету Намджуна, и Юнги чувствует себя… никак. Он запретил себе чувствовать. Он знает, что будет после: он покончит со всем этим. Не сделал этого при Чимине, так сделает после. Он больше не чувствует, что может жить дальше. Намджун встречает их в кабинете без картинных разворотов кресла, без сигары или еще чего. Он выглядит уставшим и встревоженным, смотрит сначала на Юнги, а затем переводит взгляд на Чимина и вскидывает брови. — Пак? — удивленно спрашивает он, вскидывая брови. — Намджун-ши? — так же шокирован переспрашивает Чимин, не веря собственным глазам. — Как… как ты здесь оказался? Мы были уверены, что ты погиб! Твои родители заставили меня прошерстить весь город, но я и предположить не мог… где ты нашел его, Юнги? — Пусть сам расскажет, — Юнги равнодушно пожимает плечами, несмотря на то, что внутри что-то неприятно движется. Выходит, про Намджуна все-таки не было ложью? Это не совпадение? Они действительно… были соседями? Но какого черта? Может быть, стоило его выслушать? Нет. Ложь — это ложь. И Чимин сам признал, что виноват. Дальше пускай сам Намджун решает, как именно ему поступать с крысой, раз уж он с ним знаком. — Когда все это началось, — тихо говорит Чимин, — я жил с соседями. Вы помните их, Намджун-ши. Семейство Чон. Они оба умерли от вируса. Намджун поджимает губы и кивает. — И я не знал, что мне делать. Тогда приехал этот мужчина… Минхо. Во всяком случае, так он представился. Он сказал, что сможет отправить меня к родителям, если я помогу ему. Рассказал о мафии. Сказал, что я должен помочь ему раскрыть их. Что они поступают плохо, что участвовали в создании вируса, что хотят убивать и грабить, захватить власть… И он сказал мне, что делать. Чимин присаживается в кресло, когда Намджун кивает ему. — Он привез меня на точку, охраняемую Юнги-ши, и сказал ждать. Это было рискованно, но он считал, что у меня получится. Я должен был просто узнать информацию и передать ее ему в нужный момент. Это было… сегодня утром. Он дал мне это время на то, чтобы я выяснил все имена, места обитания, как можно больше. И сегодня я должен был пойти к нему и рассказать обо всем, а он бы отправил меня к родителям. И я… я вышел из дома Юнги… господина Мин, — осторожно исправляется Чимин, сжимая пальцами колени. — Почти дошел туда, но понял, что не могу. Что это уже не так важно. Пусть родители остаются там, а я буду здесь. Я хотел остаться с Юнги. И я решил, что вернусь и расскажу ему все, но он… он, — Чимин всхлипывает и быстро кусает себя за щеку, чтобы успокоиться. — Все было так хорошо, что я не мог найти в себе силы заговорить. Решил, что можно подождать еще немного. Мне было страшно. Я боялся его реакции и тянул. Но Юнги увидел иголку в шерсти моей кошки и… и все. И он привез меня к вам. Клянусь, я не стал бы ничего рассказывать, сегодня я принял для себя решение. Юнги, — Чимин поворачивается к стоящему у стены мужчине, — я выбрал тебя. Выбрал нас. И я ничего не сделал, просто не нашел в себе сил сказать тебе об этом. — Но ты думал. Еще с утра, когда я уходил на дежурство, ты думал о том, что пойдешь туда, и ты пошел. Струсил в последний момент? Понял, что со мной безопаснее, чем с каким-то мутным уебком? Браво, Чимин, ты умнее, чем я думал. Чимин не говорит ничего, потому что ему нечего сказать. Он трус и он заплатил за свою трусость. Он должен был сказать все Юнги. Если не сразу, то после первого поцелуя. Если не после первого поцелуя, то после секса. У него было столько возможностей, но он молчал и продолжал колебаться. Юнги долго не доверял ему, а он не доверял Юнги до последнего. Уже влюбился, а все еще вынашивал план сбежать, хоть и понимал, что после этого Юнги в живых не оставят. И даже если в последний момент он все-таки принял правильное решение, это было слишком поздно. — Я просто надеюсь, что когда-нибудь ты сможешь меня простить, — тихо говорит Чимин, не поднимая головы. — Что ж, голубки, я могу сказать только то, что вы оба проебались и очень серьезно. Ты, Чимин, оказался крысой, и с ними разговор у мафии короток. Ты, Юнги, скрывал крысу у себя дома. И даже если ты не знал в тот момент, что он крыса, ты все равно никому не сказал. Завел себе игрушку и не хотел делиться? Не слишком красиво с твоей стороны, в самом деле. Намджун говорит спокойно, но холодно, и от этого тона ползут мурашки по спине и у Чимина, и у Юнги. — Мои родители все еще живы, верно? — тихо спрашивает Чимин, решив рискнуть, потому что терять ему было уже нечего. — Вы можете с ними связываться? — Пак, не время задавать вопросы. — Если бы… если бы мы только могли добраться к моим родителям, я мог бы сообщить для вас очень важную информацию. Ее знаю только я. В обмен на наши с Юнги жизни. — Мне не нужны твои подачки, — рычит Юнги. — Заткнись, — перебивает его Чимин. — Намджун-ши, вы знаете, кто такой Ким Сокджин, верно? Намджун замирает, буквально каменеет, ошарашено глядя на Чимина. — Не смей, Пак… даже не вздумай. Мой милый Джин, мой ангел… — Не спешите хоронить его, господин. Джин жив, Намджун-ши. И если мы с Юнги окажемся на материке, живы и невредимы, я обещаю дать вам его координаты. Это единственное условие. Верить мне или нет — ваше дело. Но клянусь, никакие пытки не вынудят меня заговорить, у меня только одно условие. — Откуда мне знать, что ты не врешь? — настороженно переспрашивает Намджун, комкая листок бумаги перед собой. — У меня с собой есть наше с ним фото с этого лета. Теперь готовы поговорить?